Я выписался из гостиницы около четырех тридцати дня, заплатив по счету в гриль-баре. Вестибюль был полон народу, и я начал уже нервничать, когда часы показали четверть шестого, а Дафне все еще не появилась.

Я подошел к стойке администратора, и девушка, сидевшая за ней, побледнела.

— Вы не Бойд, — успокоил я ее. — Бойд — это я.

— Мне сказали, что вы выписались час тому назад, — пропищала она, — поэтому и решила, что мне теперь безопасно вернуться к работе.

— Я жду друга, — сказал я. — Меня спрашивал кто-нибудь?

— Никто вас не спрашивал, — ответила она подчеркнуто холодно. — Особенно никто в возрасте от сорока пяти до пятидесяти с проницательными голубыми глазами, седеющими усами и прямой, как штык, спиной. Никто, на ком был бы темный костюм и котелок, даже и не подходил к моей стойке. Поэтому будьте любезны, отойдите!

— Я не могу уйти, пока сюда не придет мой друг, — объяснил я спокойно. — Понимаете?

— Ничего не понимаю! — Она как-то дико посмотрела на меня. — Если в вас осталась хоть капля порядочности, мистер Бойд, вы перестанете сводить меня с ума! Самое лучшее, что вы можете сейчас сделать, это выйти из гостиницы и броситься под первый встречный автобус.

— Послушайте! — раздался голос с ужасным английским акцентом с другого конца стойки. — Мисс… как-вас-там, администратор! Кто-нибудь! Не могли бы вы вызвать мне по пейджеру моего приятеля? Я должна была с ним встретиться здесь, но в этой проклятой суетящейся толпе невозможно никого найти!

Девушка за регистрационной стойкой с явным удовольствием отвернулась от меня.

— Конечно, мадам. Как его имя?

— Мистер Бойд.

— Извините меня, — произнесла вдруг администраторша ослабевшим голосом, быстро отпрянув от стойки. — Мне нужно отлучиться… в дамскую комнату.

Я оглянулся, и достопочтенная Дафне Талбот-Фрит, увидев меня, издала победный клич.

— Я везде искала тебя, Дэнни!

— Рад, что нашла, потому что я уже был готов броситься под автобус.

На ней был желто-зеленый орлоновый свитер и черная кожаная мини-юбка. Грудь украшала серебряная цепь. И, взглянув на нее, я подумал, что в любой момент на своем ревущем мопеде сюда может примчаться Марлон Брандо и заявить, что она принадлежит ему.

— Давай поскорее пойдем, — оглянулась на вход Дафне. — Швейцар сказал, что нельзя припарковывать машину там, где я ее поставила, а я ответила, что он должен сделать с собой, если еще не делает этого. Судя по его гадкому бледному лицу, он занимается этим уже давно. Теперь ты понимаешь, я не хочу, чтобы у него оказалось достаточно времени для вызова полицейского.

— Конечно, пойдем! — пробормотал я.

Из ниоткуда материализовался посыльный и подхватил мой чемодан, вырвав его прямо из моих пальцев. Дафне осторожно выглянула на улицу и, стоя в дверях, поджидала меня, пока я давал служащему на чай.

— Негодяй! — пробормотала она, задыхаясь. — Он все-таки привел полицейского! Посмотри, вон они вдвоем ждут у машины!

— Не волнуйся, Сандра, — спокойно сказал я. — Сейчас все улажу.

— Сандра? — Она уставилась на меня. — Ты уверен, что тебя не переехал автобус?

— Ты — Сандра, — сказал я ей. — Спокойная, застенчивая девушка. И постарайся вести себя соответственно.

Швейцар не сдержал торжествующего вопля, когда увидел, что мы переходим тротуар, направляясь к машине.

— Это она, офицер! Это та, о которой я вам только что говорил!

— Боюсь, что опять происходит то же, что и все время, — печально произнес я. — Для бедной Сандры жизнь становится просто невыносимой!

— Что это вы там бормочете себе под нос? — грубо спросил швейцар. — Это та, которая…

— Вы ошибаетесь, — решительно перебил я, — но это вполне понятная ошибка.

Я сочувственно улыбнулся бесстрастно наблюдавшему за нами констеблю. Он явно был в нерешительности, следует ли ему уже доставать свой блокнот.

— Это как две капли воды похожие близнецы, понимаете, офицер? Одна — дикая и неуправляемая, а другая — вот эта. — Я положил руку на плечо Дафне. — Нежная и скромная. Дикая настаивает на том, чтобы носить такие же платья, как и ее сестра, и получает удовольствие от того, что постоянно крадет ее машину и нарушает общественный порядок.

— А! — Констебль смотрел так, будто я ударил его между глаз.

— Не верю этому! — завопил швейцар. — Это она, та самая, которая заварила всю эту кашу!

— Та, которая, наверное, нагрубила вам… находится в данный момент у стойки администратора и жалуется помощнику управляющего, рассказывая о том, как вы залезли ей под юбку, когда она вылезала из машины, — холодно пояснил я. — Пойдите и убедитесь в этом сами. А когда мы уходили, — продолжал я, — то, судя по лицу помощника управляющего, он начинал ей верить.

— Гнусная ложь! — воскликнул швейцар дрожащим голосом. — Если он в своем уме, то не может этому верить.

— Постой. — Констебль сурово посмотрел на швейцара. — Если она одета так же, как ее сестра, которая стоит здесь, и ты полез той под юбку, то… — лицо его внезапно покраснело, — то это самое непристойное приставание, о котором я когда-либо слышал.

— Вероятно, мне надо пойти и выяснить все самому, — растерянно пробормотал швейцар. — Наш помощник управляющего всегда был тупицей.

— Думаю, мне следует пойти с вами, — сурово проговорил констебль. — Я не допущу неприличных действий персонала. Но… слишком часто люди стали припарковывать машины там, где запрещено. Да и собаки в большинстве случаев бегают без поводков!

Оба, важно вышагивая, направились в вестибюль гостиницы. Я забросил свой чемодан на заднее сиденье маленького спортивного автомобиля, быстро забрался в него, сел рядом с Дафне, которая шлепнулась на место водителя и включила мотор.

— Ты блестяще провел эту операцию, — тепло сказала она. — И я прощаю тебе все те ужасные вещи, которые ты сказал мне вчера по телефону.

— Ты хочешь сказать, все, что я говорил, — неправда?

— Конечно, правда, — отрезала она, — поэтому все и прозвучало так ужасно.

Она снизила скорость и отвела машину от обочины, ища пространство, чтобы протиснуться в один из шести рядов медленно ползущего транспорта.

— А что еще Марвин говорил тебе обо мне? — спросила она, пока мы стояли перед красным светом.

— Не очень-то много. Рассказал, как тебя исключали из лучших пансионов. Вот, кажется, и все, насколько я помню.

— Как я была счастлива, если бы ты знал, когда мой дорогой папочка не смог подыскать для меня новой школы! — Дафне весело рассмеялась. — Он решил тогда, что мне следует сидеть дома, и нанял мне учителя — очень серьезного молодого человека, который собирался стать со временем миссионером. Он всегда жаловался на холод, и вот я совратила его в оранжерее, где температура в течение всего года была около тридцати градусов. Его звали Ричард. На следующее утро у него случился нервный срыв, когда он пытался придумать объяснение моему отцу, каким образом в середине января его лицо и руки оказались покрыты тропической потницей.

— И что же стало с Ричардом дальше?

— Спустя месяц он сбежал в матросы, говорил, что хочет посмотреть мир, но мне кажется, он хотел спастись от женщин, особенно от меня.

— А что же произошло с тобой?

— Папа махнул рукой на мое образование, а я после всего этого просто осталась одна. Ужасно скучала. Отец почти все время отсутствовал, и я торчала дома с пожилой теткой — старой девой. Спустя шесть месяцев он привез однажды к нам домой на уик-энд французского посла. Я ждала их на день позже. Тетка была нездорова и лежала в постели. Мне показалось, что наступило время, чтобы вырваться на волю. Когда они приехали, папочка повел гостя показать ему свою гордость и радость — оранжерею. Он открыл дверь и застал меня там с двумя парнями из деревни: мы голышом играли в жмурки…

— И как же прореагировал на это французский посол?

— Насколько я помню, на его лице застыло выражение задумчивости. Мне кажется, он с удовольствием присоединился бы к нашей игре, французы ведь цивилизованная нация… Но это послужило последней каплей, и произошел окончательный разрыв между мной и отцом. Спустя несколько дней папа отправил меня к своим старым друзьям в Америку. Я пробыла у Ван Халсденов в штате Мэриленд восемь месяцев, и мне нравилась каждая минута моего пребывания там.

— Там ты и встретилась с Чарли Ван Халсденом?

— Он считал себя моим кавалером. — Голос ее потеплел. — Мне было весело с ним, мы много шутили, смеялись, потому что ему было около тридцати пяти, а мне всего восемнадцать лет. Он обращался со мной как с младшей сестренкой. Так было вначале, но скоро я изменила все.

— Что, и его затащила в оранжерею?

— Знаешь, Дэнни Бойд, временами я тебя просто ненавижу. Все было вовсе не так. У нас были очень нежные отношения. Я была в него безумно влюблена, а он считал, что слишком стар для меня, любил меня держать за руку, целовать… Я была, наверное, гораздо более опытной в сексуальном отношении, чем он, но как было чудесно чувствовать, что с тобой обращаются как с застенчивой, невинной девушкой. — Она притворно вздохнула: — Ах, вернуть бы свои восемнадцать лет!

— Он уже пил тогда?

С лица Дафне исчезла улыбка.

— Он совсем не пил до женитьбы на Сорче. Но эта… из-за корыстных соображений может споить любого. Чарли был очень мягким человеком и, знаешь, несколько наивным. Он просто не был достаточно опытен, чтобы справляться с такой искушенной тигрицей, как она, и Сорча его намеренно губила. Я до сих пор думаю, может, он шагнул из этого окна сознательно, потому что не мог выносить подобной жизни.

— А как случилось, что ты опять оказалась в их компании после того, как он женился на Сорче? Мне кажется, ей не должны были нравиться воспоминания о его прошлом, особенно о людях, которые его окружали, и женщинах моложе ее самой, — обо всем, что напоминало бы ему те счастливые дни.

— Ты это говоришь потому, что совсем не знаешь Сорчу, — произнесла она уверенно. — Думаю, она чувствовала, как Чарли относился ко мне, или, может быть, он сам рассказал ей что-нибудь под пьяную руку. Понимаешь, она законченная садистка! Получает удовольствие, когда издевается над людьми, сводит их с ума. Знала ведь, что строжайший кодекс чести, которого придерживается Чарли, не позволил бы ему даже думать о том, чтобы приставать ко мне. И она забавлялась, толкая меня в объятия мужа и наблюдая за его реакцией.

— Полагаю, кража драгоценностей могла стать мелкой местью за смерть Чарли, — проговорил я как бы между прочим. — По крайней мере, это было бы каким-то ответным реальным действием, может быть, принесшим небольшое облегчение тому, кто мстил, переживая за его боль и горе.

— Послушай, почему бы тебе хоть на минуту не заткнуться? — Тон Дафне вдруг стал ледяным. — Если я буду вынуждена слушать и дальше твои возмутительные инсинуации, боюсь, что просто накинусь на тебя!

Я замолчал, и она продолжала вести машину все в том же холодном молчании, наверное, почти в течение целого часа. Мы свернули с главной дороги, и пейзаж стал более оживленным. Стоял великолепный вечер начала лета, и мне все больше нравилась эта поездка по мере того, как городские постройки исчезали из виду и на смену им появлялись узкие сельские просеки, обсаженные высокими деревьями. Машина уже буквально ползла, когда мы выехали на кривую главную улицу деревни.

— Литл-Уидингэм, — провозгласила Дафне, и я неожиданно вздрогнул, услышав ее голос после столь длительного молчания. — Центр нашей деревенской жизни. Говорят, здесь на каждый квадратный фут площади этих домишек рождается больше внебрачных детей, чем в любом другом месте Англии.

— Ты шутишь?

— А может быть, это только так кажется, если послушать местные сплетни, — усмехнулась она.

Проехав еще пару миль и выскочив за деревню, автомобиль свернул с грязной дороги на вполне респектабельную аллею и продолжал двигаться по ней со скоростью не более сорока миль в час.

— А вот и мой величественный дом, — произнесла Дафне как-то легкомысленно. — Так сказать, руины, принадлежавшие моим предкам. Теперь мы находимся на территории поместья Литл-Уидингэм.

Впереди я видел лишь ковер волнистой травы и множество деревьев.

— А какого размера поместье?

— Двести акров. Дом вон там, после следующего подъема.

Роскошная зеленая лужайка размером в акр раскинулась перед элегантным трехэтажным особняком, и лучи вечернего солнца окрашивали обвитый плющом фасад здания мягким золотым сиянием.

— Великолепно! — сказал я. — А сколько лет дому?

— Он построен еще во времена королевы Анны, — произнесла равнодушно Дафне. — Думаю, примерно лет триста назад. Когда я вспоминаю свое детство, проведенное здесь, всякое очарование исчезает. Пока папа наконец не провел в доме центральное отопление, зимы здесь были ужасны. Мне было не особенно уютно тут, когда я болталась совсем одна по четырем громадным гостиным и двадцать одной спальне.

Она остановила машину перед гаражом, который, как мне показалось, мог бы вместить целый флот миниатюрных спортивных автомобилей, и мы вылезли.

— Дворецкий заберет твои вещи, — сказала она. — Приготовься, Дэнни, ко всему этому проклятому ритуалу, когда мы войдем в дом. Экономка миссис Дэнби, семидесятилетняя ревматичка и слепая, как летучая мышь. Ее младшая сестра — повариха и неплохо готовит, но приходится запасаться терпением, так как она не может все делать быстро, как раньше, после того как перенесла операцию. Дворецкий, Эйлинг, молодой человек шестидесяти пяти лет. Прошлым летом я застала его однажды любующимся картиной, написанной маслом неизвестным художником, на которой изображена обнаженная. Она висит над главной лестницей, увидишь сам.

— Звучит забавно, — рискнул заметить я.

— Эйлинг займется тобой, как только мы войдем в дом. — Тон ее стал печален. — Пока я схожу поздороваться с миссис Дэнби и буду ждать минут пятнадцать, пока она не вспомнит, черт побери, кто я такая! Затем вернусь в гостиную, а Эйлинг тем временем приготовит тебе ванну, поднимет наверх твои вещи и распакует их. У тебя будет с ним долгий разговор о том, какой костюм тебе надеть к ужину, затем о ящуре, поразившем местных овец, и о приступах боли в спине, которыми он страдает каждое лето с тех пор, как упал с лошади, когда ему было восемь лет. — Она коротко и невесело рассмеялась. — Если нам повезет, то через час нам принесут выпить перед ужином, не принимая во внимание, что я захочу выпить еще и до того, одна. Ужин будет где-то около полуночи, и к этому времени мы оба с тобою наберемся порядочно — выпьем не менее чем по четверти пинты.

— Очень разумный порядок, — терпеливо улыбнулся я. — Ты все это придумала сама или заимствовала некоторые остроты из телевизионных комиксов?

— Я просто пыталась предостеречь гостя от неосторожных действий, — пожала плечами Дафне, — но бедный чудак не хочет прислушиваться!

Примерно через полтора часа я на цыпочках спустился по величественной лестнице в главный холл и начал осматривать одну за другой гостиные. Дафне я обнаружил с третьей попытки. В белом платье джерси в греческом стиле на узеньких бретельках, с глубоким вырезом, щедро открывавшим ее великолепную грудь, в мини-юбке, демонстрирующей голые ноги до максимально возможной высоты, она поглощала один за другим приготовленные мартини.

— Полагаю, теперь ты — Елена Троянская?

— А сколько острот почерпнул из телевизионных комиксов детектив Бойд? — ласково спросила она.

— Ты права, — смиренно ответил я.

— Ну как в этом году обстоят дела с ящуром? — Она проглотила подряд три мартини и протянула четвертый бокал мне. — Плохи дела?

— Средне, — передернуло меня. — До настоящего времени я и не знал, что овцы подвержены этой болезни.

— Подожди-подожди, Эйлинг еще перейдет к свиньям! — садистски угрожающе улыбнулась она. — Ты должен помнить, что овец лечат, чтобы защитить тебя.

— Пожалуй, к утру я могу превратиться в вегетарианца, — простонал я.

— У меня есть новость и получше. Повариха свалилась с болями в спине, и я не должна запамятовать — напомнить Эйлингу, чтобы он пригласил женщину из деревни на завтрашний день, пока не приехали остальные. А нам я приготовила простое прекрасное блюдо, оно у меня в спальне. — Глаза ее пытливо посмотрели на меня поверх бокала. — Захвати остальные мартини с собой, Дэнни. Мне не хотелось бы, чтобы они пропали.

Через пару часов я вернулся в гостиную, проглотил несколько новых бокалов и снова отправился наверх. Я крался на цыпочках, причем не потому, что испытывал какое-то чувство вины, а лишь для того, чтобы не наткнуться на дворецкого и не оказаться снова вынужденным слушать лекцию о неприятных аспектах лихорадки у свиней.

— Хайль победителю! — встретила меня возгласом Дафне, когда я закрыл за собой дверь спальни.

Лунный свет проникал сквозь окно и мягко освещал ее обнаженное тело на постели. Я приготовил выпить, и она ласково хохотнула, принимая из моих рук бокал.

— Откуда ты знаешь, что я хорошо приготовил мартини, не попробовав его? — потребовал я ответа.

— Просто подумала, — сонно ответила она, — от учителя к учителю в течение восьми лет. От Ричарда-слабака до Дэнни Львиное Сердце. Похоже, что уже совершила полный оборот.

— Ты мешаешь мне сосредоточиться, — недовольно прошептал я, исследуя очертание ее левой груди указательным пальцем.

— Да ты просто сексуальный маньяк, должна я отметить, — с удовлетворением пробормотала она.

— А разве бывают другие маньяки?

Она оттолкнула мой палец, села и зажгла свет в изголовье кровати.

— Некоторые вещи я люблю делать в темноте, но пить лучше при свете. — Она запустила пальцы в свои рыжевато-русые кудри и состроила гримаску. — Я выгляжу, верно, как кошка, которая сопротивлялась всю прошлую ночь?

— Мне кажется, ты выглядишь прекрасно! — не соврал я.

— Тебе так кажется, потому что ты никогда не смотришь на меня выше моих плеч, даже когда я так замерзаю, — жалобно проговорила она. — Будь добр, дай мне щетку для волос с моего туалетного столика.

— Не вижу ее, — ответил я через пару секунд.

Она нетерпеливо фыркнула:

— Посмотри внимательно, она должна быть там, в кожаной коробке для драгоценностей.

Я открыл коробку и увидел, что щетка действительно лежит там, на куче серег, колец, браслетов и ожерелий. Когда я взял в руки щетку, под ней ярко сверкнула камнями брошь. Я бросил щетку на кровать, а затем извлек брошь из коробки. Три крупных изумруда в филигранной оправе мне были до боли знакомы. Энергичное расчесывание волос, которым занималась до этого мгновения Дафне, внезапно оборвалось, когда я швырнул в нее брошь.

— Когда мы приехали сюда, меня ждала почта, и среди прочего там оказался пакет. — Щетка для волос снова начала медленно двигаться. — Я должна была, наверное, сказать тебе об этом сразу, Дэнни, но мне казалось, что можно подождать до утра. У нас только одна эта ночь для нас двоих в этом доме, и я не хотела тратить ее на игру в детективов.

— Ты сохранила упаковку?

Она взглянула на меня широко раскрытыми от удивления глазами:

— Зачем?

— Ну, чтобы сшить себе бумажные трусы! — прорычал я. — А марка? Какая там была марка?

— Почтовая.

Я закрыл глаза, чтобы она не видела, как в них поднимается кровавая жажда убийства.

— Может быть, марка была заграничной?

— Возможно. Конечно, для иностранца, такого как ты, — холодно заметила она, — марка могла показаться иностранной, но я, будучи англичанкой, горжусь тем, что мне знакомо лицо моего монарха.

— Значит, пакет отправлен откуда-то из Англии?

— Великобритании!

— К чертям! — ответил я. — К чертям вас всех — и Англию, и Британию!

— Вот что случается, когда спишь с паршивыми иностранцами, — горько констатировала Дафне. — Они не уважают не только тебя, но и твою страну.

Внезапный стук в дверь заставил ее буквально подпрыгнуть на кровати.

— Что это такое? — взвизгнула она.

— Это Эйлинг, миледи, — голос дворецкого донесся едва слышно из-за закрытой двери. — Извините, что я беспокою вас, но только что приехала какая-то леди и настаивает, чтобы немедленно вас увидеть.

— Это не иначе как проклятая Аманда Пикок, — злобно прошипела Дафне и снова повысила голос: — Она не леди! Скажи этой суке, пусть ночует в собачьей конуре, вполне подходящее для нее место!

Дворецкий издал вопль ужаса. Дверь широко распахнулась, и на пороге возникла взбешенная брюнетка.

— Ну!.. — Полные губы ее высокомерно изогнулись. — Кажется, это Дэнни Бойд — радость всех горничных, который позволяет укладывать себя в постель при каждом удобном случае?

— Убирайся к дьяволу из моей спальни! — проговорила Дафне низким угрожающим голосом. — Пока я не выцарапала тебе глаза.

— Милая Дафне, — промурлыкала Сорча Ван Халсден, а это была именно она. — Не поправилась ли ты с тех пор, как я в последний раз видела тебя? — Ее нефритовые глаза изучали наготу Дафне внимательно и детально. — И поправилась ты как раз не там, где нужно. Мне кажется, что я даже замечаю небольшую складку вокруг… — Глаза ее внезапно сузились. — Это моя…

Она ринулась вдруг к кровати и выхватила брошь оттуда, где та лежала — между возвышениями бедер Дафне. Затем выпрямилась с нескрываемым выражением торжества на лице.

— Вы этим и занимались, перед тем как я вошла, — делили добычу?