Он это сделал. Он пошел туда. Он не сболтнул лишнего. Он оставался собой. Или, что точнее, оставался собой настолько, насколько был на это способен. Встреча с ней потрясла его. Она мерещилась ему повсюду с тех самых пор, как покинула его дом. Кстати, когда это было? Неделю назад? Всего неделю назад? Невозможно поверить. Но, только увидев ее воочию, он понял, как сильно ему ее не хватает. Как она нужна ему. Как он ее любит. И потому для ее возвращения он пойдет на любые жертвы. Финансовые в том числе. Он вернет ее во что бы то ни стало, и тогда уже не придется придумывать предлоги для того, чтобы оказаться вместе, будь то возвращение его ночной сорочки, или уроки этикета, или ведение бухгалтерии, хотя, возможно, он мог бы воспользоваться ее навыками в этой области, поскольку ему бухгалтерский учет не давался, хоть убей.

– Ваша светлость, добро пожаловать домой. – Томпсон стал еще суровее и неприступнее с тех пор, как Лили так внезапно покинула его дом. Даже его несгибаемый дворецкий попал под ее чары. Что уж говорить о Роуз. У маленькой девочки, разумеется, психика гибче, чем у пожилого дворецкого, но она без конца говорила о мисс Лили, то и дело приводила ее в пример, и этого Маркусу с лихвой хватало, чтобы понимать, как Роуз о ней скучает, даже если сама Роуз этого не понимает.

Маркус не стал затруднять себя поисками другой гувернантки. И даже не планировал этим заниматься до тех пор, пока не претворит в жизнь задуманное. О том, что будет, если его грандиозный план сорвется, он не осмеливался думать.

– Чай в библиотеку, – распорядился Маркус, передавая дворецкому шляпу и пальто, все еще влажные от прогулки под дождем.

– Слушаюсь, ваша светлость, – сурово сказал Томпсон.

Маркус направился в библиотеку, их библиотеку, но, перед тем как войти, остановился в нерешительности. Казалось бы – та же комната, что и раньше, но она стала другой. Маркус проводил в библиотеке все вечера с тех пор, как Лили ушла. Он уходил спать только тогда, когда чувствовал себя окончательно измотанным, потому что знал: если у него останется хоть чуть-чуть сил, он так и не уснет. Он будет лежать без сна и думать о ней. О том, что делали они, лежа в его постели. О том, что он хотел бы делать с ней.

Он чувствовал себя обманутым, обделенным, словно ему показали, как все должно быть лишь для того, чтобы сразу же всего лишить. И он знал, что ни с одной другой женщиной так уже не будет. Да и не хотелось ему этим заниматься ни с кем, кроме нее. Он хочет ее. И он ее получит. В конце концов, как она не раз ему повторяла, он – герцог. Герцог всемогущий.

Вот только его всемогущество оказывается фикцией, когда доходит до дела.

Маркус пришел к неутешительному выводу, что он в действительности никогда не был прагматиком. В душе он всегда оставался романтиком и поэтом. Увы, никуда не годным. И, что еще хуже, будь Лили сейчас рядом, он бы осыпал ее своими дурными стихами хотя бы для того, чтобы увидеть насмешливый блеск в ее глазах и ее улыбку. Или для того, чтобы полюбоваться, как она приподнимет бровь, изображая сарказм.

Он надеялся, что все это еще будет в их жизни.

Томпсон принес чай и своим появлением отвлек Маркуса, и тот не успел вынести себе окончательный приговор в безнадежной сентиментальности и плаксивости, не свойственной мужчинам его возраста и общественного положения.

– Будут еще приказания, ваша светлость? – с едва заметным поклоном (то ли спина у него перестала гнуться с возрастом, то ли гордость непомерно раздулась) спросил Томпсон.

«Пошел ты к черту, – хотелось крикнуть Маркусу. – Мне не до тебя! Я хочу ее вернуть, ты что, не видишь?» Но только крик ничего не решит, лишь раздосадует их обоих.

– Больше ничего не надо. Спасибо, – сказал Маркус и наклонился, чтобы налить себе чаю, втайне надеясь, что этот вечер – последний, когда ему приходится пить чай в одиночестве.

– Я думаю, ей все же следует надеть синее платье, – упрямо повторила Аннабель в пику Кэролайн. Лили уже поняла свою ошибку. Не стоило просить подруг помочь ей выбрать наряд, в котором она будет сопровождать Роуз на церемонию открытия парка, названного в честь ее отца. Но разве она сама смогла бы справиться со столь ответственной задачей? Конечно, нет. Руки у Лили безнадежно тряслись, голова шла кругом, а в животе порхали бабочки. И даже если бы она сказала подругам, что не нуждается в их помощи, разве они бы ее послушали?

Аннабель, отличавшаяся не только умением писать поддельные рекомендательные письма, но и сочинять небылицы в более свободном формате, продолжала озвучивать собственные версии развития событий, включая совсем уж сказочные. Но если обычно сказки начинаются словами «жили-были», то версии Аннабель неизбежно начинались словами «что, если». Что, если Лили завтра узнает о том, что стала наследницей одного далекого Германского княжества; княгиня и герцогиня – это, по сути, одно и тоже со всеми вытекающими последствиями. Или еще: что, если некий экстравагантный восточный князь, у которого нет детей, зато есть несметные сокровища, решил завещать все свое состояние той, что сможет отгадать его загадку. Разумеется, Лили оказывается единственной, кто дает верный ответ, и становится княгиней. А далее все как в первой версии. Или вот: явившись на сегодняшнюю церемонию, Лили, проходя мимо тяжелобольных растений, пострадавших при пересадке, жалостливо всплескивает руками, и тут – о чудо! – чахлые кустики вдруг обрастают пышной зеленью и покрываются роскошными бутонами. Дальше больше – одним взмахом руки Лили заставляет цвести те деревья и кусты, которые сроду не цвели. Естественно, ее посвящают в Дамы, что соответствует рыцарскому званию для мужчины, и так далее.

Кэролайн лишь недовольно поджимала губы, вполуха слушая россказни Аннабель.

– Совершенно неважно, что на мне будет надето, – сказала Лили. – Я выйду из кареты лишь на время выступления герцога, чтобы Роуз увидела отца и услышала, что он будет говорить. Моя главная задача – проследить за тем, чтобы девочка не потерялась. А после этого я вернусь домой.

– Сегодня суббота, верно? – нахмурившись, уточнила Лили. Ей вдруг показалось подозрительным то, что ни одна из ее партнерш по бизнесу ни словом не обмолвилась о листовках, которые Лили так старательно переписывала вчера до глубокой ночи. Ради которых осталась в конторе и лишилась ужина. – Вы обе пойдете раздавать листовки членам палаты общин?

Аннабель открыла рот, но Кэролайн пихнула ее локтем в бок, и она рот закрыла.

– Да, конечно. Спасибо за то, что доделала все листовки, – поблагодарила Кэролайн. – А когда приедет карета?

Как странно, что Кэролайн об этом спрашивает! Аннабель уже раз десять ей напоминала, что к часу дня Лили должна быть готова.

– В час дня, – в одиннадцатый раз напомнила Аннабель.

– Ах да, конечно, – сказала Кэролайн. – Мы пойдем раздавать листовки, как только тебя проводим.

Наконец, после того, как Аннабель предложила еще с полдюжины версий одна другой заковыристее, Лили одели, несмотря на все ее протесты, в одно из самых симпатичных платьев из тех, что заказал ей герцог. Кэролайн заколола ей волосы, а Аннабель одолжила шляпку, которая была, с одной стороны привлекательной, а с другой – прикрывала лицо.

Лили собралась с духом и посмотрела на часы.

Без пяти час. Она обняла подруг, сделала глубокий вдох и вышла на улицу.

– Мисс Лили! Мисс Лили! – Роуз бросилась ее обнимать, рискуя помять свое красивое платье. Самое нарядное детское платье на свете, которое стоило, пожалуй, больше, чем годовое жалованье ее гувернантки. «Будущей гувернантки», – мысленно поправила себя Лили. Следом за Роуз к Лили подошел ее отец. Герцог был одет безукоризненно элегантно. Еще более безукоризненно элегантно, чем обычно, если такое вообще возможно. Белоснежный, туго накрахмаленный шейный платок повязан безупречно. Сшитый по последней моде фрак идеально подогнан по фигуре. Серые брюки из самой дорогой шерсти сидят как влитые. Туфли из самой лучшей кожи начищены до блеска. Жалко, что так старательно начищенные туфли утратят лоск в первые же минуты пребывания в саду. В конце концов, деревья, как и цветы, растут на земле, а не на мостовой! Должно быть, он побрился не позднее, чем час назад, потому что щетины на его щеках не наблюдалось вовсе. Лили про себя порадовалась тому обстоятельству, что ни одна юная леди из присутствующих на церемонии не сможет любоваться герцогом во всем его грозном великолепии, которое немыслимо без щетины. Хотя, возможно, только она, Лили, считает, что щетина его украшает. А что еще она могла считать, если помнила, что именно чувствовала, прикасаясь ладонью к этим жестким щекочущим волоскам? Помнила, как она таяла, подобно восковой свече в жарких руках…

– Мисс Лили. – Даже голос его звучал безупречно. Безупречно правильно и безупречно сухо.

– Ваша светлость. – Лили присела в реверансе и взяла Роуз за руку. – Когда вы будете выступать?

Он вынул часы из жилетного кармана.

– Через пять минут, как мне думается. Вы ведь подведете Роуз поближе, чтобы она могла слышать? – В голосе его прослеживалась тревога, и Лили почувствовала, как оттаивает ее сердце от сознания того, как сильно он любит дочь. «Довольно, Лили», – строго осадила она себя. Сегодня она видит его в последний раз. Другого раза не будет. И вдруг Лили почувствовала, как к глазам подступают слезы. «И об этом тоже не думай», – отчитала она себя.

Об этом не думай, о том не думай. О чем же тогда думать, если почти ни о чем думать нельзя? О том, какой славный выдался сегодня денек? Или о вчерашнем дожде, который умыл город и тихо ушел, сделав свое дело? О том, что парк и вправду мил, что есть там и тенистые аллеи, и удобные скамейки, и ухоженные клумбы?

И еще о том, что на одной из таких маленьких скамеек сидит королева. Да-да, она самая. Самая настоящая Королева с большой буквы.

О боже! Если раньше Лили тревожилась о том, что ее могут узнать, то сейчас Лили охватил самый настоящий ужас.

– Мисс Лили, пора. Вы не могли бы подвести Роуз как можно ближе? – Глаза их встретились, и ничто в его взгляде не сообщило Лили, что он ее понимает. А ведь она искренне верила в то, что он – ее первая и последняя настоящая любовь. Видно, у влюбленных и в самом деле мутится разум.

– Вы видели королеву? – сдавленным шепотом спросила она.

Герцог лишь мельком взглянул на правительницу всего необъятного королевства.

– Да. – Он пожал плечами. – Прошел слух, что она намерена посетить это мероприятие. Ее величество большая любительница природы.

Судя по всему, присутствие королевы нисколько не поколебало его легендарную самонадеянность. А как же иначе? Он же герцог, в тысячный раз напомнила себе Лили. Герцог к королевской семье ближе, чем кто бы то ни было из обычных людей. В то время как она настолько близко подошла к тому, чтобы называться падшей женщиной, насколько может подойти женщина не падшая.

– Роуз? Мисс Лили? – повелительно-властный голос герцога вывел ее из задумчивости и вернул в настоящее. В настоящее, где она по-прежнему находилась на волоске от падения. – Прошу сюда, – сказал он и направился к группе юных и не очень леди из высшего общества. Настоящих леди, в отличие от нее, Лили. На зеленой лужайке расставили садовые кресла, и в одном из них сидела симпатичная молодая женщина, которая улыбнулась, заметив герцога.

Так это ее он выбрал себе в жены? Безупречная во всех отношениях юная леди в красивом наряде, с обворожительной улыбкой и стройной фигурой? Лили не нашла в ней ни одного изъяна. И, что хуже всего, она не могла даже возненавидеть ее, эту юную леди, которая идеально ему подходила.

Она просто не была ею.

Сухая высокая дама постарше встала и, поприветствовав герцога, жестом пригласила его пройти вперед, где, как предполагала Лили, сидели благотворители. Тогда же Лили увидела мистера Смитфилда, который стоял во втором ряду. Мистер Смитфилд улыбнулся, перехватив ее взгляд.

Неужели он ей еще и подмигнул или Лили показалось?

Очень странно.

Но об этом она тоже не успела подумать, поскольку герцог вышел вперед и начал говорить. Его низкий, с волнующими обертонами голос окутал ее, заставляя желать его с новой силой. Ей даже было неважно, что он говорит.

– Леди и джентльмены, спасибо за то, что пришли сюда. Мы с большой радостью объявляем об открытии Садов Резерфорда. Мы надеемся, что эти сады, открытые для всех желающих, подарят людям, которые будут сюда приходить, наслаждение от общения с природой, несмотря на то что это лишь малый островок природы в нашей столь плотно застроенной столице. Все горожане, вне зависимости от их профессии или сословной принадлежности, будь то герцоги, трубочисты или королевы, – Маркус отвесил поклон королеве Виктории, – заслуживают того, чтобы у них было место, куда они могли бы прийти и отдохнуть среди зелени, отвлечься от серых будней и серых стен.

Маркус замолчал, и несколько человек зааплодировали, решив, что он закончил речь.

– Но, – произнес Маркус и широко развел руки в стороны, – это еще и место, где торжествует жизнь. Место, где все цветет, плодоносит и радуется. Вот поэтому я и решил стать попечителем столь прекрасного начинания.

Среди невнятного гула голосов Лили расслышала – не могло же ей это показаться! – слова о том, как удивительно хорош собой этот молодой герцог, как он высок, и какой у него выразительный взгляд и внушительный нос, и как в нем чувствуется порода.

Хотя, возможно, это был ее, Лили, внутренний голос.

– Последнее время моя жизнь претерпела значительные перемены. Думаю, что многие из вас знают, что я лишь недавно и совершенно неожиданно для себя стал герцогом. Но это еще не самая счастливая из случившихся в моей жизни перемен. – Он обвел взглядом толпу и отыскал в ней Лили и Роуз. – Мне повезло найти свою дочь. – Эти слова были встречены дружным «Ах!». – И именно она, моя дочь, и подвигла меня на то, чтобы я поучаствовал в появлении в нашем городе райского островка, где все живое не прозябало бы, а цвело и радовалось жизни. И чувствовало бы на себе заботу и любовь. Такую, какую должны чувствовать все наши дети. Я хотел бы, чтобы всех детей любили так же истово и сильно, как я люблю свою дочь.

У Лили душа ушла в пятки. Она в ужасе ждала, что кто-то сейчас выкрикнет что-то такое, что может больно ранить Роуз. Теперь она понимала, зачем она тут, почему ему было так важно, чтобы рядом с Роуз оказалась та, что сможет ее защитить. Но Лили также понимала, как важно для него, чтобы Роуз услышала эти слова. Услышала из его уст. И, пусть не сейчас, а потом, поняла, что он любит ее так, как сам никогда не был любим своим отцом.

После непродолжительного ошеломленного молчания раздались одиночные хлопки. Число аплодирующих быстро росло, и теперь уже аплодировала по меньшей мере половина присутствующих. До единодушного одобрения было далеко, но, по крайней мере, обструкцию, как опасалась Лили, ему не устроили. Лили вздохнула с облегчением.

Но он еще не все сказал.

– И в мою жизнь вошел еще один человек.

По спине ее побежали мурашки.

– Изначально этот человек – женщина – была приглашена мной, чтобы учить мою дочь. Учить, в том числе узнавать цветы, среди которых есть и те, что можно увидеть в этом саду; учить хорошим манерам; учить рисовать. Но она научила Роуз и меня вместе с Роуз гораздо большему. Пожалуй, скорее меня, чем мою дочь. Эта женщина, эта леди – необычайно умная, воспитанная, тонкая. Я знаю, что, влюбившись в нее, я нарушил табу. – Все зрители до единого беззвучно вскрикнули от ужаса. И сразу начали перешептываться, справляясь у соседа или соседки, о ком идет речь. – Но она, – продолжил герцог, – заставила меня понять, что нельзя загонять жизнь в прокрустово ложе условностей, что я не могу жить, не могу жить счастливо без нее.

Из толпы доносились возмущенные возгласы, но королева Виктория была невозмутима и даже загадочно улыбалась. Маркус встретился взглядом с Лили и усмехнулся, потому что понял, что ей хотелось крикнуть ему: «Замолчите!» Но она не осмеливалась подать голос.

– И когда я это понял, когда я должен был сообщить ей об этом, у меня отнялся язык. Я так и не смог сказать ей, что я чувствовал, и об этом я глубоко сожалею. Надеюсь, я смогу загладить свою вину, признавшись прямо сейчас в том, что чувствую к ней. Но для искупления этого мало. Я готов повторять эти слова всю свою оставшуюся жизнь. Каждый день, пока не умру, я буду говорить ей о том, что чувствую к ней. И даже этого будет мало. – Маркус весь подобрался и устремил взгляд прямо на нее, и Лили боковым зрением увидела, как разворачиваются люди, как поворачиваются головы, как на нее устремляются взгляды. Всем хотелось разглядеть женщину, которая сумела влюбить в себя герцога.

– Лили, – окликнул ее герцог, – какая у вас фамилия? Я не помню.

– Рассел, – ответила Лили.

– Лили Рассел, я знаю, вы считаете, что мы друг другу не подходим по причинам, не представляющим никакого интереса. А сейчас я изложу те причины, по которым мы друг другу подходим. Эти и только эти соображения вы должны принимать в расчет. Вы – единственная женщина, которую я желаю целовать, просыпаясь рядом с вами каждое утро и засыпая рядом с вами каждую ночь. И все время бодрствования тоже. Вы – первая, с кем я желал бы делить печаль и радость. В вас есть все то, что я хочу видеть в своей жене, в герцогине и, самое главное, в матери моей дочери. Вы – единственная, с кем бы я хотел жить до конца своих дней и ради кого я хотел бы жить.

Он шагнул навстречу онемевшей толпе, и люди расступались, пропуская его к той единственной, без которой он не мыслил счастья, – к Лили. Остановившись перед ней, он опустился на одно колено.

– Дорогая Лили, перед лицом всех этих достойных людей я хочу сказать вам, как сильно я вас люблю. Как сильно я хочу, чтобы вы стали моей женой. Вы выйдите за меня замуж?

Лили оцепенела от шока. Одной рукой она продолжала сжимать ладошку Роуз, и, почувствовав, как та дергает ее за пальцы, опустила взгляд на малышку.

– Ответь герцогу, – наставительно сказала ей Роуз и, улыбнувшись, добавила: – Он тебя любит. Он мне сам сказал.

Лили посмотрела на герцога, по-прежнему стоящего на одном колене, думая о том, что его безупречные брюки безнадежно испачканы. И еще о том, что всех этих великосветских господ распирает от желания узнать, кто она такая. И о том, что, возможно, кто-то уже ее узнал и ядовитые миазмы слухов уже сейчас, стремительно распространяясь, отравляют ароматный воздух парка.

Но разве все это важно?

Вообще-то важно, важно по всем тем причинам, по которым она ушла из его дома еще неделю назад. Но он сказал самое важное, сказал перед всеми. Выходит, он все расставил по местам, и то, что еще неделю назад казалось самым важным, отступило на второй план.

– Вы можете дать мне ответ, Лили? Потому что у меня затекло колено, – произнес он знакомым приказным тоном, который она уже успела полюбить вопреки всему. Как успела полюбить все в нем.

Лили погладила его по волосам, провела ладонью по щеке, уже начавшей покрываться извечной щетиной.

– Да, – тихо шепнула она. Сердцу ее скоро не хватит места в груди.

Он быстро встал и, даже не став отряхивать брюки, взял Лили за одну руку и Роуз за другую.

– Давайте уйдем, – сказал он Лили тихо, чтобы слышала только она, – пока королева не догадалась спросить, что я имел в виду, говоря, что мы друг другу не подходим.

Он пошел сквозь толпу, держа за одну руку Роуз, за другую Лили – и вдруг услышал за спиной аплодисменты. Лили обернулась и увидела Смитфилда, который хлопал громче всех, увлекая других своим примером. Он улыбался, и Лили улыбнулась ему в ответ. И еще Лили увидела в толпе Аннабель и Кэролайн, которые тоже широко улыбались и били в ладоши. Лили чуть было не остановилась, но Кэролайн сделала ей страшные глаза и махнула рукой, мол, иди вперед, не задерживайся, и Лили, последовав совету мудрой подруги и пройдя несколько шагов вперед, вдруг увидела прямо перед собой карету герцога.

Все они молчали по дороге домой. Роуз молчала, потому что она вообще была не слишком разговорчива, если, конечно, не говорила о кошках, а Лили молчала из-за глубокого потрясения. Почему молчал Маркус, она сказать не могла, но только всякий раз, когда она поднимала на него глаза, она встречала его хитрую и многообещающую ухмылку и чувствовала, как по телу разливается приятное тепло предвкушения.

Так что, пожалуй, она знала, почему он молчит.

Они вошли в дом, и Томпсон, переведя взгляд с герцога на Лили и обратно, сообщил Роуз о том, что Партридж только что вытащила из духовки новую партию миндальных пирожных, и спросил, не хочет ли мисс Роуз проверить, хорошо ли они пропеклись.

Роуз сказала, что хочет, и Томпсон повел ее на кухню.

Лили стояла, все еще в состоянии шока, посреди фойе, которое так впечатлило ее, когда она оказалась здесь впервые. И все же впечатление от фойе не шло ни в какое сравнение с тем впечатлением, что произвел на нее хозяин дома. И она определенно не испытывала желания зацеловать фойе до бесчувствия, как не хотела она…

– Можно мы заглянем в вашу библиотеку, пожалуйста? – попросила она.

Он кивнул, взял ее за руку, открыв перед ней дверь и первой пропустил ее в комнату. Затем он вошел сам и торопливо закрыл за собой дверь. И тут же схватил ее в объятия и прижал к себе. Желание волной накатило на нее, но сильнее желания была нежность. Нежность и любовь.

В которой она еще не успела ему признаться.

– Я люблю вас, знаете ли, – сказала она.

Он поцеловал ее в подтверждение взаимности чувств, после чего, отстранившись на расстояние вытянутых рук, с самодовольной миной усмехнулся ей.

– Я знаю.

Лили приподнялась на цыпочки и провела лбом по его щетинистой щеке.

– Я сделал это для вас, – произнес он. – Я знал, что вы не поверите, что я готов ради вас на все, и потому я даже не пытался вас отговорить, когда вы мне отказали. Но я подумал, что, если я попытаюсь это вам доказать, вы согласитесь. – Он поцеловал ее крепко и жадно. – И не прогадаете.

– Так вы потратили такие немыслимые деньги только ради того, чтобы получить возможность высказать все разом и перед всеми заинтересованными сторонами?

Маркус молчал, обдумывая ее слова. Лили обняла его за талию, поглаживая по спине.

– Не только для того, чтобы перед всеми сказать то, что я хотел сказать, – наконец ответил он, – хотя главная цель была в этом. Я люблю гулять в парке, Роуз любит гулять в парке, и вы, насколько мне известно, тоже любите природу. Если я могу доставить радость всем, кто живет в этом городе, то грех такой возможностью не воспользоваться! Я мог бы, конечно, устроить бал… Но, во-первых, Роуз была бы там лишней, да и затащить вас на бал было бы куда труднее с практической точки зрения. А о пользе бала для города вообще речь не идет.

Лили засмеялась, а он продолжил:

– И я хотел создать для вас фон, который лучше всего вам подходит. Не знаю, говорил ли я вам, что, увидев вас впервые, подумал, что вполне мог бы называться герцогом Садовником, а сейчас я и впрямь стал таковым. У меня есть моя Лилия и моя Роза. И сад для них – самое подходящее место.

– Честно говоря, сейчас я предпочла бы оказаться не в саду, а совсем в другом месте, – произнесла Лили и, взявшись за узел его шейного платка, начала медленно его развязывать. – Собственно, мы сейчас именно там и находимся. Я часто думала о вас и представляла нас с вами вдвоем тут, в вашей библиотеке. Так какое же место здесь вы находите самым подходящим: ваш рабочий стол с ненавистным гроссбухами? Или, может, то кресло, куда вы меня усаживали, требуя отчета об успехах Роуз?

Он нетерпеливо сорвал с себя шейный платок и бросил его на пол. Затем он схватил ее на руки и понес на середину комнаты, где ненадолго остановился в раздумье, после чего опустил ее в огромное кресло, а сам опустился перед ней на колени, ловко отрезав ей все пути к отступлению.

Впрочем, она и не думала никуда отступать. Ее вполне устраивало то место, где она находилась.

– Лили, я люблю вас. Я готов повторять эти слова вновь и вновь. Каюсь, я не решился сказать вам об этом до того, как мы…

– До того, как я вернула вам вашу сорочку? – с озорной усмешкой подсказала она.

– Именно. И я не придумал ничего лучше, как в оправдание повторять свое признание как можно чаще. Я люблю вас, Лили.

– Это может создать неудобство, если мы не одни.

– В таком случае мой план, состоящий в том, чтобы как можно больше времени проводить с вами наедине, нельзя не признать удачным, – проговорил он и, склонившись над ней, накрыл ее рот поцелуем.