Он провел половину ночи, думая о том, как решить проблему, затем еще четверть ночи потратил на составление планов и оставшуюся четверть посвятил сну.

Он мог бы также сказать, что потратил еще четверть, заново переживая все то, что было между ними, но тогда с четвертями вышел бы перебор.

По этой самой причине, когда она вошла в комнату, сопровождая Роуз, он допивал третью чашку кофе. Маркус знал, что Лили еще не съехала – он еще не заплатил ей, но он все равно не был готов к тому, что ее увидит. Судя по ее лицу, она спала так же мало, как и он. Под глазами у нее залегли темные круги, лицо было бледным, и даже платье на ней выглядело каким-то поношенным и блеклым.

Возможно, насчет платья он и ошибся, но она однозначно выглядела так же ужасно, как он себя чувствовал. И при этом сердце его радостно екнуло, грудь сдавило, а руки сами потянулись к ней. Ему ужасно захотелось обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Только вот она все равно ему не поверит.

– Доброе утро, герцог, – произнесла Роуз, подставив ему щеку для поцелуя.

– Доброе утро, Роуз. Доброе утро, мисс Лили.

Лили кивнула и, подойдя к буфету, взяла себе чашку чая. И больше ничего. Маркус с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Вы должны поесть. Вы вот-вот покинете этот дом, и я не знаю, куда вы отправитесь, кого вы встретите и что вы будете делать».

– Герцог, – проговорила Роуз, сев за стол, – мисс Лили говорит, что она должна уехать. Вы разве не можете заставить ее остаться?

Маркус встретился с Лили взглядом. «Хотел бы, но не могу».

– Нет. Мисс Лили сказала, что она должна уехать, и мы должны уважать ее решение.

Роуз надула губы.

– Но кто будет меня учить?

Маркус судорожно сглотнул комок. Не она, это точно.

– Мы найдем вам учительницу, моя дорогая. – Но не такую, как она. Ее никто не сможет заменить. – Вы не хотите погулять со мной сегодня? – Потому что если он не сменит тему, то начнет орать и ругаться, выплескивая свою обиду и боль, и наверняка испугает Роуз.

– Угу. – Девочка с аппетитом ела тост. По ней не было заметно, что она расстроена. Возможно, она еще не осознала, что разлука эта навсегда. К тому же она уже научилась справляться с тем, что люди, к которым она привыкла, уходят из ее жизни. Он никогда ее не покинет. Его главная жизненная цель – сделать так, чтобы ее будущее было как можно светлее и радостнее.

И ради этого светлого будущего Роуз Лили должна уйти. По крайней мере, она так считает.

Последнее прощание, слава богу, не затянулось. Он передал Лили конверт с жалованьем, она вежливо присела в реверансе, развернулась и ушла. То, что он делал потом, растянулось на гораздо больший промежуток времени.

Вначале он отправил Смитфилду записку с просьбой прийти как можно скорее; затем ему пришлось ликвидировать кое-какие финансовые излишки для подготовки условий выполнения главной задачи.

Затем, как только Смитфилд передал ему всю необходимую информацию, ему пришлось написать письмо, в котором он изложил то, что собирается делать, в таких выражениях, которые не вызывали бы ни обид, ни раздражения.

Эта задача оказалась не из легких. Если бы она была рядом, она бы помогла ему советом, подсказала бы, как представить себя скромным и учтивым. Но ее рядом не было, почему он и был вынужден этим заняться. Ситуация в жанре черного юмора. Но черный юмор – все же юмор, не так ли? А чувство юмора ему никогда не отказывало.

Наконец, когда все было должным образом подготовлено, Маркус отправился на долгую прогулку со своей дочерью. Потому что Роуз стала основной движущей силой всего происходящего. Она не была ключом к его счастью, она была его счастьем. И Маркус знал, что его счастье – их счастье, будет стократ ярче, если Лили вернется в их с Роуз жизнь.

– Лили? – она услышала голос Кэролайн у самого своего уха. – Лили! – Кэролайн, предположительно трясла ее.

– В чем дело? – Лили повернула голову и посмотрела на подругу, даже не попытавшись придать своему лицу более уместное выражение. И, судя по лицу Кэролайн, выражавшему в равной степени сочувствие и раздражение, лицо Лили несло на себе тот же отпечаток отчаяния и горя, что и вчера, и позавчера – всю прошедшую неделю. Хотя лицо Кэролайн с каждым днем выражало все меньше сочувствия и все больше раздражения.

Есть ли у сердечных бед срок годности? Лили очень надеялась на то, что есть, потому что в том состоянии, в каком последнюю неделю пребывала она, жить и работать продуктивно никак не получалось. Больше того, даже просто жить было невыносимо. Но Лили была не настолько простодушна, чтобы надеяться на то, что сердце ее перестанет биться лишь потому, что оно разбито.

– Рекламные листки для завтрашней акции готовы? По просьбе Аннабель леди из числа наших клиенток будут раздавать их членам палаты общин. – Губы у Кэролайн были угрюмо поджаты, что должно было напомнить Лили о том, что это из-за нее, вернее, из-за ее внезапного увольнения они не могут указать в качестве рекламы тот факт, что агентство предоставляет гувернанток в дома высшей аристократии, включая лиц королевской крови, а именно имеющих герцогский титул.

Кэролайн и Аннабель были в курсе всего произошедшего с ней, за исключением эпизода возвращения ночной рубашки хозяину дома. Ни Кэролайн, ни Аннабель не предъявляли Лили никаких претензий, но факт оставался фактом: их надеждам на то, что репутация агентства существенно повысится и на них посыплются заказы от аристократов не ниже графов, осуществиться не удалось.

– Я думала, листки будут раздавать в субботу. Или что-то не так? – Лили жила как в тумане с того самого дня, как вернулась в агентство. Она медленнее соображала, медленнее работала, даже дышала медленнее. Ей с трудом давалось все то, что с легкостью делают те, у кого сердце не вырвано с мясом из груди.

Разумеется, она все преувеличивала. Раздувала из мухи слона. Ломала комедию. Так бы сказали ее подруги. Потому что сердце ее все еще было там, где ему положено быть. Но чувствовала Лили себя так, словно у нее его вырвали.

Кэролайн закатила глаза к потолку.

– Мы как раз об этом и говорим. Мы решили, что лучше всего устроить нашу акцию после завтрашнего голосования. Члены палаты общин уходят на каникулы, и им наши предложения придутся как никогда кстати. Мы говорили об этом, – повторила она еще более раздраженно.

Лили посмотрела на стопку бумаги на столе. Бесконечно растущая стопка, за которую она ответственна целиком и полностью.

Прекрасно. Не только ее жизнь разбилась в щепки, она еще и партнеров своих тянет на дно. Что ей с собой еще такое сделать, чтобы очнуться? Чтобы хоть на время забыть о сердечной боли? Пойти и отнять у дворового пса кость? Чтобы он ее укусил побольнее?

– Я останусь тут и не уйду, пока все не закончу, – сказала Лили. Собственно, ей все равно не придется ничем жертвовать, сидя тут допоздна. Разве что она останется без ужина, который она все равно не смогла бы съесть, и не поспит в кровати, которая все равно никогда не сравнится с его кроватью.

– Ты уверена? Мы с Аннабель тоже можем остаться.

Лили услышала донесшийся из соседней комнаты возмущенный голос Аннабель и чуть было не улыбнулась.

– Нет, я сама справлюсь. Вы и так много работаете.

И это было правдой. Судя по всему, мистер Смитфилд и его зять не слишком тесно общались, поскольку мистер Смитфилд несколько раз заглядывал в агентство и даже привел к ним нескольких своих друзей, которым нужна была прислуга.

Агентство было на плаву, и если и в дальнейшем дела пойдут так, как сейчас (если мистер Смитфилд, которого Аннабель тактично окрестила воздыхателем Лили, будет с тем же постоянством давать агентству работу), можно будет и штат увеличить.

Лили к намекам Аннабель относилась спокойно, как и к визитам мистера Смитфилда. Скорее всего, им двигало похвальное желание помочь ближнему, то есть ей, Лили, которая по каким-то причинам – наверное, Маркус как-то объяснил ее уход лучшему другу и даже дал ему адрес агентства, через которое ее нашел, – лишилась постоянного заработка. К тому же Лили видела, каким взглядом мистер Смитфилд провожал Кэролайн.

– Не засиживайся дольше восьми, – наставительно сказала Кэролайн, надевая плащ. – Позже на улицу выходить опасно. Помни, что жизнь важнее, чем рекламные листки.

– Я помню, – кивнула Лили. Рисковать жизнью она не собиралась, даже с разбитым сердцем. Глупость ее не была беспредельной.

Колокольчик на двери зазвонил часа через три после того, как Аннабель и Кэролайн покинули контору. Лили вскочила, посмотрела на часы и облегченно вздохнула, увидев, что восьми еще нет. Значит, она не нарушила данное Кэролайн слово. Но кто мог прийти в агентство в столь поздний час? Едва ли кто-нибудь из тех, кого Лили хотела бы видеть. Впрочем, ей сейчас никого видеть не хотелось.

Девушка потерла спину, затекшую от долгого пребывания в полусогнутом положении. Почти все листовки были готовы. Работать ей осталось от силы минут двадцать. Хотя в двадцать минут уложиться уже не получится. Сколько еще времени ей предстоит провести в конторе, зависит от того, кто стоял под дверью.

Колокольчик зазвонил вновь.

И еще раз.

Значит, под дверью находится тот, кто не намерен уходить, пока его не примут.

– Кто там? – недовольно спросила Лили, раздосадованная настырностью позднего посетителя.

– Маркус.

Лили застыла как вкопанная. Колокольчик продолжал звенеть.

Из-за двери донесся голос. Его голос – в этом сомнений не было.

– Лили, я знаю, что вы здесь, и я знаю, что вы одна.

Должно быть, возвращение Лили нынешней к Лили прежней уже состоялось, потому что ей очень захотелось язвительно у него поинтересоваться, знает ли он, что за платье на ней надето, раз уж он так хорошо осведомлен обо всем остальном. Впрочем, процесс возвращения не был завершен, потому что нынешняя Лили ни о чем таком его не спросила. Мысли ее и чувства были в смятении, а голова раскалывалась от вопросов – таких, к примеру, как: что он тут делает, и сможет ли она вынести эту новую встречу с ним, и всех прочих вопросов, что задает разбитое сердце.

При этом сердце ее сжалось так сильно, как никогда не смогло бы сжаться разбитое сердце. Выходит, что состояние ее сердца было не таким уж безнадежным. Его еще вполне можно было починить.

– Вы собираетесь меня впускать? Начался дождь.

Какие знакомые интонации! Все тот же надменный, не допускающий возражений тон. И значит, он был все тот же – он остался тем самым мужчиной, которого она любила.

То есть, поспешила поправить себя Лили, он был тем мужчиной, которого она раньше любила.

И все же она любила его и сейчас. Все еще любила его. И всегда будет любить.

Но ему об этом знать не обязательно, верно? В угаре страсти они не признавались друг другу в своих чувствах, если не считать признанием нечленораздельные стоны и всякие там «О да!».

– Хорошо, – сказала она как можно суше, чтобы в голосе не было ни намека на страсть.

Отодвинув засов, Лили медленно приоткрыла дверь, затаив при этом дыхание.

Она совсем забыла, насколько он высок. Тулья его шляпы оказалась выше дверного проема, и ему пришлось пригнуться, чтобы войти.

Лили смотрела на него во все глаза, потеряв дар речи. Маркус нахмурился, снял шляпу и стряхнул капли дождя с пальто, забрызгав весь пол в конторе. И тогда девушка уставилась уже на мокрые пятна на полу. Она пыталась заставить себя дышать ровно, пыталась вспомнить о том времени, когда она еще не была в него влюблена, чтобы вернуться в то давнее (или не очень) состояние.

Когда она наконец осмелилась поднять на него глаза, оказалось, что он смотрит ей в лицо с тем особым пристальным вниманием, которое тут же лишило ее всякого самообладания. Да что там самообладания, Лили вдруг утратила способность дышать. Может, ей и не придется ничего ему говорить. Она просто задохнется и тем решит все проблемы.

– Приятно встретиться, мисс Лили.

«Мисс Лили». Итак, они вернулись к формальным отношениям. Взгляд его диссонировал с этой формальностью, но это не имеет значения. Ей ведь не на что обижаться, верно? Тогда почему же ей обидно и больно?

– Спасибо, ваша светлость.

Она ждала. Пауза затягивалась. Когда пауза слишком затянулась, Лили, подражая самому устрашающему из его взглядов, приподняла бровь.

В ответ он насмешливо усмехнулся.

Выходит, ей не удалось его устрашить.

– Полагаю, вы задаетесь вопросом, почему я здесь, – сказал он. Он не задавал ей вопрос, и потому она не считала нужным отвечать на то, что не было вопросом. – У меня к вам просьба.

Лили почувствовала, что у нее немеет спина. Неужели он попросит у нее провести краткий (или не очень) инструктаж о том, как вести себя с молодой женой? Или попросит порекомендовать ему школу, куда можно отправить Роуз? Или ему нужна помощь в ведении бухгалтерии?

Только бы он не стал просить навести порядок в бухгалтерских книгах! Потому что она и так по горло сыта этой работой. Бухучет агентства пребывал в состоянии первозданного хаоса, и все из-за ее… рассеянности.

Причиной которой был он.

– Так как? – спросил он с нетерпеливым раздражением, которое одновременно злило и возбуждало ее. – Вы не хотите спросить меня, в чем будет состоять моя просьба?

– А вы не хотите мне сами сказать? – так же раздраженно бросила она в ответ. И увидела, как глаза его удивленно расширились.

Ну да, конечно. Он же герцог. С герцогами не принято разговаривать в таком тоне. Только ведь и гувернантки тоже обычно не вступают с герцогами в те отношения, что были между ними. О чем она непременно ему напомнит, если он не оставит этот возмутительный высокомерный тон.

Вообще-то, самой себе она может признаться в том, что ей нравится его горделивая осанка и вальяжные манеры аристократа. Или, вернее сказать, раньше нравились. Потому что, как в очередной раз напомнила себе Лили, эта часть ее жизни осталась в прошлом.

Только бы научиться дышать ровно, размеренно, и тогда она сможет смириться с тем, что все это осталось в прошлом.

Он потер руки, и Лили заметила, что он сделал судорожное глотательное движение, и, по старой привычке, перевела взгляд на его скулы и увидела, что они по-прежнему покрыты щетиной.

Лили помнила, как проводила ладонью по этим жестким волоскам.

«Довольно, Лили», – строго сказала она себе.

Он вскинул голову и, кажется, сумел обрести нужный ему настрой.

– Я бы хотел, чтобы вы отвезли Роуз в одно место, – произнес он и замолчал. Словно не видел необходимости пояснять, когда, куда, и, самое главное, зачем она должна куда-то везти девочку.

– Зачем? – задала Лили тот вопрос, который считала наиболее важным.

Он поморщился, и под скулами его заходили желваки.

– Разумеется, вы не могли обойтись без вопросов, – пробормотал он. Затем, ни на миг не отведя взгляда от ее лица, он вынул из кармана листок бумаги.

Лили взяла у него листок, старательно избегая телесного контакта, старательно избегая всего, что могло бы дать ему хотя бы намек на то, какой несчастной и жалкой она себя чувствовала всю прошедшую с их расставания неделю.

Какой несчастной и жалкой будет, по ее прогнозам, вся ее оставшаяся жизнь.

Сложенный вчетверо листок немного намочил дождь, но вода не размыла чернила настолько, чтобы записку нельзя было прочесть.

«Садоводческое общество Лондона имеет честь объявить об открытии Садов Резерфорда, – затем еще много всяких неважных слов, его имя, и затем: Приглашение на церемонию чествования благотворителей, которая состоится 21 марта 1840 года».

Лили подняла глаза на герцога. Она чувствовала, что ее уже трясет.

– Это уже завтра, – сказала она. – И вы там будете.

Он кивнул и протянул руку. Лили сложила листок и вернула его герцогу.

– Спасибо. Но я не могу пойти, – произнесла она тихо, но твердо.

В ответ тишина. Резерфорд смотрел на нее с интересом, который, как казалось Лили, обуреваемой целым сонмом противоречивых эмоций, походил на интерес ученого-естествоиспытателя. Гнев, тоска, любовное томление, страсть и отчаяние перед лицом тщетности всех ее надежд и чаяний – все это вместе требовало выхода, и Лили, не выдержав, буквально выплюнула ему в лицо накипевшее:

– Вы в курсе, что я не могу пойти. Мне пришлось уйти, потому что меня узнали. Если еще кто-нибудь меня узнает и решит поделиться этой новостью с кем-нибудь еще, каким это будет подарком для ваших великосветских сплетников! Только представьте: гувернантка герцога-сердцееда работала в борделе! Будьте же вы реалистом, Маркус!

Его имя само сорвалось с губ Лили. Она не собиралась с ним фамильярничать.

– Роуз отказывается ехать туда без вас. А я хочу, чтобы она увидела меня на церемонии – увидела и узнала, что я делаю доброе дело. Это важно для меня. Для нас. – Он говорил тихо, и низкий тембр его голоса отзывался знакомыми вибрациями в ее теле. Должно быть, это из-за них, вибраций, так сильно и болезненно сжалось ее сердце.

– Я знаю, что Роуз не может понять, почему я не могу там быть, – сказала она, – но вы это знаете. Вы знаете, что произойдет.

Он поднял глаза к потолку и шумно выдохнул, словно хотел воздержаться от того, чтобы не сказать что-то такое, что могло бы…

Впрочем, она понятия не имела о том, чем могли обернуться его слова. Она лишь видела, что по какой-то причине он не хочет их произносить.

– Вы не хуже меня знаете, какие снобы населяют «мой мир», как вы изволите его называть. Вас просто никто не заметит. Вы можете приехать тогда, когда я буду говорить с гостями, и уехать, когда я закончу. Все, что от вас требуется, это проследить за Роуз – я хочу быть уверенным в том, что с ней все будет хорошо.

Лили чувствовала, что колеблется, хотя она и считала его затею безумной. Как он мог так бездумно рисковать будущим дочери?

Он оказался еще более эгоистичным, чем ей думалось.

Ладно. Она сделает так, как он хочет. Но это в последний раз. Так что же, выходит, она уже приняла решение? Да, приняла, хотя и ругала себя за это на чем свет стоит.

Но как ему отказать, если только, увидев отца на чествовании, Роуз могла воочию убедиться в том, что он приносит пользу людям, как бы странно это ни звучало? Потом у Роуз появится новая гувернантка, у которой будет безупречная репутация или, что еще лучше, вообще никакой репутации; которую не придется одевать с головы до пят; которую ни к чему будет допрашивать и целовать тоже. Или ласкать. Или еще что-то в этом роде.

У него будет жена, образцовая леди, которая сможет прикасаться к его великолепной груди, чувствовать, как вздрагивают мышцы под пальцами, которая сможет заставить его забыться от страсти и погрузить пальцы в его волосы, гладить его по спине и…

– Я сделаю то, о чем вы просите, – поспешила сказать Лили до того, как мысли ее успели нанести непоправимый урон ее отчаянной решимости не впасть в отчаяние. Она поставила перед собой цель быть… нет, не быть счастливой – она не была настолько наивна, чтобы ставить перед собой недостижимые цели, но стать менее несчастной, и должна к этой цели стремиться. Каждый человек должен ставить перед собой цель и стремиться к ней, разве нет?

– Спасибо, – обрадованно произнес Маркус. – Я обещал Роуз, что вы поедете с ней, и я с трудом представлял, как смогу ей сообщить, что вы не можете.

Он потер ладонью щеку – именно так, как хотелось сделать ей.

– Я пришлю за вами карету в час. За вами зайдет Джон – лакей, вы его помните. Вы можете подождать в салоне, пока не подойдет время для моего выступления. А сразу после моего выступления можете уехать.

Похоже, он предвидел ее возражения и постарался, насколько это возможно, все уладить так, чтобы ей не к чему было придраться. Словно он хотел совершить доброе дело, но в его планах оказались сразу два добрых дела: показать Роуз себя в роли мецената и обеспечить Роуз той сопровождающей, какую хотелось девочке. Жаль, что эти два добрых дела входили в непримиримое противоречие друг с другом и не могли осуществиться одновременно.

Или все же могли? Лили решила, что если она наденет шляпу с широкими полями и одолжит плащ у одной из своих подруг, вероятность того, что ее узнают, будет сведена к минимуму. Поскольку единственным человеком, который мог бы узнать ее не по одежде, был…

– У меня только один вопрос, – сказала она как можно более непринужденным тоном. – Сестры мистера Смитфилда тоже будут присутствовать?

И вместе с ними их мужья.

Казалось, Маркус видел ее насквозь. Лили с трудом выдержала его взгляд.

– Насколько мне известно, нет, – проговорил он, покачав головой. – Число приглашенных лиц очень ограничено.

– Вот как, – произнесла Лили, чувствуя, как у нее отлегло от сердца. Облегчение, увы, тут же сменилось новой волной паники.

– Вы уже нашли мне замену? Я ведь только завтра вам понадоблюсь, да?

Он как-то очень странно на нее посмотрел, но все произошло так быстро, что Лили пришла к заключению, что ей только показалось, что она увидела в его лице нечто необычное.

– После завтрашнего дня вы мне больше не понадобитесь в качестве гувернантки, – сказал он. – Я обещаю.

Лили перевела дух.

– Ну что же. Тогда спасибо. Увидимся завтра, – кивнула она.

Лили смотрела, как он нахлобучил шляпу и накинул пальто. Она не сводила глаз с его длинных аристократических пальцев, которыми он с подкупающей ловкостью расстегивал самые мелкие пуговицы. Хотя, вполне возможно, пальцы у него были самыми обычными, и он делал ими самые обыденные вещи, а остальное – ее фантазии.

Герцог вежливо прикоснулся к шляпе и слегка поклонился.

– Еще раз спасибо, – сказал он на прощание. – Роуз будет в восторге.

И вышел за дверь раньше, чем Лили придумала, что ответить.

Последнее слово всегда остается за герцогом.