Лили вместе с другими гостьями герцога отсиживала положенное время в дамской гостиной, выдержанной в тошнотворном розовом цвете, считая минуты до того момента, когда она сможет уйти, сославшись на то, что Роуз пора спать.

Роуз, скорее всего, не считала, что ей пора спать, но глаза у девочки слипались – того и гляди уснет прямо с имбирным печеньем во рту.

– Мисс Лили, мои двое детей лишь немногим старше мисс Роуз. Может, вы захотите ее как-нибудь к нам привести? Сара с удовольствием покажет Роуз свои игрушки. – Миссис Портер производила впечатление милой женщины, и, кажется, отношения между ней и братом были сердечнее, чем между Смитфилдом и его второй сестрой, миссис Хотон. Лили взяла Роуз за руку и вопросительно посмотрела на девочку.

– О, это было бы чудесно! – сказала мисс Блейк и решительно кивнула, тряхнув золотистыми кудряшками. – Для меня нет ничего приятнее, чем смотреть на играющих детей. Разве что, – протянула она и склонила голову, погрузившись в раздумья, – танцы и праздники мне нравятся больше. Или все-таки мороженое? Да, мороженое я тоже очень люблю.

«Вот уж не позавидуешь бедному герцогу, – подумала Лили, с трудом сдержав злорадную ухмылку, – если все девицы из высшего общества похожи на мисс Блейк». И как же хорошо, что она, Лили, не родилась герцогом! Потому что она ни за какие коврижки не согласилась бы каждый день вести подобные разговоры.

– Спасибо за приглашение, миссис Портер. Я спрошу разрешения у герцога, – несколько суше, чем следовало бы, ответила Лили.

– Я совершенно уверена, что герцог согласится! И если бы вам удалось уговорить герцога пойти с вами, мисс Блейк с удовольствием показала бы ему дом, пока наши дети играют.

Как она могла так хорошо думать о миссис Портер? Да она же Макиавелли в юбке: то же изощренное коварство, те же вероломство и пренебрежение нормами морали…

– Я спрошу у герцога, – еще суше повторила Лили. Как же, станет она уговаривать герцога! Пусть эта дама даже не мечтает. Кто такая гувернантка – и кто такой герцог! И кто такая Лили, чтобы встать на пути у генерального стратега в лице миссис Портер? К тому же надо было видеть лицо Роуз. Как могла она обмануть ожидания девочки, которой так явно хотелось пойти в гости?

Спустя каких-нибудь пять минут джентльмены присоединились к дамам, и наконец пришло время гостям расходиться. Мисс Блейк все никак не могла решить, что ей нравится больше: фойе или лестница, – и лишь максимальным усилием воли Лили удержалась от того, чтобы принять решение за мисс Блейк.

Конечно, это лестница.

Или фойе.

О боже, теперь и она тоже! Хорошо еще, что они все собрались уходить. Лили донельзя устала от внутренней борьбы. Все время приходилось сдерживать себя, чтобы не высказать своих мыслей и не смотреть слишком часто в сторону герцога. Не говоря уже о тяжкой необходимости поддерживать с мистером Смитфилдом разговор о профессии гувернантки, в которой, судя по его высказываниям, он разбирался гораздо лучше Лили.

Когда закрылась дверь за последним из уходящих гостей, Лили устало сказала:

– Пойдемте спать, мисс Роуз.

Девочка вполне предсказуемо взбунтовалась, но дело быстро уладилось миром, когда герцог объявил дочери, что, если она сейчас же не ляжет в кровать, завтра у нее не будет сил пойти с ним на прогулку.

Лили поблагодарила его взглядом, и он улыбнулся в ответ. И от этой улыбки усталость как рукой сняло, и освободившееся место мгновенно заняло желание.

– Мисс Лили, я буду ждать вас в библиотеке, после того как вы уложите мисс Роуз.

Опять на ковер к хозяину? Если так дело дальше пойдет, она протопчет тропинку в ворсистом ковре, что устилает пол библиотеки. Тропинку от двери до стола. Или от двери до кресла? Да, не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

– Конечно, ваша светлость, – проговорила Лили и, взяв Роуз за руку, вместе со своей воспитанницей отправилась на второй этаж.

– Завтра мы гуляем с герцогом. Он сам так сказал, – с гордостью сообщила Роуз. В это время Лили помогала ей надеть ночную сорочку.

– Герцог сказал, что возьмет вас с собой на прогулку, – поправила ее Лили.

Роуз нахмурилась.

– Я знаю. Я так и сказала.

Лили погладила девочку по шелковистым кудрям и отвернула край одеяла, чтобы та нырнула в кровать.

– Мы сможем пойти к дочери той леди? – сонным голосом спросила Роуз. – Я так давно ни с кем не играла. С тех самых пор, как мама заболела.

– Конечно, сможем, – ласково произнесла Лили, жалея девочку, которой пришлось в столь юном возрасте пережить смерть матери. Когда умер отец, Лили уже исполнилось восемнадцать, и то ей было нелегко. Особенно после того, как стало ясно, что все его состояние скончалось намного раньше его самого.

– Давай я расскажу тебе сказку, и ты быстрее уснешь, – предложила Лили совсем по-свойски. Она присела на край кровати и, расправив морщинки на одеяле девочки, завела сказку о девочке, что заблудилась в темном лесу, и о принце с очень длинным носом, который ее нашел и спас от гибели.

Лили пришлось не раз и не два напомнить себе, что она и не думает отождествлять себя с героиней сказки.

Когда Роуз наконец уснула, Лили неслышно выскользнула из детской. Сердце ее предательски колотилось.

На этот раз герцог не сидел в кресле, хотя кот по имени Апельсин все также был при нем. Герцог, стоя перед полкой с книгами, держал кота на руках, словно ребенка. Апельсин выглядел очень довольным, настолько довольным, насколько может быть доволен кот, и неудивительно: герцог гладил его по рыжей шерсти своими длинными узкими пальцами, – и, как и в тот раз, у Лили сложилось впечатление, что он с котом разговаривает. Кажется, она даже расслышала отдельные слова, что-то вроде «мягкой шерстки» и «неженки». Герцог не сразу ее увидел, а когда почувствовал, что он в комнате не один, и поднял на нее глаза, Лили прочла в них замешательство. Кажется, герцог почувствовал себя сконфуженным. Как это мило и трогательно!

Апельсин, похоже, понял, что пора сматывать удочки, спрыгнул с рук хозяина и поспешил куда-то трусцой по своим кошачьим делам. Впрочем, Лили догадывалась, что это были за дела: он отправился третировать Полосатика. Апельсина молоком не пои, дай помучить полосатого кота.

Герцог поприветствовал Лили легким наклоном головы и кивком указал на кресло, в котором сидел в прошлый раз.

– Не хотите ли чаю? – спросил герцог и направился к столику на колесах. Тому самому, на котором вчера вместо чая стоял виски. Герцог успел избавиться от смокинга и шейного платка и сейчас был одет только в рубашку и брюки.

«Хочу ли я чаю? Нет, только не чаю. И даже не виски. А вот снять с вас рубашку я бы очень хотела».

– Да, спасибо, ваша светлость, – скромно потупив взгляд, сказала Лили. Не дождавшись обещанного чая, она подняла взгляд на герцога и в ответ на немой вопрос в его глазах добавила: – С молоком и сахаром, пожалуйста.

Он протянул ей чашку, и их пальцы соприкоснулись. Лили словно пробило током. Если она так реагирует на соприкосновение пальцев, то что бы с ней стало, если бы он прикоснулся губами к ее губам? «Опомнись!» – приказала себе Лили.

– Очарованье в плен берет, но добродетель в сердце метит, – с усмешкой произнес герцог перед тем, как с чашкой чая в руке опустился в кресло напротив того, где сидела Лили. Интересно, узнала ли она эту цитату из модного сборника пошлостей на все случаи жизни? Похоже, узнала, потому что, улыбнувшись, подняла чашку и шутливо чокнулась с ним.

– Пьем за очарованье.

– Ну как там Роуз? Почувствовала вкус к светской жизни? Глаза у нее горели, – проговорил герцог, медленно потягивая нелюбимый им напиток.

– Думаю, что она осталась довольна, ваша светлость. – Лили вспомнила об обещании, данном сестре Смитфилда. – И еще: миссис Портер попросила меня узнать у вас, можно ли привести к ним в гости Роуз. Миссис Портер мать двоих детей чуть старше Роуз, и она посчитала, что они могли бы хорошо провести время вместе.

Герцог щелкнул пальцами.

– Конечно! Роуз нужны друзья и товарищи по играм. Я бы сам не догадался познакомить ее со сверстниками. Вы очень предусмотрительны, мисс Лили.

– Вообще-то, моей заслуги тут нет. Это все миссис Портер, – ответила Лили и поднесла чашку к губам. – Она также намекнула, что хотела бы увидеть вас у нее в гостях. Чтобы мисс Блейк могла показать вам дом, пока дети играют.

– Как я справился с сегодняшним приемом? – спросил герцог почти тревожно.

Отчего-то Лили подумала, что эта тревожность осталась в нем с детства, в котором явно не хватало тепла и любви. Как знать, может, он был еще более несчастным ребенком, чем она, Лили. Ей не повезло с отцом, что верно, то верно, но зато в детстве у нее была любящая мать. А у герцога, похоже, не было и этого.

– Вы прекрасно справились, – похвалила его Лили, решив добавить все же ложку дегтя: – Вы допустили только один промах – не надо было вступать в дискуссию о трубочистах. Впрочем, я понимаю, почему вы так поступили.

Он подался вперед навстречу ей.

– Понимаете? И при этом считаете, что мне надо было держать свое мнение при себе?

Лили досадливо передернула плечами.

– Вы получили от меня ответ на вопрос, какие темы можно обсуждать в приличном обществе, а какие нет. То, что наши мнения по одному очень щекотливому вопросу совпали, не меняет статуса этого вопроса. Говорить о политике на светских раутах считается дурным тоном.

– А на не светских раутах можно? То есть не в приличном обществе? – Герцог обвел рукой вокруг себя на случай, если она не поняла, о каком обществе речь. – Вы что думаете об этом законе?

В голосе его не слышалось осуждения, зато слышался интерес. Будто он и правда хотел узнать ее мнение.

– Этот закон – наш позор, – сказала Лили, думая о тех детях, что приходили в агентство вместе со своими матерями. Какие они были все худые и напуганные. И боялись они не зря.

– Так и есть. И с тех пор, как примерно неделю назад я обнаружил, что у меня есть совесть, меня не оставляет желание сделать этот мир лучше. К примеру, добиться запрета на тяжелый детский труд. Если с помощью титула нельзя ничего изменить, то зачем он вообще нужен?

– Чтобы как можно дольше ничего не менять – вот что ответили бы вам другие герцоги. Тех, кто с вами не согласен, среди английской аристократии гораздо больше, чем тех, кто разделяет ваши взгляды.

Одна из бровей его взмыла вверх: та самая, что отвечала за выражение надменной самоуверенности.

– Меня больше чем устраивает тот факт, что я не такой, как все, – чеканя слова, сказал герцог, глядя ей прямо в глаза.

Что это было? Репетиция выступления в парламенте? Декларация о готовности бросить вызов обществу?

Как бы там ни было, Лили имела желание высказаться. И чувствовала в себе готовность это желание осуществить. Даже если ее мнения никто не спрашивал.

– Да, вы не такой как все, – не скрывая иронии, согласилась с ним она, – но если вас все и так устраивает, зачем вам учиться играть по их правилам?

Герцог потягивал чай и улыбался, глядя на нее.

– К слову, о тех, других, на нас непохожих, – проговорил он и наклонился вперед, чтобы поставить чашку на стол. – Мисс Блейк… Можно ли назвать ее типичной юной леди из высшего общества?

Судя по кислому выражению его лица, мисс Блейк герцогу не понравилась, и это не могло не радовать Лили.

– Не знаю. Я не могу похвастать обширными знакомствами в высшем обществе. – Смерть отца, оставившего семью без средств, положила конец хлебосольным приемам. Гордость не позволяла им ходить по гостям, и вскоре прежние знакомые просто забыли об их существовании. Но и пока был жив отец, Лили не выезжала в столицу во время сезона, а окрестные помещики не обладали высокими титулами – и, разумеется, не принадлежали к высшему свету.

– Бедняжка не может выразить ни одной мысли, если, конечно, допустить, что мысли водятся у нее в голове, и не может закончить ни одного предложения. Вместо точек у нее глупые смешки. – Герцог проникновенно посмотрел Лили в глаза. – Как хорошо, что вы не такая, мисс Лили!

«Как хорошо, что я при нем не смеюсь», – подумала Лили, вспомнив, как они с Аннабель хохотали до упаду, едва умудряясь вставить пару слов между приступами смеха. Но он не знал ее с этой стороны. Лили очень хотелось верить в то, что он видит ее такой, какой ей хотелось: серьезной, принципиальной, последовательной в мыслях и поступках и совсем не влюбчивой. Хотя, он, наверное, все-таки чувствует, что она к нему неравнодушна. Но ведь она еще не потеряла голову? Значит, еще не все потеряно.

– Пожалуй, я разрешу вам с Роуз сходить к миссис Портер без меня, – продолжил герцог, выгнув бровь. – Мне бы не хотелось никоим образом обременять мисс Блейк. Самый простой выбор требует от нее неимоверных усилий, и потому вести с ней светскую беседу просто опасно. Что, если ее рассудок не выдержит напряжения?

– Зато рассудок вашего приятеля мистера Смитфилда выдержит все, что угодно. Его осведомленности позавидует даже энциклопедический словарь. На любой вопрос у него есть готовый ответ, и никаких ненужных сомнений. Беседовать с ним – одно удовольствие. – Лили поставила чашку на приставной столик. – Вы давно с ним дружите?

Герцог встал и отошел к окну, предоставляя Лили возможность полюбоваться его мускулистой спиной и тем, что ниже. До сих пор мужские ягодицы совершенно ее не интересовали, но как они могли не привлечь к себе внимание, если находились как раз на уровне ее глаз?

И к чему лукавить, его мускулистые ягодицы были во всех смыслах достойным объектом любования, и Лили вдруг ужасно захотелось захихикать при мысли о том, какое бы у герцога сделалось лицо, если бы он узнал, о чем она сейчас думает. Что, если взять и сказать: «Ваша светлость, вы необычайно хорошо смотритесь с этого ракурса». Лили чуть было не решилась на рискованный эксперимент, но герцог заговорил первым. Может, оно и к лучшему. Кто его знает, чем бы обернулся для нее этот странный поступок.

– Мистер Смитфилд – мой лучший друг, – сквозь зубы процедил герцог. – Я рад, что вам понравилось его общество.

– Мистер Смитфилд рассказывал мне о том, что владеет корабельной компанией и не считает зазорным зарабатывать деньги, несмотря на знатное происхождение, – зачем-то сказала Лили. Она не провинилась перед герцогом, и оправдываться ей было ни к чему. И потом, разве ей запрещено вести светские беседы с тем, кто сидит рядом за столом? – И еще он любезно поинтересовался, нравится ли мне здесь, и спросил о том, где и кем я работала раньше.

Герцог развернулся к ней лицом, и хотя Лили было немного жаль, что его мускулистые ягодицы исчезли из поля ее зрения, вид герцога спереди был ничем не хуже вида сзади.

– А вам здесь нравится?

«Больше, чем я того заслуживаю. Больше, чем следует».

– Конечно, – ответила Лили, вставая. – Мне нравится проводить время с мисс Роуз и…

– И со мной? – подсказал герцог и шагнул к ней.

Вот это уже опасно. Рискованно.

Но не она ли всего несколько дней назад убеждала себя в том, что жизнь порой заставляет рисковать. И потому Лили шагнула ему навстречу, не пытаясь предугадать, что может произойти, но точно зная: все, что произойдет, будет на ее совести.

Чего Маркус совсем не ожидал, так это такой стремительной капитуляции. Не то чтобы он был разочарован столь легкой победой: тело его, вернее один конкретный орган, от радости был готов подпрыгнуть до потолка.

Маркус не стал ломаться и взял то, что она ему предложила. Отказывать леди – не в его правилах. Но даже без подачи с ее стороны он все равно бы заставил ее замолчать, закрыв ее рот поцелуем. Он не хотел слышать больше ни слова о Смитфилде. Он не хотел, чтобы она думала о Смитфилде. Он не хотел, чтобы она думала о ком-то или о чем-то другом. Он, только он, Маркус, должен для нее существовать. По крайней мере, в эту конкретную минуту. Хотя сам по себе поцелуй не мог гарантировать результат – Маркус не был уверен в том, что он хорошо целуется, – он верил, что раз он сам может сейчас думать только о ней, она тоже может думать только о нем.

Следовательно, у него не возникло мыслей о том, что она может отвесить ему пощечину за наглость.

Лили обняла его за шею, а потом обхватила его голову ладонями. И риск получить от нее пощечину свелся к нулю.

Маркус не любил беседовать стоя, и целоваться стоя было тоже как-то не с руки. Он бы с радостью принял горизонтальное положение, для чего следовало переместиться из кабинета в спальню, но высказываться в этом духе, когда они всего-то минуту назад приступили к поцелуям, Маркус опасался, оценивая риск получить от нее пощечину как неоправданно высокий.

Губы Лили были мягкими, теплыми, вкусными. Такими вкусными, что ему захотелось остановить мгновение, чтобы навсегда запомнить вкус ее губ, и свой восторг, и удивление, и вновь обретенную веру в чудо. Ему хотелось поймать и не отпускать ускользающие, переливчатые ощущения, рожденные соприкосновением их губ, прикосновением ее пальцев к коже у него на затылке.

Она грудью прижималась к его груди, и Маркус мысленно поздравил себя с тем, что догадался снять смокинг, хотя он и представить не мог, что случится что-то подобное. Но теперь-то он никогда не будет оставаться в смокинге без особой на то необходимости, чтобы быть готовым к любым случайностям.

Маркус провел ладонями вверх и вниз по ее предплечьям и очень осторожно и бережно языком – по ее сомкнутым губам, и она откликнулась, и приоткрыла губы, и впустила его язык.

И вновь Маркус поймал себя на желании остановить время, чтобы он мог познавать ее бесконечно, бесконечно наслаждаясь процессом познания. Он хотел сколь угодно долго смаковать ее вкус, постигая тончайшие оттенки, сравнивать бархатистую текстуру ее нёба, проводя по нему языком, и шелковистую гладкость ее нежных рук, проводя по ним ладонями.

Постепенно ее роль менялась. Лили перестала быть всего лишь объектом его изысканий. Язык ее учился у его языка. Ладони ее теперь судорожно сжимали его плечи. Маркус знал, что она не может не чувствовать его возбуждения, и если она понимает, что именно упирается ей в живот, то для нее не секрет, что она с ним сделала. Что она делает с ним.

Однако углубиться в размышления о степени ее осведомленности Маркус не успел. Лили отстранилась. Зрачки ее были расширены, словно от страха или болевого шока.

– О боже, – пробормотала она и прижала ладони к пылающим щекам. Губы ее распухли от поцелуев.

Он протянул ей руку, но она не приняла ее. Она стояла неподвижно, словно изваяние, но только сравнение с холодным мрамором для нее не подходило. Теперь он знал, какая она теплая и мягкая, и едва ли это забудет.

– Это было неожиданно, – сказал он.

– Да, – согласилась Лили, глядя куда-то сквозь него широко распахнутыми глазами, в карих глубинах которых вспыхивали золотистые искры.

– Вам понравилось? – Он должен был ее спросить, потому что ему определенно очень все понравилось, и он надеялся, что и тут они сошлись во мнениях. Потому что ему очень хотелось повторить выступление на бис.

– Понравилось, – произнесла Лили и на этот раз она уже не выглядела такой потрясенной, за что он был ей благодарен. – Мне надо идти, – добавила Лили, стремительно развернулась и чуть ли не бегом помчалась к двери.

Маркус смотрел ей вслед и чувствовал, как продолжает его согревать тепло ее тела. Он думал о том шаге навстречу, что не побоялась сделать эта удивительная девушка, и в результате этого шага сблизились не только их тела, но и души. Она относилась к нему так, словно титул его мало что для нее значил. Словно она ценила его за что-то другое. Как будто он был ей… симпатичен. И он, если честно, тянулся к ней не одним лишь телом. Он мог говорить с ней о серьезных вещах, а потом целовать. И при этом он получал немалое удовольствие и от первого, и от второго. Ему еще не встречалась женщина, с которой ему бы хотелось и говорить и целоваться. Маркус всегда считал, что женщина может быть либо собеседницей, либо любовницей. Но никогда и тем и другим вместе.

Он не знал, что ноет у него сильнее после ее ухода: его детородный орган или его душа.

Герцог должен получать от жизни максимум удовольствия, помня о том, что смысл жизни окружающих состоит в том, и только в том, чтобы доставлять герцогу как можно больше радости. Таким образом, наслаждаясь сам, герцог делает счастливыми всех прочих; и наоборот: пребывая в унынии, герцог обрекает на несчастие всех, кто ему верно служит.