– Вы меня вызывали, ваша светлость? – Лили остановилась на пороге. Сердце ее билось непривычно часто. Что неудивительно, с учетом того, что она пришла сюда потому, что ее работодатель пожелал увидеться с ней после того, как она уложит Роуз. Собственно, она пришла лишь потому, что он пожелал ее увидеть, и совсем не потому, что ей самой захотелось увидеться с ним.

– Если я попросил вас прийти, то не затем, чтобы вы стояли на пороге. Войдите уже. – Он даже глаз на нее не поднял.

– Как прикажете, ваша светлость.

После этих ее слов герцог соизволил взглянуть на Лили. Обе его выразительные брови одновременно поползли вверх.

Ого! Она навлекла на себя гнев не одной, а сразу обеих бровей!

Девушка перешагнула порог и, войдя в комнату, тихо прикрыла за собой дверь. Он ничего не говорил, лишь пристально наблюдал за ее действиями.

Не очень-то приятное чувство – когда с тебя не сводят глаз, и одновременно… приятное. Такое пристальное внимание мужчины не может не льстить женщине.

– Садитесь.

Это что, Комната Приказов? Или, может, Комната Безоговорочного Подчинения? Хотя эти названия подойдут для любой из его комнат, если он в ней находится.

Лили прожила в его доме всего три дня, а ей казалось – три недели, не меньше. И, разумеется, всякий раз, находясь рядом с ним, она остро чувствовала его присутствие. При этом общались они, слава богу, в общей сложности не больше одного дня, поскольку после того, как герцог обеспечил свою гувернантку нарядами сообразно занимаемой ею должности, он о ней, похоже, забыл.

Остальные купленные им наряды доставили на следующий день после посещения салона, и сейчас Лили была в самом милом из ее новых платьев из божественно шуршащего при каждом движении синего шелка. Да, это правда: хлопок шуршит далеко не так приятно, как шелк. Вернее сказать, совсем не шуршит.

Впрочем, сейчас не время думать о шелках. Она здесь не для того, чтобы перед ним красоваться. Она пришла для того, чтобы отчитаться перед ним о проделанной работе согласно имеющейся договоренности.

Лили обвела взглядом комнату. Отличие этой комнаты от Розовой гостиной впечатляло. И первое, что бросалось в глаза: здесь совсем не было розового. Комната эта обладала сугубо мужским характером и как нельзя подходила тому, кто ее в настоящий момент занимал. Здесь были просторные кожаные кресла и столы на колесиках с бокалами и бутылками с интригующим содержимым.

Но Лили не могла уделять внимание окружающей обстановке, когда герцог был рядом. Он, конечно же, сидел в самом просторном из кресел, вытянув перед собой длинные ноги, и щетина на его щеках была темнее, чем обычно. Герцог был без шейного платка, и Лили, глядя на его мужественную шею и проглядывающую в разрезе рубашки грудь, чувствовала, что краснеет.

О господи!

Она быстро опустилась в ближайшее к ней кресло, чувствуя, как проваливается в яму. Кто-то намного крупнее, чем она, промял сиденье.

– Чем я могу быть вам полезна, ваша светлость? О! – сказала она, пытаясь выпрямить спину, – я оставила рекомендательное письмо в своей спальне наверху. На тот случай, если вы захотите на него посмотреть.

Аннабель потрудилась на совесть.

– Не сейчас. Мы договорились о том, что вы будете докладывать об успехах Роуз. – Герцог сопроводил свои слова нетерпеливым жестом. – Так докладывайте.

Лили сделала глубокий вдох.

– Роуз чудная девочка, она уже знает бо́льшую часть алфавита и почти всегда правильно считает до десяти.

Тишина.

– И это все? Я об этом уже знаю. От самой Роуз. Вам больше не о чем доложить?

Лили начала раздражаться.

– Что еще я могу сказать? – Может, ему доподлинно известно о том, что именно содержат отчеты гувернанток о вверенных им воспитанниках и воспитанницах? Нет, этого не может быть. Он в этом вопросе так же несведущ, как и она.

Герцог пожал плечами.

– Что вы обычно сообщали викарию?

– Викарию? – Ах да, викарий – глава семейства, у которого она предположительно работала. Чье весьма лестное рекомендательное письмо, написанное рукой Аннабель, лежало у нее на ночном столике. – Но я не отчитывалась перед викарием. Я отчитывалась перед его женой, рассказывала, насколько успешно продвигается обучение, и потом, с учетом ее пожеланий, я составляла программу на следующую неделю. Девочки были старше Роуз, и потому занятий было больше.

– Значит, этим занимаются жены, – задумчиво проговорил герцог. Его следующий вопрос застал Лили врасплох. – Вы думаете, мне нужна жена?

– Простите?

– Жена, – повторил он таким тоном, словно тупость гувернантки выводила его из себя. – Для Роуз было бы лучше, если бы я нашел для нее мать?

– И только ради этого вы готовы жениться? – Лили помолчала немного. – И зачем вам понадобилось мое мнение? Вы наняли меня в качестве гувернантки, а не в качестве консультанта по вопросам семьи и брака.

Герцог усмехнулся, в то время как Лили, ужаснувшись собственной дерзости, готова была сквозь землю провалиться.

– Но у меня есть ощущение, мисс Лили, что у вас по этому вопросу мнение имеется.

Маркус встал с кресла и принялся ходить взад-вперед по комнате.

– Видите ли, – продолжил он на ходу, – я никогда не испытывал желания вступить в брак. Я ничего не понимаю в этих ваших дамских штучках! Все эти нелепые романтические жесты, они что, для вас действительно важны? – На этом вопросе герцог остановился, посмотрел на нее и выразительно усмехнулся, словно намекая на то, что знает об отсутствии у Лили какого бы то ни было романтического опыта, после чего продолжил маятниковое хождение. – Однако, с моей точки зрения, вступать в брак под влиянием каких-то там романтических чувств весьма недальновидно. Все потому, что люди устают друг от друга, они меняются, и все безнадежно запутывается. Если бы мне пришлось жениться, я предпочел бы жениться на той женщине, которая будет иметь четкое представление о моих чувствах к ней, вернее, об отсутствии оных, до того, как будут произнесены брачные клятвы. Такого рода брак имел бы куда более прочную и реалистичную базу, чем если бы я признался ей в чувствах, которые к ней не испытываю, верно?

Закончив тираду, герцог остановился прямо напротив кресла, в котором сидела Лили, и ей пришлось отвести глаза. Она готова была смотреть куда угодно, только не на этого безбожно красивого мужчину с его мужественной фигурой, впечатляющим ростом и таким практичным подходом к браку.

– Ну? Что скажете? – в приказном тоне, от которого он, было, отошел, спросил герцог.

Ах, какой мужчина! Находчивый, остроумный, импозантный, и все это пропадает зря, ибо, по его же словам, все, что ему нужно от женщины, это чтобы она стала матерью его ребенку. Ему не нужно, чтобы она понимала его шутки; или чтобы они ее смешили; ему не нужно, чтобы она гладила его по щеке; ему не нужно, чтобы она хотела узнать как можно больше об этом колючем, надменном, интригующем джентльмене.

Лили уже было жаль эту, пока неизвестную ей, женщину.

– Я думаю, ваша светлость, что вы уже все для себя решили.

– Возможно, – ответил он, – только… – Герцог задумался и в задумчивости принялся постукивать пальцами правой руки по предплечью левой. – Только мне, возможно, понадобится помощь в этом деле. – Он впился в нее своими темными глазами, и мир для Лили перестал существовать. Вернее, в этом мире остался только он и его глаза. – И, – продолжил Маркус, с трудом пряча улыбку, – вы именно тот человек, кто мне поможет.

Орехово-зеленые глаза его гувернантки потемнели то ли от смятения, то ли от гнева – он так и не понял. Маркус сделал попытку внушить себе, что ему нет дела до ее чувств и эмоций, но попытка не удалась: ложь была слишком явной.

– Вы меня наняли, ваша светлость, – с особым упором на последних двух словах сказала Лили, – чтобы я заботилась о вашей воспитаннице. И никак не для того, чтобы я помогла вам найти жену.

Ага, значит, это был гнев.

– Смею надеяться, что я и сам в состоянии найти себе жену, – презрительно хмыкнув, произнес он в ответ. Вообще-то, в ближайших планах этот пункт у него не значился, но ей не обязательно об этом знать. – Мне нужна помощь в том, что касается усовершенствования одного жизненно важного процесса. Для достижения результата я должен практиковаться, а один я этим заниматься не в состоянии. Для этого мне нужна леди. – Он знал, что она не осмеет ослушаться приказа своего работодателя. Плюс, он действительно нуждался в помощи, и он был не настолько самоуверен, чтобы в этом не признаться.

– В чем именно вы намерены практиковаться? – Лили подалась вперед. Плечи ее напряженно застыли, губы были поджаты – она пылала негодованием.

Плохо ли то, что он ждал от нее совсем иной реакции? Плохо ли то, что он рассчитывал услышать от нее что-то колкое и меткое, в чем проглядывал бы ее острый ум и нежелание мириться с его аристократическими замашками? Она была бы для него достойным соперником, победа над которым сделала бы ему честь.

Маркус упорно старался не замечать свою повышенную восприимчивость ко всем сигналам, что вольно или невольно посылала ему Лили.

– Я давно не вел бесед с юными леди.

«Не говоря уже обо всем прочем», – про себя добавил Маркус. – Я также давно не танцевал. И, чтобы не опозориться на светском рауте, мне нужно научиться элегантно есть стоя. И вы мне поможете. – Маркус покашлял, прочищая горло. – То есть вы могли бы мне помочь. Если согласитесь. Кроме того, – добавил он, всплеснув руками, – что нам еще делать тут по вечерам? Вы же не можете докладывать мне об успехах и неуспехах Роуз каждый вечер.

– У вас что, других дел нет? Вне стен этого дома.

Герцог приподнял одну бровь.

– Разве вы не заметили, что у меня и в стенах этого дома почти нет дел?

Она что-то невразумительно промычала, но он заметил, как приподнялись уголки ее губ. Похоже, ей очень хочется улыбнуться, но она зачем-то этому сопротивляется.

– Вообще-то заметила.

– А я пытаюсь изменить ситуацию. – Только сейчас, когда он сказал об этом вслух, Маркус осознал, насколько сказанное им соответствует истине. – Я хочу стать таким отцом, чтобы Роуз могла мной гордиться. Но мне этого не добиться без посторонней помощи. И вы, мисс Лили, единственная, кого я могу об этой помощи просить. Вы живете здесь, вы свободны по вечерам, и вы – леди.

Лили собралась было ему возразить, но передумала.

– Если вам так сильно нужна моя помощь, будь по-вашему.

– Превосходно. И, поскольку мой друг мистер Смитфилд, а также его сестры и мужья сестер придут завтра на ужин, нам следует начать сегодня же вечером. Прямо сейчас и начнем.

– Сейчас? – пропищала она и встала. Она была совсем близко, только руку протяни, и коснешься, и Маркус вновь скрестил руки на груди, спасаясь от искушения.

– Да, прямо сейчас. – Он еще не закончил фразу, когда почувствовал, что его словно током пробило.

Или то была похоть?

Лили, словно подражая ему, скрестила на груди руки, из-за чего грудь ее, приподнявшись, стала еще сильнее бросаться в глаза. Маркус смотрел на ее грудь искоса, чтобы она не заметила, куда он смотрит. Он был очень доволен тем походом в салон. Платье, что было на ней сейчас, шло ей гораздо больше того, в котором он увидел ее впервые. Это платье подчеркивало достоинства ее фигуры, о которых раньше, когда она была в том жутком старом платье, он мог лишь догадываться. Маркусу было приятно, что интуиция его не обманула. У нее была изумительная грудь.

– Вы говорите, ваш друг придет на ужин с сестрами и их мужьями?

– Да, и я хотел бы, чтобы и вы поужинали с нами. Вы приведете Роуз чуть погодя.

Лили не стала затруднять себя возражениями – вот и хорошо, значит, она уже понемногу начала понимать, с кем имеет дело. Она лишь продолжила мысль:

– Но раз сестры придут с мужьями, то вы не рассматриваете их как потенциальных невест, верно?

Маркус прикоснулся к ее руке, словно желая обнадежить, но на самом деле он просто хотел до нее дотронуться и выбрал для этого самое приличное место из всех возможных. Вообще-то, сейчас ему меньше всего хотелось думать о приличиях, и, если уж быть до конца честным с самим собой, мысли его уже обрели весьма неприличный характер.

– Я не султан, присматривающий кандидатуры для гарема, если вы об этом.

Она покачала головой.

– Если бы даже вы были султаном, то для своего гарема вы не стали бы выбирать замужних дам. Одним словом, если бы сестры вашего друга еще не вышли замуж и вы бы хотели жениться сразу на обеих, тогда в ваших словах была бы логика. А так ее нет.

Маркус пожал плечами, пряча довольную ухмылку. Дерзкой она нравилась ему гораздо больше!

– Как бы там ни было, у меня нет никаких тайных планов в отношении сестер мистера Смитфилда. Но вежливая беседа в моих планах присутствует.

– Уж здесь вы точно обойдетесь без посторонней помощи, – сказала Лили, скрупулезно точно дозируя сарказм. Чуть больше сарказма, и ему ничего не останется, как ее осадить. А так можно сделать вид, что он ничего подозрительного не услышал.

Маркус усмехнулся, и она ответила ему улыбкой. И эта улыбка подарила ему куда больше удовлетворения, чем выигранное пари насчет того, кто дольше удержит ложку на носу. Ему хотелось запрокинуть голову и расхохотаться, может, даже хлопнуть ее по руке, когда они будут смеяться вместе. Он знает ее всего несколько дней, и она уже успела его заинтриговать. Его тянуло к ней, тянуло сильнее, чем к кому бы то ни было прежде. Он испытывал к ней нечто такое, чего, как ему казалось, никогда ни к кому не испытывал.

И он, если бы думал сейчас о себе, мог бы признать весьма прискорбным тот факт, что до сих пор никто так благотворно на него не влиял. Но он сейчас о себе совсем не думал, не мог думать – что было для него необычно, ново и волнительно. Он хотел узнать больше о ней. Он желал выяснить, какие цветы ей нравятся и что изначально заставило ее пойти в гувернантки.

– Итак, – произнес герцог и, ухватив ее руку повыше локтя, усадил обратно в кресло, – расскажите мне: что представляет собой приятная светская беседа? – Он вернулся в свое кресло и сложил руки на коленях.

Ничего похожего на приятные светские беседы они с герцогом не вели. Никогда. Ни сегодня, ни прежде. Лили, разумеется, не стала озвучивать свою мысль. Герцог пожирал ее глазами, и девушка поймала себя на том, что уже ревнует герцога к любой из тех женщин, к которым он намерен присмотреться, выбирая себе жену. Что уж говорить о ревности к той, что сможет целиком увидеть его грудь, лишь крохотной частью которой могла сейчас любоваться Лили.

Он станет добиваться благосклонности этой счастливицы посредством приятной светской беседы, заведомо зная, что никогда ее не полюбит. Так стоит ли ей завидовать?

Пожалуй, она могла бы ему помочь. В том, что касается светской беседы.

– Вы не должны упоминать количество съеденного и выпитого вашей дамой. Это первое правило, ваша светлость. – Лили деликатно покашляла, прочищая горло. – Во-вторых, вы не должны обсуждать ничего такого, что может быть ею неоднозначно истолковано, – «Как, скажем, заявлять о своем желании заняться с ней тем, чем он не мог бы заниматься один или с другим джентльменом», – подумала, но не сказала она, – ничего двусмысленного, ничего спорного.

– Тогда о чем же я могу говорить? – весело блестя глазами, спросил герцог.

Лили улыбнулась в ответ.

– Выбор и правда невелик. Вы можете говорить о погоде. О том, как прошел день, – при условии, что вы не делали ничего такого, что может шокировать вашу визави. Вы можете также делать комплименты присутствующим, выражать свое восхищение гостеприимством хозяев дома, хвалить кушанья и музыку. Еще вы можете лестно отзываться о танцах и тех, кто их исполняет. Если, конечно, там будут танцы.

– А как леди узнает, что она меня заинтересовала?

«Ах это».

– Ну, – сказала Лили, чувствуя, как предательский жар заливает шею, поднимаясь все выше, – это дело тонкое. Надо уметь различать оттенки.

– Оттенки?

Боже милостивый! Какой у него голос! Этот низкий бархатный баритон, с таким несравненно мужественным тембром… Лили чувствовала вибрации его голоса буквально кожей. Ей кажется или в комнате действительно сделалось душно? Девушка заставила себя вдохнуть полной грудью, и это помогло выйти из предобморочного состояния.

– Леди, как правило, лучше чувствуют оттенки, чем джентльмены. К примеру, мужчина пожелает заявить о своем особом расположении к некоей особе, но правила светской беседы запрещают ему это сделать. Однако ему вполне по силам продемонстрировать свои чувства не с помощью слов, а с помощью поступков, и тогда все нормы вежливости будут соблюдены.

Герцог пристально смотрел на нее и при этом задумчиво жевал губу.

– Если бы мне понадобилось продемонстрировать леди мой к ней интерес, я бы мог… – Герцог неожиданно шустро вскочил на ноги и протянул Лили руку. – Это нужно отработать.

У Лили пересохло во рту, когда она, подав ему руку, позволила герцогу помочь ей встать. Теперь они стояли лицом к лицу так близко, словно собрались танцевать. Не настолько близко, чтобы это выходило за рамки приличий, и все же… Кажется, она совсем утратила бдительность. Рассудительная и осторожная гувернантка не может чувствовать то, что чувствовала сейчас Лили. И – о ужас! – она была готова презреть приличия.

Ей хотелось закинуть руки ему за шею, погрузить пальцы в густые темные волосы, провести ладонью по, наверное, колючей щеке. Она хотела упасть к нему на грудь и забыть обо всем. Пойти на поводу у желания. Да, именно это чувство владело ею сейчас. Она его желала, и ей отчаянно хотелось узнать, что стоит за всеми теми разговорами и действиями, которые принято считать неприличными. Что еще таит в себе непостижимая черная бездна его взгляда?

– Мисс Лили? – Голос его вывел Лили из транса. Очень вовремя. Что бы он сказал, если бы мог прочесть ее мысли? Что бы он подумал о гувернантке своей дочери, которую попросил преподать ему урок речевого этикета?

Лили чувствовала, что задыхается при мысли о том, что бы он ей на это сказал. Вернее, при мысли о том, что бы он мог в этой ситуации сделать. Поле для предположений открывалось широкое, но ни в одной из сцен, что рисовало ее воображение, не нашлось приличной роли для строгой, целомудренной и разумной гувернантки. Ни одной приличной роли – одни лишь неприличные.

Любой джентльмен, будь то герцог или получивший приличное воспитание простолюдин, должен помнить о том, что леди имеют отличную от мужчин природу. Во-первых, они не имеют тех желаний и потребностей, что имеет мужчина. И, в отличие от мужчин, они не способны защитить себя от каких бы то ни было нежелательных страстей. Они являются слабым полом, и отсюда следует, что джентльмен должен следить за поведением женщины и принимать меры к тому, чтобы оно не выходило за рамки приличий.

Но если женщина сама обращается к мужчине с просьбой или требованием, у джентльмена не остается иного выбора, кроме как уступить желаниям леди.