Среда, 27 октября — четверг, 28 октября

За весь день лис не произнес ни единого слова — даже когда Рауф, раздраженный беспокойством двух других «подельников», преисполнился упрямой решимости доесть добычу и в разгар дня спустился к озеру. Там, устроившись на открытом месте, он целых полчаса глодал кости, а когда приблизились сумерки, оторвал нижнюю челюсть овцы и принес догрызать ее в пещеру.

Только тогда лис тихо приблизился по хрусткому сланцу, подобрал упавший кусочек и коротко произнес:

— Дай заморить червяка, старина. Во Тьме, чтоб ты знал, съестным не разживешься.

— Ты к чему это клонишь? — огрызнулся Рауф. Острый лисий запах пробирал его до самых кишок.

— Оставь его, Рауф! — поспешно вмешался терьер. — Я тут кое-что вспомнил. Я видел разок, как кошка стырила целую рыбину и взобралась с нею на дерево. Уселась — и ну улыбаться, что твой почтовый ящик! Думала, уж там-то ей ничто не грозит.

— А на самом деле? — спросил Рауф с невольно пробудившимся любопытством.

— А на самом деле — и-ха-ха! — Надоеда запрыгал и заплясал по каменным плиткам. — Мой хозяин взял садовый шланг и направил на нее струю! Но даже тогда рыбина свалилась оттуда куда проворнее кошки… — Фокстерьер остановился и вдруг посерьезнел. — Рауф, — сказал он. — Фермеры… Белые халаты… Лис прав — никак нельзя, чтобы нас обнаружили. Стоит им только понять, где мы прячемся, они придут, и тогда… И тогда нас отсюда вынесет потоком нашей собственной крови!

— Да, тогда Тьма вас очень быстро поглотит! — воскликнул лис, словно сказанное Надоедой положило предел его терпению. — Все мы здорово устали сегодня, но что до меня, я тут нипочем не останусь. Я ухожу! И можешь не сомневаться — овца, которую ты завалил там у озера, станет для тебя последней!

И, мигом оказавшись у дальней стены, то есть как можно дальше от Рауфа, лис рысью пробежал к выходу — и скрылся в темноте.

— Лис! Лис! Слышишь, вернись! — закричал Надоеда, устремившись за ним.

Но, когда он выскочил наружу, в густых сумерках уже никого не было видно. Только усилившийся ветер, набиравший силу на высотах Каф-Коува, со стоном мчался по желобу долины, шевеля на пустом болоте кустики мирта и пожухлую траву. В голове Надоеды тоже начала звучать песенка, резкая и пронзительная, словно голос крапивника, доносящийся из куста. Глядя в бледное небо, озаренное последним светом дня, он обнаружил, что ветер — собственно, он всегда это знал, только на время забыл — на самом деле был изможденным великаном с узким лицом и тонкими губами. Этот великан двигался, держа в руке длинный нож, и у него был пояс, с которого свисали умирающие животные: окровавленная кошка с выпущенными кишками, слепая обезьянка, шарившая лапами в воздухе, морская свинка с обрубками лап и ушей, замазанными смолой, две безобразно распухшие крысы с готовыми лопнуть животами. Шагая через пустошь, гигант встретил полный ужаса взгляд Надоеды и пристально посмотрел на него, но не узнал. Фокстерьер ощутил, что внимание великана устремлено на него подобно лучу прожектора, что он, Надоеда, был чем-то вроде мотива песни, которая звучала то громче, то тише в его изрезанной голове — а возможно (и даже вполне вероятно), разносилась между холмами этой пустынной долины. Вот великан молча бросил эту песню, словно палку, через мшаник, и Надоеда послушно подхватил ее и принес ему обратно в зубах.

Надоеда заскулил и вжался в землю у самых ног ветра. Великан забрал у него песню, неулыбчиво кивнул и зашагал дальше вдоль озера, и извивающиеся тела свисали с его пояса. Фокстерьер вздохнул и понял, что его приступ миновал. Он был свободен — до следующего раза. Можно вернуться в пещеру и размышлять в темноте, что станется с ним и с Рауфом без лиса.

— Ты это чем тут занимаешься? — спросил Рауф, черной глыбой вырастая из зарослей. Он уже не злился и, подойдя к Надоеде, улегся рядом, хмурый и молчаливый. Ему тоже было не по себе.

— Просто плясал, как снежинка, — сказал Надоеда. — И пел, точно пустая кость. Мыши так делают, и от этого небо делается синим. Было трое, стало двое…

— С этой дырой в башке ты выглядишь еще безумнее, — заметил Рауф. — Прости меня, Надоеда. Давай больше не будем ссориться, хорошо? А то нам в самом деле плохо придется… Ладно, пошли спать!

И вновь Надоеда проснулся от запаха лиса и от шороха Рауфа в темноте. Вслушиваясь, не очень понимая, что сейчас происходит, он вдруг сообразил: на сей раз Рауф крадется к выходу из подземелья, а лис стоит у него на пути.

Надоеда уже собрался было спросить, в чем дело, но тут Рауф заговорил:

— Я тебя убить могу. Прочь с дороги!

— Не получится, старина. Никуда ты не пойдешь, — ответствовал лис.

— Рауф, — сказал Надоеда. — Ты куда?

— Бедняга совсем умом тронулся, — пролаял лис. — Бормочет неведомо что! Я пришел сказать вам, олухам, чтобы рвали когти, да побыстрей! Потому что сюда фермер идет, с собаками и ружьем! И вот я прихожу — и что я вижу? Громила, оказывается, навострил лыжи обратно к этим, как их, белым халатам. Кто бы мог подумать?

— Рауф, о чем это он?

— Я ухожу, чтобы разыскать белых халатов и сдаться. И даже не пытайся остановить меня, Надоеда.

— Рауф, похоже, это ты спятил, а не я! С чего это ты решил вернуться?

— А с того, что понял: мой побег был нарушением долга. Собаки живут для того, чтобы служить людям! Думаешь, если у меня хозяина не было, так я и законов не знаю? Знаю! И все время знал! Просто я трус и даже самому себе не желал в этом признаться. Мне с самого начала не следовало слушать тебя, Надоеда. Если им зачем-то нужно, чтобы я ради них утонул…

— Кто же спорит, Рауф! Конечно, собаки живут ради людей! Но не для того, чтобы белые халаты бросали их в железные баки.

— Да кто мы такие, чтобы об этом судить? Откуда нам знать? Я — хороший пес! Я не какая-то тварь, как они думали! Людям виднее, как мы должны им служить.

— Правильно! Но это относится только к хозяевам, а не к белым халатам! Тем вообще плевать, хорошая ты собака или плохая!

— Да вы теперь вообще не собаки, вы — убийцы овец, — прошептал лис. — Пока вы тут рассуждаете, придут люди и задницы вам отстрелят. Когти надо рвать, говорю! У вас есть хорошо если полчаса, а потом все будет кончено.

— И какой у всего этого может быть исход? — спросил Рауф, обращаясь к терьеру. — Рано или поздно они все равно нас найдут. Как долго мы продержимся?

— Ты сам говорил: станем жить, как дикие звери. А дикие звери так и делают — живут, пока не погибнут.

— Верно сказано, — вставил лис. — Беги, пока не навалится Тьма. Ну что, будем спасаться, или я зря лапы оттаптывал? Ох, предупреждал я вас — чутья не терять, головой думать…

Рауф внезапно сорвался с места, мощной поступью пронесся мимо лиса и выскочил наружу. Надоеда и лис слышали, как он, взвыв, соскочил с травянистой насыпи возле пещеры и убежал к пустоши.

Фокстерьер повернулся к лису:

— Я за ним! Ты со мной?

В слабых отблесках света, проникавших в старую шахту, блеснул лисий глаз — непроницаемый и непостижимый. Однако лис не двинулся с места, и Надоеда побежал к выходу один.

Ручей Тарн-Бек местами был довольно широк, и Рауф в своем необдуманном бегстве вылетел к его берегу прямо у разлива, где в черной воде, не давая никакой возможности оценить глубину, покачивалась луна. Рауф резко повернул и устремился по берегу вдоль течения ручья. Надоеда нагнал его, как раз когда большой пес перепрыгивал на другую сторону, где виднелась россыпь камней.

— Рауф!

Рауф приземлился на противоположном берегу и быстро побежал на юг. Надоеда вновь пустился в погоню, время от времени набирая полные легкие воздуха, чтобы подать голос. Рауф его не замечал — знай себе мчался вперед и вверх, одолевая западный склон Доу-Крэга. Фокстерьер видел, как его друг, остановившись, оглядывается по сторонам, словно раздумывая, не спуститься ли вниз, к дороге на озеро, что белела под луной в девятистах футах под ним.

Сделав отчаянное усилие, терьер прибавил ходу и вновь поравнялся с Рауфом, успевшим позабыть о его существовании.

— Рауф, послушай…

Большой пес, не ответив, резко свернул в сторону. В это время поблизости раздвинулись папоротники, и наружу высунулась рыжая голова. Между мелкими, острыми зубами дрожал высунутый язык, из пасти в холодном воздухе шел пар. Рауф удивленно глянул на него и остановился.

— Ты здесь откуда?

— Да я в обход… короткой дорожкой.

— Я же сказал — убью!

— Убьешь? Это тебя, остолоп, едва не убили! Ты везунчик, каких мало, и только поэтому еще жив! Ты же спас и себя, и меня, и этого недомерка.

— Ты о чем? — быстро спросил Надоеда.

— А ты во-он туда посмотри, — сказал лис. Сам он, впрочем, не тронулся с места, даже головы не повернул.

Надоеда присмотрелся к воротам в каменной стене, сквозь которую озерная дорога спускалась к низлежащим лугам и ферме Лонг-Хаус.

— Дальше, дальше смотри…

— Да что там? Я не… — И тут Надоеда аж дышать перестал, а потом проворно отскочил в заросли. Примерно в четверти мили от ворот, там, где тропинка от Танг-Хауса встречалась с озерной дорогой, появился человек. В руках у него было ружье, а рядом бежали две черно-белые собаки.

— Вот он, ваш фермер, — шепнул лис, обращаясь к Рауфу. — Чего ждешь, олух? Будешь торчать на виду, он тебя мигом подстрелит. Ты этого хочешь?

Рауф неподвижно, не скрываясь, стоял на склоне холма и смотрел на человека с собаками. До них было около полумили. Они размеренным шагом двигались по дороге в сторону запруды.

— Больше нету людей, к которым ты мог бы вернуться, Рауф, — помолчав, сказал Надоеда. — Лис прав: теперь они не примут нас назад, а просто убьют. Мы стали дикими.

— Хорошо, приятель, что ты так проворно удрал, — сказал лис. — Очень вовремя.

— Думаешь, человек уже знает, что мы жили в пещере? — спросил фокстерьер.

— Может, и знает. Поди их разбери… Только я все равно его опередил. Я увидел, как он вышел из дому, и сразу побежал вас предостеречь. Этот громила… — тут лис быстро глянул на Рауфа, — такого наговорил, пока ты дрых! Глядишь, хоть теперь в чувство придет. — И лис повернулся к большому псу. — Лучше ты теперь со мной овец режь, старина. У тебя вообще-то здорово получается, так что я согласен с тобой водиться. Да не стой ты там, как сосна на вершине! Луна в спину светит!

Рауф молча последовал за лисом. Он выглядел так, словно неожиданно вышел из транса и теперь заново осваивался в реальности. Надоеда, в свою очередь, впал в то душевное состояние (периодически посещающее любое живое существо, особенно детей и щенков), когда самое обычное окружение вдруг начинает казаться иллюзорным и мы на время забываем, кто мы такие, воспринимая даже обычные звуки как некие эфирные голоса. Когда это проходит, мы с некоторым изумлением обнаруживаем себя все в том же физическом теле, в том же месте, под неизменным куполом неба. Вереск, черный торф, скалы, мерцающие капли дождя, изгибы стеблей травы, сквозь которую протискивался Рауф, — все это казалось терьеру чудесным видением, чей запах никогда прежде не касался его носа и которое в любой момент могло истаять, рассеяться, пропасть навсегда. Скорбное лунное серебро лишило предметы дневных красок, сделало их бесплотными тенями в пустом мире, где ни в чем нельзя было быть до конца уверенным. Даже запахи здесь были ничуть не надежней его расщепленного, вывернутого наизнанку рассудка.

Именно в эту ночь Надоеда окончательно пришел к заключению, что мир, по которому им троим довелось странствовать, был копией и порождением его собственного покалеченного разума.

К действительности он кое-как возвращался, только когда натыкался на острые осколки сланца, которых здесь было великое множество. Он чувствовал, как они подаются и трескаются под его лапами.

— Где мы сейчас?

— На Уолна-Скаре, — ответил лис. — На Шраме, попросту говоря.

— В самом деле? — спросил Надоеда, думая о том, как это все-таки странно — путешествовать по поверхности собственной головы.

— Вообще-то, — сказал лис, — то, что называют Шрамом, расположено наверху, у самой вершины. А здесь просто бывший сланцевый карьер. Сюда уже много лет никто не заглядывает. Людям тут нечего делать. Ну разве только пастухи иногда встречаются.

— Куда ты нас ведешь? — поинтересовался Рауф.

Покинув старый карьер, они вновь выбрались на открытый склон. Над ними вздымалась отвесная стена Торвер-Хай-Коммон.

Лис быстро щелкнул зубами, подхватив крупного жука-оленя, устроившегося под вереском, и двинулся дальше, выплевывая на ходу частички хитинового панциря.

— Тут, — сказал он, — всяких ям и канав великое множество…

— Ну и?.. — спросил Рауф.

— Не всякую найдешь, а найдешь, так и не вдруг влезешь.

— Он правда хорошо знает, куда идти, — встрял Надоеда, непрестанно заботившийся о сохранении хрупкого мира между Рауфом и лисом. — Он только не хочет говорить, куда именно. На всякий случай. А будешь расспрашивать, он решит, что ты ему не доверяешь!

— Я доверяю ему лишь до тех пор, пока он будет считать, что я небесполезен для набивания его брюха, — сказал Рауф. — Но если, к примеру, я лапу сломаю на каком-нибудь птичьем дворе…

— Мы теперь дикие животные, — напомнил ему терьер. — Если такое случится, что он сможет для тебя сделать? Остаться умирать вместе с тобой? Сам подумай, какой в этом толк.

Они рысцой одолевали длинный, отлогий подъем, то и дело перепрыгивая ручейки и канавы. То тут, то там из-под скал выскакивали переполошенные овцы. Совершенно неожиданно, не произнеся ни слова, лис лег наземь на пятачке шелковистой травы. Проделал он это так незаметно, что псы пробежали добрую дюжину ярдов, прежде чем заметили его отсутствие. Когда они наконец обернулись, лис смотрел на Рауфа немигающим и ничего не выражающим взглядом, положив голову на передние лапы.

— И ничему-то ты не научился, старина, — проговорил он с плохо скрытой насмешкой. — Небось уже в пузе урчит?

Тут до Надоеды дошло, что лис вертит Рауфом, как ему вздумается. Если тот сейчас признается, что проголодался, — а это наверняка так и есть, — лис сможет притвориться, будто нехотя идет навстречу желанию Рауфа сделать привал, поохотиться, убить и насытиться. И все будет сделано как бы по инициативе большого пса. И, соответственно, он, а не лис окажется виноват, если что-то пойдет не так.

И Надоеда поспешно ответил, опередив Рауфа:

— Вообще-то еще не очень. Если сам хочешь есть, так и скажи!

— Сколько овечек вокруг, — продолжал лис. — Таких жирненьких, вкусненьких. Метки видите?

Надоеда понял, что состязаться с прирожденным интриганом свыше его сил. Он устало подумал: «И на что мне это надо? Пусть все идет своим чередом…»

— Какие метки?

— На овцах, приятель. Пастушьи метки на овцах. Так люди отличают одну от другой. А ты не знал, что ли? Короче, у здешних овец метки не такие, как у овец фермера из-под Блэйк-Ригга. Ну, понял, о чем я?

— Он хочет сказать, — объяснил Надоеда, — что здесь убивать овец безопаснее, потому что здесь мы еще не засветились. Не пойму только, почему он ни о чем прямо не говорит, а все обиняками?

— А ты поумнел, приятель, — сказал лис. — Ладно, скажу прямо, что я сейчас сделаю. Я вместе с вами прикончу какую-нибудь из этих вкусных, жирных овечек…

Охота отняла у них более получаса. Облюбованная ими овца хердвикской породы оказалась сильной, хитрой и отчаянно храброй. Когда ее загнали в угол, она остановилась под скалой и дала бой. Она била копытами и кусалась. Сначала Надоеда получил хороший удар в плечо, а потом овца еще и перекатилась через него, больно придавив ребра. Помятый терьер долго отлеживался в ближнем ручье, лакая водичку и отрывая куски от покрытой шерстью задней ноги, которую приволок ему Рауф. Мясо было великолепное, какого они еще ни разу не добывали: нежное, сочное, наивкуснейшее. Надоеда сразу приободрился и обрел уверенность в себе. Затем он нашел себе удобное место и заснул, чтобы проснуться лишь на рассвете. Ветреное небо было багровым. Рядом стоял лис, а Рауф чуть поодаль лакал воду из ручья.

— Где мы сейчас? — спросил фокстерьер, содрогаясь от холода и разглядывая вершину, черную на фоне облаков, которые летели с востока.

— Под Коу… А ты никак приболел? Не переживай, идти недолго осталось.

— Я не приболел, — заверил его Надоеда. — Если только не считать того, что я спятил.

Следующая миля пути вывела их на другую сторону широкого кряжа. Но, едва они начали спускаться, лис поглядел туда и сюда, высунув голову из жесткой травы, и наконец повернулся к Надоеде.

— Это Брун-Хоу, старина, — сказал он. — Там, ниже — Ликлдейл. А прямо перед нами — вход в шахту. Глубокую. Мы там довольно долго сможем безбедно жить… Если, конечно, здоровяк опять не выкинет какую-нибудь штуку и нам не придется удирать сломя голову!

Надоеда даже не слишком удивился, и впрямь увидев перед собой вход в подземелье. Пути людей, зачем-то убравших с земли улицы и дома и устроивших вместо них заросшие папоротниками холмы, оставались неисповедимы.

Новая пещера оказалась ниже и уже той, которую они недавно покинули. Усталый терьер, не вполне освеженный ночевкой на мокром склоне, вошел следом за своими спутниками в сухие и безветренные недра. Отыскал местечко поуютней, свернулся клубком и снова заснул.

Пятница, 29 октября

— Все то же самое, — сказал Роберт Линдсей. — Ухайдакали в точности как твою, Деннис. Все как ты мне рассказывал. Точь-в-точь!

— Собака, должно быть, — кивнул Деннис. — Кому же еще?

— Ну да, верно. Она, точно она. Даже и сомневаться нечего. Еще я тебе вот что скажу: их, подлюк, тут две побывало. Это же молодая овца была, здоровая, сильная… Эх, вправду хороша была, бедолага! А какой бой им дала! Все кругом в кровище, и косточки разбросаны аж до ручья, опять же, то есть, как у твоей. Одной собаке такое сотворить не под силу…

— Мерзавцы четвероногие, — сказал Деннис. — Я позавчера к озеру ходил, понимаешь, Боб, при луне. Собак взял, ружье — и все как есть там обшарил. До самого Блэйк-Ригга смотался. Прикинь, нигде ничего!

Он затоптал окурок и зажег новую сигарету.

— Правильно, они на одном месте не будут сидеть, — сказал Роберт. — Не дурные, чай. Они, думаю, дальше в долину ушли.

— Ну а откуда они, по-твоему, вообще взялись? — спросил Деннис. — Я уже всех обзвонил — и Пратта, и Рутледжа, и Бу, и даже Биркетта, который близ Торвера живет. Ни у кого собаки не пропадали!

— Погоди, Деннис, мне тут пришла одна мысль. Это только догадка, но она не выходит у меня из головы. Помнишь старого Гарри Тайсона? Ну, которого совет нанимал дорожным рабочим год или два назад?

— Да, только ведь он с тех пор в Конистон перебрался? И работает в Лоусон-парке, в этом, как его, центре по изучению живности?

— Ну да, верно, там он и обретается. Так вот, намедни он пропускал рюмочку в Бротоне, в баре гостиницы «Мэнор». И, помнится, обронил, будто бы из их центра две собаки сбежали. Это слышал Джеральд Грей, хозяин «Мэнора», и потом рассказал одному клерку из банка. А клерк — уже мне, когда я нынче утром туда заглянул.

— Ты его расспросил?

— Нет, Деннис, не успел. Торопился жутко, все на бегу. Я и внимания-то сначала не обратил, смекнул, только когда уже на улицу выскочил. Меня прямо осенило.

— Как по мне, нам не очень-то светит припереть виновника к стенке, — сказал Деннис. — Я имею в виду, даже если мы позвоним в этот самый центр и спросим, не пропадали ли у них какие-то собаки, они, скорее всего, пошлют нас куда подальше. Скажут, мол, это не их собаки, ну и всякую такую хрень…

— Ну, отмахнуться от нас у них не получится, — возразил Роберт. Он крепко держал в руке посох, его голубые глаза пристально смотрели на Денниса. — На них можно управу найти! Лоусон-парком-то кто ведает? Правительство. Так что, если они упрутся и откажутся говорить, куда подевались собаки, мы можем напустить на них депутатов.

— А тем временем эти твари всю отару мне перережут, — плюнул Деннис. Он недолюбливал правительственные учреждения, и в особенности министерство сельского хозяйства; поэтому одно лишь упоминание об этом ведомстве вызвало у фермера лютую злобу.

— Нет, Деннис, ты послушай. Владелец собаки, которая режет овец, преследуется по закону! Это подсудное дело! Так что, если виновным окажется министерство, чиновники очень даже забегают. Оно им надо? Одна только возможность…

Роберт привык внимательно читать газеты, к тому же был человеком широкого кругозора и обладал способностью смотреть на вещи глазами других людей. И сейчас он уже мысленно прикидывал, какие круги по воде могут пойти из-за участившихся случаев гибели овец, — если, конечно, предположить, что слух, подхваченный у банковской стойки, соответствовал истине.

Чем дольше он размышлял, тем больше уверялся, что можно заполучить в свои руки очень хорошую дубинку против правительства и прочих бюрократов, которые всячески притесняли безответных фермеров Озерного края. Гарри Тайсон, с которым Роберт много лет водил знакомство, был надежный старикан и далеко не дурак. Следовало разузнать у него, что произошло у них в Ж.О.П.А. Роберт привык тщательно взвешивать свои действия. Он никогда не шел напролом, кроме разве что самых крайних случаев. Ему и в голову не пришло позвонить в исследовательский центр и напрямик спросить про собак.

Деннис же, напротив, предпочитал действовать открыто, не ища окольных путей, — особенно в тех случаях, когда были затронуты его денежные интересы. В этом смысле он был бесстрашен — и даже, фигурально выражаясь, имел на своем фюзеляже некоторое количество звезд. И мысль о телефонном звонке в Ж.О.П.А. незамедлительно пришла ему в голову.

* * *

Проведав обезьянку, запертую в цилиндре, мистер Пауэлл, согласно инструкции, пометил мелом на доске достигнутый результат — тринадцать суток. Теперь он просматривал предварительный отчет о биглях, которых заставляли вдыхать сигаретный дым, и одновременно обдумывал общие положения письма в компанию «Империэл кемикал индастрис».

Разработка безвредной сигареты представляла жгучий интерес для ученых и в случае удачи сулила неисчислимые блага человечеству. Научный прорыв в этом направлении сулил британским исследователям, так сказать, всю славу Греции и всю царственность Рима. (Тут нелишне вспомнить императора Нерона, который тоже был своего рода исследователем: как известно, он заставлял рабов поглощать огромное количество пищи, а потом исполнять различные задания. Кому-то приказывали лежать, кому-то — неторопливо прохаживаться, кому-то — бежать во всю прыть. В дальнейшем невольников вскрывали, дабы изучить влияние тех или иных действий на органы пищеварения. Одного жаль, что детальные отчеты об этих примечательных опытах до нас не дошли.) Конечно, всякий человек волен раз и навсегда затушить сигарету, но зачем же выдвигать столь чрезмерное требование, когда есть возможность поэкспериментировать на вполне живых высокоорганизованных животных? Компания-заказчик описывала эти эксперименты как поиск «абсолютной защиты» для курящего человечества — очевидно, расценивая ее как более надежную, чем полный отказ от табака.

Собак — английских гончих — помещали в специальные станки, надевали на них дыхательные маски и таким образом принуждали «выкуривать» до тридцати сигарет в день (мистер Пауэлл даже блеснул остроумием на одной конференции, заметив: «Везет им — это больше, чем я сам могу себе позволить»). По плану через три года собак предстояло умертвить с последующим вскрытием и подробнейшим изучением. К счастью, на данный момент руководство «Империэл кемикал индастрис» держало твердую оборону, отбиваясь от всякой сентиментальной чепухи, которой поливали их мисс Бриджит Брофи и Общество за прекращение вивисекции. На днях компания сделала заявление, гласившее: «Курение является фактом жизни современного общества. Его вред для здоровья людей признается на правительственном уровне. Учитывая это, наши ученые трудятся над разработкой новых сигарет, которые существенным образом снизят факторы риска. Использование животных в экспериментальных целях — неразрешимая моральная проблема, однако на сегодняшнем уровне развития науки иного способа удостовериться в безопасности лекарств и химикатов не существует». Формулировка, по мнению мистера Пауэлла, была блистательной, и он даже сразу не уловил (пока невыносимая мисс Брофи не ткнула всех в это носом), что табачный дым едва ли соответствует формуле «лекарства и химикаты». Еще «Империэл кемикал индастрис» утверждала, что прилагаются все усилия по избавлению подопытных животных от излишних страданий. А кроме того, где только возможно, используются низшие виды, например крысы.

— Умно, — пробормотал мистер Пауэлл, просматривая документы в своей папке. — Крысы вообще-то очень умные и восприимчивые, только никто их не любит. Вот бы поставить на опыты с сигаретным дымом каких-нибудь шакалов или гиен — небось никто не бросился бы их защищать!

Проект письма рождался с трудом. Каждое слово, преданное бумаге, грозило стать миной — уж больно нешуточные страсти бушевали вокруг. Почем знать, не попадет ли письмо в руки противоборствующей стороны, которая, вырвав из контекста отдельные фразы, извратит их смысл и обратит против автора. Вообще-то следовало бы предложить доктору Бойкотту организовать встречу с деятелями из «Империэл кемикал индастрис» и обсудить результаты с глазу на глаз. Особенно после того, как при вскрытии последней партии собак…

В это мгновение зазвонил телефон. Надо сказать, мистер Пауэлл очень не любил телефоны и никак не мог избавиться от своей неприязни. По его собственному признанию, самым неприятным в его работе было то, что он всегда находился на связи в ожидании вызова к тому или иному начальнику. Вот и теперь он с опаской посмотрел на верещавший телефон. Вероятно, доктору Бойкотту приспичило побеседовать о биглях-курильщиках, а он, Пауэлл, еще не был готов к разговору. Как всегда утешаясь мыслью, что по прошествии многих опытов он и сам станет Бойкоттом, мистер Пауэлл снял трубку.

— Пауэлл!

— Мистер Пауэлл? — раздался голосок барышни на коммутаторе.

— Слушаю, Долли. Что, входящий звонок?

— Да, мистер Пауэлл. Тут у меня джентльмен на линии, сейчас я вас соединю.

Это было скрытое предупреждение мистеру Пауэллу: мол, аккуратнее подбирайте слова. Сотрудникам Ж.О.П.А. следовало быть неизменно осторожными в речах, особенно общаясь с посторонними.

— Он просит службу информации, — продолжала Долли, — но такого подразделения у нас нет. — («И хорошо, что нет», — мысленно произнес мистер Пауэлл.) — Вот я и подумала: может быть, вы ответите на звонок? Джентльмен сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь о собаках.

— О собаках? — переспросил мистер Пауэлл. — Что за джентльмен? Откуда звонит?

— Судя по всему, мистер Пауэлл, это кто-то из местных. Частное лицо. Так вы будете говорить?

«Ишь как старается спихнуть его на меня», — подумал мистер Пауэлл, лихорадочно соображая, как поступить. И решил, что знакомый черт — всяко лучше незнакомого. Если он откажется говорить, это будет воспринято как увертка и звонок переадресуют кому-нибудь другому. А потом выяснится, что речь шла о деле, за которое отвечал именно он, и отвертеться все равно не удастся. Если же окажется, что это не его зона ответственности, — что ж, он узнает кое-что о чужих делах без ущерба для своей репутации.

— Ладно, Долли, соединяй, — сказал он телефонистке. — Рад буду помочь джентльмену, если смогу.

— Спасибо большое, мистер Пауэлл!

«Ишь ты, какой жизнерадостный голосок», — подумал он, а тем временем в трубке раздался щелчок.

— Соединяю вас с мистером Пауэллом.

Новый щелчок.

— Можете говорить!

«Черт бы тебя побрал».

— Доброе утро, сэр, — сказал он вслух. — Моя фамилия Пауэлл. Чем я могу вам помочь?

— У вас пропадали собаки?

— Э-э… А с кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста.

— Это вас Уильямсон беспокоит. Я фермер из Сита, что в Даннердейле, овец развожу. Собаки, говорю, у вас пропадали?

Мистер Пауэлл мысленно помянул и святых угодников, и всю преисподнюю.

— Э-э… Не могли бы вы поподробнее рассказать, что у вас за проблема, мистер Уильямсон? Что побудило вас обратиться к нам, ну и вообще…

— Да пожалуйста, дело-то нехитрое. У нас тут в Доннердейле кто-то повадился овец резать. Уже три или четыре штуки погибли. Другие фермеры тоже думают, что это бродячие псы орудуют. Так вы можете мне прямо ответить на прямой вопрос — пропадали у вас собаки?

— Простите, мистер Уильямсон, вот так с ходу я не готов вам ответить, но…

— А могу я переговорить с кем-нибудь, кто готов? Должен же кто-то знать, сколько собак у вас в центре и нету ли пропажи!

— Вы совершенно правы. Дело в том, что отвечающий за это сотрудник в данное время отсутствует. Мистер Уильямсон, давайте так: я все выясню и немедленно вам перезвоню. Обещаю не забыть, так что не беспокойтесь.

— Ладно, только вы уж там правда не мешкайте. Тут у нас, знаете, время — деньги, что потопаешь — то и полопаешь. И овцы у нас — как банковский счет.

Мистер Пауэлл, снедаемый самыми дурными предчувствиями, решил предпринять ответный ход.

— Мистер Уильямсон, скажите, вы сами или кто-то другой видели этих собак?

— Если бы я их увидел, — прозвучало из трубки, — они бы тогда же лапы протянули. Кстати, вы на ваших собак ошейники надеваете?

— Да, надеваем. Зеленые, пластиковые, с выдавленными на них номерами.

— Ну хорошо. Так, значит, вы разузнаете, не сбежали ли какие, и перезвоните? Договорились?

Деннис продиктовал свой домашний номер, еще раз попросил особо не мешкать — и дал отбой. А мистер Пауэлл с глухо колотившимся сердцем отправился к доктору Бойкотту.

* * *

— Повторяю в тысячный раз, — сказал лис. — Нас уже ищут, так что следует дорожить этой норой. Запомните наконец: убивать надо подальше отсюда! Чем дальше, тем лучше! Иначе — скорая Тьма, можете мне поверить. Больше никогда не делайте таких глупостей, как в тот раз! — И похвастался: — Я вот никогда такого не допускаю, поэтому и живу долго. Я всех умней! Я у мамки родился далеко отсюда, за Кросс-Феллом. Прикиньте, откуда пришел! Кто здесь охотник лучше меня?

— Ты, старина, ясное дело, кто ж еще, — ответил Надоеда, понемногу начиная имитировать странный акцент, с которым говорил лис. Фокстерьер чесал спину, ерзая по колючему сланцу кверху лапами. — Ты, по-моему, ни разу еще не ошибся… старина.

— Никогда не убивай второй раз на том же месте. И никогда не убивай ближе двух миль от своей лежки! А как убьешь — ничего в логово не тащи. Множество лисиц соскочило во Тьму из-за того, что у них рядом с норой кишки и перья валялись.

— Да уж, охотник ошибается один раз… — лениво проговорил Надоеда. — Слышь, лис, как по-твоему, неплохо у меня получается?

— Может, в следующий раз мы пойдем куда-нибудь к ручью Эш-Гилл, — пропустив мимо ушей реплику Надоеды, продолжал лис. — Однако фермеры легко находят овечьи туши, придется нам их перехитрить! Так что вторая ближайшая вылазка — в Лэнгдейл. Или Эшдейл. Дотуда миль десять, авось добежим.

— Я в деле, — заявил Рауф. — Я пойду так далеко, как ты скажешь, только бы добыча была!

— Если какой-нибудь чурбан усомнится, что я умный, — сказал лис, — я его спрошу: как же так вышло, что я еще здесь и все мы — живы и сыты?

— Надо клуб учредить, — предложил Надоеда. — Клуб удачливых выживальщиков. Очень закрытый. Всего из трех членов, считая тебя, лис. И один из троих — с тараканами в голове…

— Это была любимая шутка Киффа, — произнес Рауф. — Я никогда не мог понять, что в ней смешного. А Кифф понимал… Что такое «клуб»?

— Это когда собаки вместе собираются. Чтобы бегать по улицам и писать на тротуар, увиваться за суками, устраивать потешные драки и притворяться, будто грызутся всерьез. Ну и всякое такое.

— Эх! — опечалился Рауф. — До чего здорово, наверное! А я никогда ни в чем таком не участвовал.

— А помнишь, как Киффа уволокли прочь, а мы голосили так, что потолок чуть не рухнул? Как мы лаяли и пели песню Киффа?

— Еще бы не помнить! «Ав-в-вау, ав-в-вау…» Она?

— Она самая! Правда помнишь? Тогда подпевай!

И, сидя в темной глубине заброшенной шахты, два бродячих пса вскинули морды — и завели песню, сочиненную Киффом. Мотивчик у нее был самый что ни на есть разбитной и веселый. Кифф сложил ее незадолго до смерти от последствий электрошока — и оставил своим товарищам по виварию как знамя протеста. Что за беда, если ее не сумели понять ни доктор Бойкотт, ни старик Тайсон, ни даже сотрудники «Империэл кемикал индастрис». Вскоре к дуэту Рауфа и Надоеды присоединился и тонкий голос лиса.

— Эх, до чего жаль старину Киффа, — сказал Надоеда. — Крутой малый был. Окажись он сейчас здесь, с нами…

— Я тоже был бы рад его видеть, — прорычал Рауф.

— Появись он здесь — я знаю, что́ он сказал бы. Он спросил бы, чего мы добиваемся, бегая так долго.

— Долго бегая? — удивился Рауф. — Тебе что, уже надоело?

— Рауф, сам подумай, долго ли мы сможем прятаться и охотиться в этом неправильном месте, зачем-то созданном людьми? Ловить овец и кур, постоянно уворачиваясь от ружей? Куда, по-твоему, это нас приведет? Чем это все кончится?

— Для лиса вот пока не кончилось…

— Точно, приятель, — вставил рыжий дикарь. — Живи да радуйся, что жив.

— Но в конце концов они нас обязательно прижмут, Рауф! Надо придумать какой-нибудь выход, пока не поздно! И ты сам отлично знаешь, что выход у нас только один. Надо найти подходящих людей и… и… Ой, о чем это я? — И Надоеда заскреб свою располосованную голову. — Молочник, рододендроны и утренние газеты… как славно пахнет линолеум! И еще там была коробочка, внутри которой что-то звенело, точно ледышки на ветру. Я, бывало, сразу начинал выть, а потом удирал через дверь в сад — кошки-кошки-кошки, хватай-лови, гав-гав-гав!

— Надоеда, ты что несешь?

Воцарилось молчание.

— Не помню, — с несчастным видом проговорил фокстерьер. — Рауф, нам надо найти себе людей. Это наш единственный шанс.

— Ты же сам не дал мне уйти к людям, когда я было собрался…

— Потому и не дал, что ты выбрал неверное направление. Ты бы всех нас угробил.

— Ты, Надоеда, очень славный малый, да и по жизни тебе пришлось нелегко. Я не собираюсь с тобой спорить и тем более ссориться. Но лично с меня хватит людей, и довольно об этом. Той ночью я… ну… вроде как был не в себе…

— А я некогда знал одного хорошего человека, — заскулил фокстерьер.

— Да будет тебе, приятель, кому ты втираешь? — парировал лис. — Человек? Хороший? Ой, не могу. В таком случае камни мягкие, а вода — сухая.

— Я слышал, что один хороший человек когда-то жил на свете, — проговорил Рауф задумчиво, — только давно. Мне мамка рассказывала, когда я еще в корзинке лежал. В общем-то это все, что она успела мне рассказать… Но затем тот хороший человек тоже стал плохим, и больше таких на земле уже не будет. Да ведь ты эту историю и без меня знаешь?

— Ты о чем, Рауф? Какую историю?

— Мамка говорила, ее каждая собака знает. Неужто мне известно что-то такое, чего не знаешь ты?

Зашуршал сланец — это Надоеда повернулся на другой бок.

— Лис! А ты ее слышал?

— He-а. Мне всякой чепухой некогда интересоваться… Ладно, дружище, давай ври, только смотри, складно!

— Мамка рассказывала… — Рауф запнулся. — Она говорила, что на небе живет великий пес, у которого каждая шерстинка — звезда. Она говорила, его даже можно увидеть, но я так и не понял, куда нужно смотреть. А еще у него совсем нет запаха, но зато мы иногда слышим, как он лает и рычит в облаках. Наверно, он и вправду там есть… Так вот, это вроде как ему, великому псу, однажды пришла в голову мысль создать разных птиц и зверей. Должно быть, он знатно позабавился, придумывая то одно, то другое животное… А потом, когда все они были созданы, ему понадобилось место, чтобы их поселить, и тогда он сотворил землю. Там были деревья для птиц, тротуары, садики и фонарные столбы для собак, подземные норки для крыс и мышей и дома для кошек. Он запустил рыб в воду, а насекомых — в цветы и траву… ну и все такое прочее. Какая работа, если вдуматься, и до чего все здорово удалось! Наверное, звездный пес…

— Слушайте! — Надоеда вдруг насторожился и вскочил. — Что это?

— Замрите, олухи, — прошептал лис.

Все трое притихли и навострили уши. Снаружи к шахте приближались шаги и человеческие голоса. Вот шаги замерли — похоже, люди заглядывали в тоннель, их голоса гулко отдавались под сводами. Потом чужаки двинулись дальше и скрылись в направлении Ликлдейла.

Надоеда снова улегся. Лис даже не шелохнулся. Рауф же, как видно, увлеченный собственной историей, не заставил просить себя продолжить рассказ.

— Так вот, — сказал он, — хозяйство получилось большое, и звездному псу понадобился кто-то, кто присматривал бы за порядком и заботился, чтобы у птиц и зверей было вдоволь еды и всего остального. И он решил сделать по-настоящему умное существо, которое взяло бы на себя эти хлопоты. Подумал, подумал — и сотворил человека. И стал ему объяснять, что от него требуется.

Ну а человек… Он был со всех сторон хорош, потому что тогда все было совершенно и по-другому даже быть не могло. Он все обдумал и сказал: «Ну что ж, сэр… — представьте только, тогдашний человек называл звездного пса сэром! — Ну что ж, сэр, работа не маленькая, вкалывать придется каждый день от зари до зари. Позвольте спросить, я-то что получу за труды?»

Звездный пес обдумал его слова и ответил: «Вот как мы поступим. У тебя будет с лихвой ума — почти столько же, как у меня. Еще я дам тебе руки с ловкими пальцами, которых и у меня самого нет. И, конечно, у тебя будет подруга, как у всех прочих зверей. Теперь слушай внимательно: я даю тебе право разумного использования животных. Более того, ты станешь следить, чтобы ни один вид не подавлял другие, уничтожая всю пищу или сверх меры охотясь. Если это случится, ты должен будешь сократить численность слишком расплодившегося вида. Ты и сам можешь убивать зверей, если тебе понадобится еда или одежда, — только не превышай пределы необходимого. Ты должен постоянно помнить: если я сделал тебя самым могущественным животным, то лишь для того, чтобы под твоим началом всем вместе жилось лучше. Помогай им в беде и следи за тем, чтобы никто не повывелся вовсе. Итак, возлагаю на тебя ответственность за этот мир! Управляй им достойно, не позволяй себе бессмысленных и низких поступков… А для начала — присядь-ка и дай имена всему животному царству! Надо же нам с тобой будет знать, кто есть кто!»

И человек принялся всех именовать. Долгое это оказалось дело, но вместе с тем и приятное. Ведь там все собрались — коровы и дрозды, кошки и крысы, мухи и пауки! Ну, конечно, большинство из них, подобно нашему приятелю лису, понятия не имели, что у них есть какие-то имена, но человек все запомнил. А потом приступил к надзору за новеньким миром, как звездный пес ему и велел. Прошло время, животные обзавелись малышами, а человек и его подруга родили детей. Мир стал переполняться, и наконец человеку пришлось сокращать чью-то численность, как ему и было велено.

И вот примерно тогда звездный пес отправился путешествовать — думаю, захотел посмотреть некий другой мир или что-то в этом роде. Но, по-видимому, отбыл он далеко и отсутствовал очень долго. У первого человека успели подрасти дети, а человеческим детям для взросления требуются многие годы, как вы знаете… Вернувшись, звездный пес решил посмотреть, как обстоят дела у человека и доверенных ему существ. Он сразу спустился с небес, рассчитывая на приятную встречу, потому что по праву гордился созданным им миром — который, осмелюсь предположить, получился лучше, чем некоторые иные миры.

Но когда он прибыл на землю, то довольно долго вообще никого не мог там найти. Он бродил по улицам, паркам и площадям… и наконец где-то в лесу заметил барсучонка, прятавшегося под поваленным деревом. Кое-как звездный пес уговорил его вылезти и стал расспрашивать, что произошло.

«Все пропало! — горестно ответил барсучонок. — Нынче утром сюда пришли люди с собаками и разорили нашу уютную нору. Они сунули внутрь длинные щипцы с острыми зубьями и вытащили наружу моих папу и маму. Папа был очень сильно поранен… Потом всех побросали в мешок и куда-то увезли. Я не знаю, где они теперь!»

«Может быть, — спросил звездный пес, — в этих местах развелось слишком много барсуков?»

«Да нет, вообще почти ни одного не осталось, — ответил барсучонок. — Раньше было полным-полно, но люди почти всех истребили. Поэтому я и прятался от тебя. Я думал, это люди вернулись».

Звездный пес переправил выживших барсуков в безопасное место и отправился разыскивать своего доверенного человека. Одолев немалое расстояние, он услышал впереди ужасный шум. Кто-то кричал, лаяли собаки, люди бегали взад и вперед. Звездный пес решил посмотреть поближе и увидел обширный двор, а в нем — первого человека и его подросших детей. Оказывается, они отгородили угол двора листами гофрированного железа, выпустили туда родителей-барсуков и теперь швыряли в них камнями, чтобы животные рассвирепели и можно было выпустить на них собак. Собаки не особенно рвались в бой, потому что старый барсук, несмотря на перелом лапы и царапины по всей морде, дрался как черт, и мать-барсучиха от него ничуть не отставала. Однако собак специально выдерживали голодными несколько дней, и их было двенадцать, а барсуков — только двое. И вообще, люди лучше знали, что следует делать собакам.

Звездный пес остановил травлю, отправил старых барсуков на попечение родственников залечивать раны, а потом заговорил с человеком.

«Чую, все обстоит не совсем так, как я замышлял. Что ты натворил?»

«Ну как же, — отвечал человек. — Ты же говорил, что я не должен давать зверью размножаться сверх меры и кого-то из них могу убивать, когда будет нужно. Ты говорил, что мой род может использовать животных. Вот я их и использую — для развлечения. Звери ведь даны нам ради забавы, разве не так?»

Звездного пса здорово рассердили эти слова, но он подумал, что, вероятно, недостаточно ясно объяснил человеку его обязанности и права. И он повторил ему все, что касалось разумности добычи и запрета причинять вред без крайней нужды, ибо никакая жизнь не должна уничтожаться задаром. «Ум дан тебе в первую очередь для того, — сказал он человеку, — чтобы ты заботился о других. Ты ведь за них отвечаешь. Подумай хорошенько — и поймешь, что так тому и следует быть!»

Прошло еще немало времени, и звездный пес вновь решил посетить землю, на сей раз выбрав середину лета, чтобы всласть поваляться на травке и хорошенько поноситься по паркам и садам, вдыхая запахи всех трав и цветов. Он сошел с неба в очень жаркий день и для начала отправился к реке полакать воды. Однако от воды за целую милю воняло какой-то гадостью! Запах был невыносимый, но все-таки звездный пес приблизился и увидел, что вся река забита человеческими фекалиями и дохлой рыбой, плававшей брюхом вверх. С трудом звездный пес обнаружил живое существо — водяную крысу, убегавшую вдоль берега. Он остановил ее и спросил, что случилось. Но крыса ничего не смогла ему объяснить, потому что и сама не знала.

Звездный пес пошел дальше и вскоре набрел на толпу людей. Они все кричали друг на дружку: это у них называлось собранием. Он спросил их, что случилось с рекой, кто отравил воду и почему сдохла вся рыба.

«Мы — работники канализации, — ответил ему один человек. — И у нас забастовка. Мы отказались работать, потому что наши требования не выполняются. Дело очень серьезное! Представь только, нам до того мало платят, что не хватает на выпивку и курево, не на что даже в карты играть…»

«Вся моя рыба погибла», — сказал звездный пес.

«Да какое нам дело до этой вонючей рыбы! — закричал другой человек. — Мы свои права знаем! И будем бастовать до победы!»

На сей раз звездный пес пообещал всем встреченным им людям, что, если они по незнанию или по злому умыслу снова нарушат его завет, дальнейших предупреждений уже не будет.

Рауф умолк.

— Ладно, старина, не тяни, — сказал лис. — Мораль-то в чем?

— Ну, конечно, все так и продолжало идти наперекосяк, — угрюмо проговорил Рауф. — Рассказчик из меня еще тот, но, в общем, звездный пес в третий раз посетил землю… Кифф знал эту историю лучше меня, так вот, он говорил, что звездный пес увидел, как люди тыкают несчастного быка палками с острыми железными наконечниками, заставляя его бросаться на каких-то старых, изношенных работой лошадей и рогами выпускать им кишки. Люди смеялись, глядя на их мучения, и швыряли в умирающих лошадей апельсиновой кожурой… Впрочем, моя мама, насколько помню, рассказывала другое. По ее словам, звездный пес увидел сидевших в клетках птиц, которых люди ослепили, чтобы заставить петь… Ну, вы же знаете, зачем птицы поют? Они обозначают свое место и гонят прочь соперников. Ослепленные, они пели и пели, пока не выбивались из сил, поскольку не знали, есть ли где-то рядом соперники. Но, как бы то ни было, звездный пес призвал к себе человека и сказал ему: «За содеянное тобой ты будешь проклят превыше всех зверей полевых. Я оставлю их жить, как они жили раньше, — без умствований и сожалений. И буду говорить с ними, обращаясь к их сердцам, и к чутью, и к зрению, и к слуху, и к инстинкту, и ко всем чувствам, которыми они так ярко воспринимают каждый жизненный миг. От тебя же я отвернусь навсегда! И ты проведешь остаток дней, гадая, что правильно, а что нет. Ты пребудешь в тщетных поисках истины, которую я сокрою от тебя, поместив ее в прыжок льва, в аромат розы. Не быть тебе больше хранителем других животных! Ты, как они, познаешь несправедливость, убийство и смерть. Но, в отличие от зверья, ты собьешься с пути и станешь чураться естества своих собственных братьев и сестер… А теперь прочь с глаз моих!»

И человек, спотыкаясь, побрел прочь вместе с подругой, несчастный и одинокий. С тех-то пор все птицы и звери боятся человека и бегут от него. А он всячески насилует их и терзает, и некоторых даже истребил совсем, стерев с лица земли. Он нападает на нас, а мы — те, кому это по силам, — нападаем на него. Этот мир стал жестоким и скверным местом для животных. Звери сторонятся человека, насколько это возможно. Я думаю, звездный пес вовсе отвернулся от этого мира, сочтя, что творение не удалось. Наверно, так оно и есть, ибо что хорошего животным от человека?

— Занятная побасенка, — сказал лис. — Я аж заслушался. И врал ты, дружище, совсем неплохо.

— Да, — подтвердил Надоеда. — Ты очень здорово все рассказал. И, кстати, ты прав: мне таки доводилось слышать раньше про звездного пса и человека. Ты только одну важную часть упустил, так что я дополню. Мне говорили так: когда человек был посрамлен и удалился с позором, ему было позволено напоследок обратиться ко всем животным и спросить, не захочет ли кто-нибудь разделить с ним изгнанничество. Только двое изъявили свое согласие: собака и кошка. С той поры, кстати, и повелась между ними взаимная ревность. Та и другая постоянно стараются перетянуть человека на свою сторону. Поэтому все люди и любят либо кошек, либо собак.

— Ну-у, — протянул Рауф. — Если в этом и состоит мораль рассказа, значит, я зря тут болтал языком! Этак любую историю можно вывернуть наизнанку, вкладывая в нее тот смысл, который тебе нравится… Короче, я повторюсь: хватит с меня людей!

— Погоди, Рауф, но если бы ты вдруг все-таки нашел себе хозяина… Просто предположим! Если вдруг, то каким он должен быть?

— Что за глупости…

— Да я просто из интереса спрашиваю. Если бы вдруг обстоятельства вынудили тебя прибиться к человеку… Который на самом деле оказался бы добрым, честным и справедливым… Каким ты его себе представляешь?

— Ну, перво-наперво он не должен лезть ко мне, пока я сам не буду готов к нему подойти. Пусть не обращает внимания, даже если все соседи оглохнут от моего лая. Пусть знает, что я руку ему оттяпаю, если он раньше времени сунется ко мне с нежностями или вздумает ударить. А я стану судить о нем по запаху и по голосу, так что лучше пусть он даст мне себя спокойно и без спешки обнюхать — руки, ботинки и все остальное. И если он и вправду мне подойдет, он сам сообразит, что я к нему потянулся, и тут-то он скажет: «Эй, Рауф, держи косточку!» или что-то в этом роде — а потом и в самом деле даст большую вкусную кость, и я стану грызть ее в уголке, а он займется своими делами. А потом я подойду к нему, и улягусь на полу, и… Да ну тебя, Надоеда! Что толку рассуждать о том, чего никогда не будет! Ты сам вечно чепуху городишь и других заставляешь!

— И вовсе я не заставляю, — сказал Надоеда. — Я просто вижу теперь, что и у тебя есть своя тайная мечта…

— Нам, часом, не пора на охоту? — перебил Рауф. — Я проголодался!

— Точно, приятель, — подхватил лис. — Пошли, пару уточек стибрим. Или молодую овечку.

Понедельник, 1 ноября

Доктор Бойкотт явно пребывал в очень хорошем настроении.

— Полагаю, Стивен, вы весьма обрадуетесь, узнав, что были совершенно правы.

— Простите, шеф, что конкретно вы имеете в виду?

— Насчет собак.

— Бигли-курильщики? Результаты вскрытий? Ну, если…

— Нет-нет, я про других. Про сбежавших. Про семь-три-второго и того, которым занимался Фортескью.

— A-а, вот вы о чем… Но, шеф, моя единственная мысль на их счет заключалась в том, что, пожалуй, нам не следует поднимать шум.

— Да, вот именно. И вы весьма разумно придерживались этой позиции. Так вот…

— Но, шеф… простите, ради бога… Что мне все-таки сказать этому мистеру Уильямсону? Ему нужно перезвонить…

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Так вот, директор говорит, что избранная вами линия поведения является единственно правильной. Теперь вам остается только позвонить мистеру Уильямсону и все ему рассказать.

— Что собаки наши, но мы ничего не намерены предпринимать?

— Господи, конечно нет! Кстати, с чего вы взяли, будто овец режут именно наши собаки? Ни вы, ни я этого не знаем — мы можем только строить предположения. Вдобавок из того, что вы мне пересказали, вовсе не следует, что причина случившегося — действительно собаки. Разве кто-то их видел? Нет. В общем, вы просто скажете этому фермеру: никаких комментариев. В ответ на ваш вопрос нам нечего сообщить.

— Но, шеф… Вам не кажется, что это может показаться ему подозрительным?

— И на здоровье. Не исключено, что он ошибается в своих подозрениях, и падеж овец может прекратиться сам собой. Если там и вправду замешана собака или собаки, их, вероятно, застрелят, после чего, скорее всего, выяснится, что это не наши беглецы. Но даже если это они, еще не факт, что удастся связать их с нами… если, конечно, у Тайсона есть хоть капля соображения. Возможно, они успели сорвать с себя ошейники. Директор полагает, что нам вряд ли предъявят какие-то прямые улики, и еще менее вероятно, что кому-нибудь из местных фермеров хватит ума и упрямства притянуть нас к суду. Скорее всего, они получат причитающуюся им страховку — и дело с концом. А вот если мы начнем играть в благородство, признаем пропажу собак и начнем помогать с их розысками — представляете, сколько тухлых помидоров в нас полетит? Мы создадим центру крайне скверную репутацию — и притом, возможно, безо всяких на то оснований. Кроме того, поисковая вылазка — это еще и дополнительные траты. Как мы, по-вашему, будем отчитываться за них перед аудиторами?

— Шеф, вы упомянули… Как насчет Тайсона? Если он вдруг уже проболтался на стороне, сможем ли мы отпереться от пропажи собак?

— А мы, дорогой сэр, ни от чего отпираться и не будем. Единственным нашим комментарием будет отсутствие комментариев. По интересующему вас вопросу нам нечего сообщить. А дальше пусть роют землю носом, если охота. Я уже переговорил с Тайсоном и предупредил его: если припрут и некуда будет деваться, самое большее, что он имеет право заявить, — это чистую правду — мол, обнаружил два вольера пустыми. Я строго предупредил его, чтобы он не вздумал строить собственные умозаключения, складывать два и два… и получать пять. Директор, сказал я ему, очень расстроится, если узнает, что кто-то начал болтать о чем не следует. Очень расстроится! У меня осталось впечатление, что он меня понял.

— Правильно, пусть держит язык за зубами. Но, простите, шеф… справедливо ли мы поступаем по отношению к Уильямсону?

— Друг мой, мы вовсе не обязаны отвечать мистеру Уильямсону или другому частному лицу на каждый его вопрос. Если он заподозрит нас в злом умысле, пусть докажет. Повторяю: скорее всего, дело окончится ничем.

— Просто мне становится немного не по себе, шеф, когда я думаю о предстоящем звонке, вот и все.

— Ну, на этой службе мы все порой вынуждены делать то, что нам не слишком нравится. И даже наши зверьки, ха-ха-ха. Выше голову, Стивен! Давайте я вам лучше расскажу, как идут опыты с налимами. Опыты с цветными пластинами на безглазых показали, что…

* * *

— Уильямсон был так зол, что аж трубка плавилась, — сказал мистер Форз, младший редактор «Новостей Озерного края», опрокидывая вторую кружку пива. — Из-за этого я почти ничего не понял.

— А ты бы на его месте не обозлился? — отозвался мистер Уэлдайк, редактор. — Каковы, говоришь, размеры ущерба? Три овцы и разоренный курятник? Спасибо, Джейн, ты как раз вовремя. Еще две пинты того же пива, пожалуйста!

— Я просто имею в виду, что срываться на мне ему было необязательно.

— Ну, попался ты ему под горячую руку, делов-то, — сказал редактор. — Скажи лучше, что ты с этой темой собираешься делать? Тиснешь статейку?

— Скорее маленькую заметку. «Таинственная гибель овец в Даннердейле» — или как-нибудь так. Спасибо, Джейн! Твое здоровье, Майк!.. Вообще-то все это очень скоро забудется, и тот паршивец, которому принадлежит собака, знает это лучше всех — поэтому и не сознается. Если нападения продолжатся, он, я думаю, как-нибудь лунной ночью разыщет свою псину и избавится от нее. Сам пристрелит — и поминай как звали.

— Но ты вроде говорил, что Уильямсон обвиняет исследовательский центр в Конистоне. Ты туда обращался?

— А то как же! Позвонил. Отвечают: «Без комментариев». Я бы на их месте тоже в глухую оборону ушел. Со своей стороны, я думаю, что особо наседать на них не стоит. Я имею в виду, что одному богу известно, что они там вытворяют с несчастными зверьками. Ну да, ясное дело, все во имя науки и прогресса. Но я не удивлюсь, если они сами не в курсе того, кто там у них уже умер, кто еще умирает и сколько всего зверей по клеткам сидит! Уверен, что Национальный союз фермеров не захочет препятствовать работе центра — ведь тот приносит большую пользу сельскому хозяйству. Стало быть, не надо нам в это встревать, верно? Край у нас сельский, и читатели наши — в основном фермеры.

— Во-во, и я о том же, — задумчиво проговорил редактор, глядя сквозь окно на Маркет-стрит и на прохожих, неуклюже спешивших убраться из-под дождя. — Стало быть, заметку напечатаем, но научный центр упоминать не будем, так? Что бы там ни думал Национальный союз, наши фермеры заслуживают, чтобы подобные события освещались в их местной газете. Если где-то в Даннердейле или Ликлдейле объявилась одичавшая собака, мы должны разузнать все подробности и обнародовать их — хотя бы для того, чтобы местные парни могли собраться и устроить облаву, если сочтут это необходимым.

— Добрый вечер, джентльмены, рад вас видеть! Как поживаете?

Мистер Уэлдайк и мистер Форз разом подняли головы. Перед ними, улыбаясь, стоял темноволосый мужчина лет сорока пяти, весьма элегантно одетый, а на его руке, вскинутой в приветственном жесте, сверкали два золотых перстня с крупными самоцветами. В другой руке он держал стаканчик с двойным виски.

— Простите великодушно, нечаянно подслушал ваш разговор, — любезно улыбнулся незнакомец. — Мы с вами не представлены, но вы наверняка обо мне слышали. Моя фамилия Эфраим, я менеджер Кендальского отделения фирмы «Добротный костюм». Мы неоднократно имели удовольствие размещать в вашей газете рекламу, припоминаете?

— Да, конечно, мистер Эфраим, — сказал мистер Уэлдайк. От его взгляда не укрылись дорогой светло-серый жилет с перламутровыми пуговицами и тонкая золотая цепочка часов со звеньями различной длины. Не желая глазеть, он уткнулся в свою кружку. — Приятно познакомиться. Присоединиться не желаете?

И он пододвинул мистеру Эфраиму стул, при этом на мгновение встретившись глазами с мистером Форзом. «Вы же понимаете, не пристало местной газете обижать своих постоянных рекламодателей», — внятно говорил этот взгляд.

— Спасибо, не откажусь. Я не отниму у вас много времени.

— Мы всего лишь выбрались опрокинуть по кружечке и слегка закусить, и сейчас как раз мой черед угощать. Вы, я смотрю, виски пьете? Вот и отлично… Может, заказать вам свининки? — Тут мистер Форз пнул коллегу ногой под столом, намекая на говорящую фамилию мистера Эфраима, и редактор спешно поправился: — То есть я хотел сказать, у них тут очень неплохо готовят сандвичи с курицей. А еще можно взять яичницу по-шотландски в той стеклянной миске…

— Нет-нет, благодарю вас, я только что отобедал. — Мистер Форз выбрался из-за стола в оконной нише, чтобы снова подозвать Джейн, и в это время мистер Эфраим продолжил: — Меня тут посетила одна идея, мистер Уэлдайк. Деловая, понимаете ли, идея, но сулящая некие выгоды здешнему обществу, и вдобавок довольно забавная. Как я уже говорил, я случайно подслушал ваш разговор о бродячей собаке, которая режет скот в Даннердейле, и о том, что местные фермеры могут организовать на нее облаву. И я сразу подумал… Вам удобно сейчас обсудить мое предложение? Вы не торопитесь? Найдется минутка?

— Ну конечно, мистер Эфраим. С огромным интересом готов вас выслушать.

— Как быстро вы вернулись, мистер Форз! Сразу видно, что в этом заведении вы любимый клиент!

— Еще бы, мы с Майком практически держим их на плаву… Ну, будем!

— Будем! За успехи журналистики!.. Сразу скажу, что мы собираемся расширять бизнес на западных территориях. Хочется продемонстрировать новым потенциальным покупателям, кто мы такие и чем можем быть им полезны. Да, я вполне понимаю, что здесь у вас не миллионеры живут, но даже фермеры стали тратить на одежду гораздо больше, чем прежде, и мы ощущаем ясную перспективу. Повышение уровня жизни и все такое прочее… ну, вы понимаете. Я лично полагаю, что мы должны сделать первый шаг навстречу фермерам. Показать им, что за свои деньги они могут приобрести у нас добротный товар, и без какого-либо подвоха… Так вот, ближе к делу. Допустим, охоту на бродячих собак организуем мы, а вы обеспечите информационную поддержку. Для примера, мы выдаем каждому охотнику по шесть… или, скажем, по пять патронов, предоставляем каждому стрелку — общим числом до двадцати — подарки от фирмы на выбор: две прочные рабочие рубашки или пару столь же прочных, носких брюк. А в качестве приза тому, кто застрелит одичавшего пса (надо только будет каким-то образом удостовериться, что застрелена та самая собака), достанется новенький костюм-двойка, причем с бесплатной подгонкой по фигуре. Вы сделаете снимки — удачливый фермер пожимает мне руку над трупом четвероногого хищника… Ну? Что скажете, господа?

— Я бы сказал, мистер Эфраим, что этот план будет наилучшим образом работать на интересы вашей фирмы. Нам эта идея тоже кажется грандиозной. Разумеется, еще надо будет обсудить кое-какие детали…

— Конечно, конечно! Только, полагаю, надо действовать побыстрей. Собака может прекратить свои набеги, или кто-нибудь подсуетится и пристрелит ее раньше нас! — Мистер Эфраим сделал энергичный жест. — Допустим, в среду вы даете в газете объявление, в четверг от нас приезжает мистер Эммер, посещает разные фермы и все готовит к субботней облаве. Понятно, сам я тоже буду участвовать.

— Отлично, мистер Эфраим! Никаких возражений! Послушайте, как насчет того, чтобы заглянуть ненадолго в редакцию? Там мы могли бы сочинить черновик и немедля засадить юного Боба Каслрига за статью. Само собой, вы увидите текст прежде, чем он будет опубликован…

Пятница, 5 ноября

— Так куда, говоришь, мы идем, лис? — Надоеда трясся под стылым вечерним дождем, обнюхивая истоптанный овцами терн. Цветов теперь почти не было видно — только мытник да поздний калган.

Они пересекали долину Даннердейла.

— Во-он туда, в Эшдейл. Место называется Буттерилкет. Эй, погодите-ка! Всем стоять!

Лис повертел головой, приглядываясь и прислушиваясь. На севере, у Дейл-Хеда, виднелась горная хижина Лидса, на юге — Хиннинг-Хаус, а за ним на склоне холма темнели посадки хвойных деревьев. Никаких живых существ, кроме пасущихся коров, в пределах видимости не наблюдалось. Лис перебежал дорогу в непосредственной близости от ворот фермы и входа в загон. Рауф и Надоеда последовали за ним вдоль каменной ограды, которая тянулась через пастбище до самого Даддона, шумевшего на перекатах под ясенями. Достигнув берега, Рауф резко остановился.

— Опять вода? Слушай, я тебе говорил…

— Да ладно, старина! Тут камней больше, чем воды! Ты что, уток не любишь?

И лис изящно скользнул в воду стремнины, проплыл несколько ярдов и легко взбежал по белым камням на торфянистый дальний берег.

— Ух ты, глянь! — окликнул его Надоеда. — Рыба! Большущая!

— Ага, — подтвердил лис. — Морская форель. Они сейчас как раз поднимаются к верховьям реки.

Надоеда зачарованно следил за радужной рыбиной, которая, почти выпрыгнув из воды на отмели, через мгновение вновь исчезла в темной глубине омута.

— Ты когда-нибудь ел рыбу, лис?

— Доводилось. Подбирал иногда — дохлую, выброшенную людьми.

— Здорово! А где же ты ее находил? У реки?

— В мусорных бачках. На помойках… Так вы идете?

Рауф, зло оскалившись, с плеском бухнулся в реку и тотчас оказался на другом берегу. Надоеда последовал за ним.

— Моя голова — зонтик, — сказал он, вылезая на сушу. — То откроется, то закроется. Сейчас она как раз открыта, только… э-э-э… одна спица сломалась. Вода в дырку затекает…

— Славный ты малый, — заметил лис. — Дурковатый, но не вредный.

— Спасибо, лис, — поблагодарил Надоеда. — Очень лестно слышать.

Они обошли угол лесопосадки, следуя вдоль подножия Касл-Хоу, и вновь повернули на запад, оставляя Блэк-Холл к северу.

— Я дико извиняюсь, — заговорил Надоеда, когда они прошли около мили и оказались на крутом гребне холма. — Не для этого меня мамка рожала. Обрушение… то есть ухудшение… в смысле, утешение… Я хочу сказать — место назначения! — Он сел и огляделся по сторонам, насколько позволял меркнущий свет. — Куда это нас занесло?

— Это Хард-Нотт. Там, внизу, — Буттерилкет. А вон в той стороне — Эшдейл.

— И что теперь? — спросил Рауф.

— Затихаримся на время, — сказал лис. — Потом спустимся по склону и сцапаем первую же ярочку, которая нам приглянется. С таким добытчиком, как ты, приятель… — Лис восхищенно окинул взглядом могучий силуэт Рауфа. — Я, как с вами стакнулся, голодным ни дня не был!

— Значит, ждать будем? — спросил Надоеда, усаживаясь в густом вереске. — Может, ты нам песенку споешь, чтобы не скучать? У вас, лисов, песенки водятся?

— А то! Обязательно поем время от времени, как же нам не петь! Помнится, моя старушка все напевала одну, веселую такую. Ох и давно же это было…

— Твоя мама? Правда? А как песня называлась?

Лис не ответил. Надоеда ощутил его замешательство — примерно такое же, как тогда, когда рыжего хищника спросили насчет имени. И Надоеда быстро произнес:

— Веселую, говоришь?

— Точно, приятель! Что надо песенка была! Старушка, бывало, ее заводила в лунные ночи…

— Сейчас не такая, но не в том суть, — сказал Надоеда. — Может, припомнишь ее? Пожалуйста, Рауф, ну попроси его!

— Дело хорошее, — одобрил Рауф. — Чуете овцу, там, внизу? Ручаюсь, что уложу ее в один миг…

— Уложишь, — согласился лис. — Как есть уложишь, когда время придет. Только вниз по склону ее не гони, дружище, а сразу хватай и рви глотку!

— В таком случае ты и правда спел бы пока, что ли, — предложил Рауф. — Дельце, сам говоришь, будет несложное, так почему бы и нет?

Лис немного помедлил. Повалялся на спине, ерзая по мелким камням. Надоеда терпеливо ждал. Дождь стекал по рубцу на голове прямо ему на нос. Он отчаянно вымок, ему было холодно. Мимо них по дороге, пыхтя, проехала машина. Ее ходовые огни скрылись за перевалом, почему-то называвшимся Толстушка Бетти, и водитель включил первую передачу, осторожно выруливая на спуск.

Тогда лис запел:

— Великолепно! — сказал Рауф. — Валяй дальше!

Лис не заставил себя упрашивать.

Надоеда весело подхватил последнюю строчку, и лис вдохновенно продолжил:

— А что сталось с твоей матерью, лис? — вдруг спросил Надоеда.

— Собаки… — ответил тот безразличным тоном. И принялся вылизывать лапу.

Когда окончательно пала ночь, дождь унялся, но соленый ветер продолжал задувать с прежней силой, унося их запах к востоку. Где-то далеко, над западным морем, за границей Эскдейла, еще догорала в небе розовая полоска, однако внизу, в глубокой расщелине, уже царила непроглядная тьма. Впрочем, она ничуть не мешала троице четвероногих охотников, наделенных тонким чутьем и отточенным слухом, различать, как шуршат папоротниками овцы — сразу две ярочки, двигающиеся бок о бок по дну долины, и третья, которая тащилась позади, все большее отставая от своих товарок. Лис кивнул, и маленькая охотничья партия, снявшись с места, принялась слаженно отрезать добыче пути к отступлению.

* * *

— Расправа за расправой, — твердо повторил Роберт Линдсей, тщательно следя, однако, чтобы его голос не выделялся из общего шума в баре. — И никакого сомнения, Гарри: это собаки. Точно тебе говорю! Одичавшие собаки, повадившиеся таскать наших овец!

— В самом деле? — пыхнул трубкой старик Тайсон. Он не поднимал глаз, только гонял вкруговую пиво в своей кружке. Там оставалось еще примерно треть пинты.

Он упорно игнорировал все более прозрачные намеки, которые подсовывал ему Роберт. В конце концов тот с сожалением рассудил, что настала пора засунуть куда подальше свою нелюбовь к лобовым методам и соответствующим вопросам. Хочешь не хочешь, придется брать быка за рога.

— Я вот к чему речь веду, Гарри. Один банковский клерк из Бротона случайно обмолвился, будто слышал, как ты говорил Джеральду Грею в «Мэноре» что-то насчет собак, удравших от ваших ученых…

— В самом деле?

— Гарри, дело-то нешуточное! Овцы-то гибнут! Прикинь, как дергаются все, у кого они по склонам гуляют! Так-то вот! Если Джеральд ошибся…

Тайсон раскурил погасшую трубку, отхлебнул пива и вновь задумчиво уставился в почти опустевшую кружку. Роберт молча ждал, рассматривая плиточный пол. Обычно интуиция подсказывала ему, когда следовало прекращать «давить» на человека, от которого он хотел чего-то добиться. А еще в числе его многочисленных талантов была способность просто сидеть и очень уютно молчать, не смущая собеседника, словно так и надо.

— По пьяной лавочке чего только не наболтаешь, — проговорил наконец Тайсон. — Не то чтобы я отвертеться хотел, Боб, ты же меня знаешь… Просто директор Лоусона всем нам велел держать рот на замке, не то с работы повылетаем. А мне эта работа как раз. Не слишком пыльная, и денежки капают…

— Точно, Гарри, работенка у тебя завидная. С такой работой никаких неприятностей не захочешь.

Они опять надолго умолкли.

— Завтра, чтобы ты знал, облаву устраивают, — сказал Роберт. — Спонсором выступает этот… типа портной. Из Кендала, вот. Ему реклама нужна. Я тоже собираюсь пойти, небось весело будет.

— В самом деле? — отозвался Тайсон.

И вновь повисла тишина. Роберт допил свою порцию светлого пива.

— Ладно, — сказал он. — Хватит пиво глушить, поеду собираться. — И он легко поднялся, клацнув по плиткам подкованными башмаками. — Мне еще хлев подремонтировать надо… Я тебе, дружище, вот что скажу. Если бы у вас оттуда и удрала какая собака, она бы навряд ли стала гоняться за овцами, так что не переживай.

И он, кивнув на прощание, направился к двери, из-за которой доносилось уханье тяжелого ритма: это конистонская молодежь праздновала день Гая Фокса[21].

В самый последний момент Тайсон придержал Роберта за рукав.

— По крайней мере один из наших псов был жутко злобной тварью, — пробормотал он куда-то в кружку. И принялся изучать вечернюю газету, держа ее вверх ногами и не надевая очков.

«…»

Суббота, 6 ноября

— Ох, ребята, не могу больше, — сказал Надоеда. — Слышь, лис? И ты, Рауф. Я вас потом догоню.

До первых рассветных лучей оставалось еще около часа. Ночная охота на крутых западных склонах Хард-Нотта оказалась самой тяжелой и долгой из всех, что они до сих пор предпринимали. Если бы не шестое чувство лиса, позволявшее ему почти безошибочно угадывать, в какую сторону удирает добыча, они, скорее всего, потеряли бы ее в темноте, и тогда пришлось бы начинать все заново. К тому же Рауфу снова крепко досталось в ближнем бою. Он выместил свою ярость на уже неподвижной туше, буквально растерзав зарезанную овцу. Его кровь смешалась с кровью добычи, а зубы беспощадно размалывали копыта, хрящи, кости и жилы. Когда Надоеда, объевшись, лег отдохнуть, осколки разгрызенных костей покалывали ему брюхо, заставляя вспомнить крохотные недогоревшие останки морских свинок в печной золе.

Посреди ночи его разбудило смутное чувство опасности и тревоги. Пошевелившись, он обнаружил, что жутко замерз, едва двигается и вдобавок охромел. Фокстерьер даже засомневался, что сумеет вернуться к Браун-Хо вместе со своими напарниками. Ему было не по себе. В голове стоял какой-то далекий звон на грани слышимости. Оглядевшись по сторонам, Надоеда снова испытал ощущение покинутости и нереальности происходящего; эти симптомы были ему слишком хорошо знакомы. Некоторое время он, хромая, бродил вокруг спящих приятелей, потом лег и снова заснул. Ему приснился страшный удар, после чего сам он начал словно распадаться на части и валиться куда-то между отвесными стенами пропасти, мерзко вонявшей дезинфицирующей жидкостью и табаком. Резко вскочив, Надоеда почувствовал на своем ухе острые зубы лиса.

— Просыпайся, старина, просыпайся!

— Ох… мне такое приснилось… Ты, наверное, слышал… то есть, нет, конечно, ты не мог… — пробормотал Надоеда. — Я что, лаял во сне?

— Лаял?.. Да ты орал как резаный и нес всякую чушь! Тебя за милю было слыхать!

— Я не хотел, — сказал Надоеда. — Мне бы, знаешь, надо немного перьев в голову положить, а то там все звенит и подвывает, словно сирена белой машины. Вот немного шума наружу и просочилось.

Пребывая в замешательстве, он проковылял в сторонку на трех лапах, помочился на кривую рябину и вернулся обратно. Лис стоял на том же месте, глядя на него оценивающе и несколько отстраненно.

— Идти сможешь? — спросил он. — Как ты вообще? — И прежде, чем Надоеда успел ответить, добавил: — Пойду здоровяка позову. Пора убираться.

— Уже?

— Да, уже. Нельзя тут дольше оставаться.

— Идти-то куда?

— Через вершину и дальше ложбиной.

— Надеюсь, я выдержу…

— Да уж, ты постарайся, старина. Быстрые пробежки нынче не для тебя, так что чем раньше мы отсюда двинемся, тем дальше уйдем до того, как овцу обнаружат!

Дождь тем временем прекратился. Рауф, еще полусонный, вытащил из липкой груды овечьих останков переднюю ножку и понес ее в зубах. Так и шел с ней сперва вдоль русла бурного ручейка, а потом начал карабкаться на северное плечо холма Хартер-Фелл. Тут Надоеда начал отставать и в конце концов остановился и лег на землю.

Рауф с лисом возвратились к нему.

— Ох, ребята, не могу больше, — тяжело дыша, пропыхтел Надоеда. — Идите, я попозже приду. Я как-то странно себя чувствую, Рауф. Лапы мерзнут…

Рауф выпустил из пасти овечью ногу и внимательно обнюхал терьера.

— С тобой все в порядке, — сказал он. — Все это только в твоей голове.

— Я и сам знаю, — вздохнул Надоеда. — Только что-то трудно из нее стало выглядывать. — Он потряс задней лапой, проверяя, как она двигается. — Это что? Стеклянная она, что ли? — Пес встал и сразу снова свалился наземь. — Моя нога свисает по ту сторону… этого…

Рауф вновь принюхался.

— С твоей ногой все в порядке!

— Знаю, но она почему-то вон там…

— Да не твоя это нога, дурень! Это овечья нога!

— Я не то имею в виду, — несчастным тоном проговорил Надоеда. — Я почему-то не могу… как бы это сказать? С собственной лапой договориться.

— Вперед, поторапливайтесь! — поторопил лис. — Хватит скулить! В холмах пока тихо, но, когда солнце встанет, тут-то все и забегают! Эти фермеры… Стоит им нас хоть краем глаза заметить…

— Ну так оставьте меня, а сами идите! — всхлипнул Надоеда. — Я догоню вас еще до полудня, правда! Меня тут никто не увидит.

— Не увидит? Да тебя за полмили видать, в твоем-то сорочьем наряде!

Замечание лиса терьер до конца не дослушал. Он просто куда-то уплыл, окутанный туманом, который истекал из его собственной головы, облепленной бестелесными мухами, обмотанной трясущимся, но невидимым шлемом из металлической сетки. Черная маска на морде лиса отдалилась и растаяла. Осталась лишь темная торфяная вода, тихо подбиравшаяся ему под бока.

Когда к Надоеде вернулось сознание, с ясного неба над его головой светило теплое солнце. По высохшему стебельку перед самым его носом карабкалась божья коровка. Надоеда не шевелясь проследил за ней взглядом. Потом на дальнем плане, позади стеблей травы, возник сарыч. Он приблизился к фокстерьеру и низко завис над ним в воздухе, расправив крылья. Надоеда вскочил, и сарыч тотчас скользнул в сторону.

Пес огляделся. Склон, насколько хватал глаз, был пуст. Друзья Надоеды ушли и оставили его одного. Фокстерьер пробежал несколько ярдов в гору, пока не увидел основание вздымавшегося поблизости утеса, и в тот же миг, когда он осознал свое одиночество, он понял, что вновь обрел способность ясно видеть и, как прежде, владеть своими лапами. В голове у него, правда, все еще звенело, но теперь он по крайней мере мог держать ее прямо.

Ему надо было уходить. Голос овечьей крови взывал с мокрой земли всего в полумиле от него, если не ближе. Надоеда подумал об ужасно далеком пути назад к Браун-Хо и обо всех фермах, которые ему потребуется обойти. Попробуй-ка проделай все это при ярком утреннем свете! Может быть, лучше дождаться сумерек? Но где тогда лежку устроить? Уж всяко не здесь! Надоеда хорошо помнил предупреждение лиса. Место, где они убили овцу, было совсем рядом. Значит, надо было уходить подальше. А раз ему все равно нужно искать укрытия, то почему бы не сделать это по дороге домой?

Вот бы еще знать, каким путем лис увел Рауфа? В любом случае не тем, которым они сюда пришли.

— Кружным путем, кружным путем… — забормотал Надоеда. Он вернулся туда, где отлеживался во время приступа, и без труда обнаружил в вереске запах лиса. К его удивлению, от этого места след тянулся вниз по склону холма, здорово забирая к северу относительно их вчерашней тропки через Даддон. Распугивая многочисленных пауков и сонных шмелей, Надоеда пробрался вниз сквозь мокрые заросли и оказался на дороге через перевал Хард-Нотт — в том месте, где она серпантином вилась по склону. Он проворно обследовал носом узкую полоску шершавого асфальта, пахнувшую бензиновым перегаром, и учуял след лиса на другой стороне дороги. Опять вниз, вниз, вниз… Потом поворот в направлении Даддона, к окруженной деревьями ферме Кокли-Бек, что виднелась за мостом.

Перебравшись вброд через речку чуть выше моста и выскочив на дорогу, Надоеда вдруг заметил машину, стоявшую на обочине возле указателя ярдах в пятидесяти от него. Прислонившись к ней, стоял человек. На нем были очень чистые ботинки, бриджи цвета вереска, зеленая саржевая куртка и круглая шляпа с полями в тон куртке. Даже с такого расстояния пес чуял запах новой одежды. Лицо человека было обращено к Надоеде, но глаз терьер не увидел, потому что их загораживал какой-то предмет — что-то вроде двух темных стеклянных бутылочек, соединенных вместе.

А рядом с мужчиной, у крыла автомобиля, стояла охотничья двустволка.

* * *

Облава началась именно так, как с самого первого мгновения виделось мистеру Эфраиму, — субботним утром, при отменной погоде. Фермеры, изъявившие желание поучаствовать, собрались в Ульфе, в гостинице «Привал путника», владелец которой, мистер Дженнер, первым делом выставил всем кофе и бутерброды. Загонщикам предстояло подняться в долину и оттуда идти на Коу, прочесывая территорию Холл-Даннердейла. Деннис, который все еще не остыл после бесплодных телефонных переговоров с мистером Пауэллом, убедивших его, что именно Ж.О.П.А. — виновник возникших проблем, наказал всем и каждому высматривать собаку в зеленом пластиковом ошейнике.

Сам мистер Эфраим явился во всем великолепии новых ботинок, куртки, как выразился он сам, спортивного покроя и шляпы «пирожком»[22], неся с собой одолженное ружье двенадцатого калибра[23]. Опыт обращения с этим оружием у него был практически нулевой, но само наличие двустволки наполняло его гордостью. Он блеснул портновскими познаниями, произнеся речь о призах, которые ожидали участников, но, когда речь зашла о конкретных вопросах организации охоты, выказал куда меньшую осведомленность. Впрочем, будучи человеком доброжелательным и не желая терять расположения потенциальных покупателей, он с радостью передоверил практическую сторону дела другим, более искушенным участникам облавы. Достав бинокль, он принялся с видом знатока наблюдать за стрелками, которые, держась на расстоянии около шестидесяти ярдов друг от друга, прочесывали широкий склон к югу от Коу. Вот они собрались все вместе, повернули на запад к Брок-Барроу и наконец возле Лоу-Холла вновь вышли на дорогу, тянувшуюся через долину. Деннис к этому времени успел подстрелить куропатку, а старик Рутледж, известный шутник, даже дважды всех насмешил — сперва промазал по бекасу, потом сбил с ветки дрыгавшую хвостом сороку. Кроме этого, никакой иной живности охотники не встретили — разве что овец, луговых трясогузок, сарычей да ворон.

Мистер Эфраим с мистером Форзом (который все время строчил что-то в блокноте и давал указания сопровождавшей его девице-фотографу) приветствовали стрелков на дороге и выдали каждому по рюмке виски. Весьма подняло общее настроение и появление женщин: к месту сбора подъехала Гвен Уильямсон с дочками, а за ней подтянулись Мэри Лонгмайр из отеля «Ньюфилд», Сара Линдсей, Доротея Крэйвен («Ой, как тут весело!»), Джоан Хоггарт, Филлис и Вера Доусон, державшие магазинчик у моста, и кое-кто еще.

К некоторому разочарованию собравшихся, никаких признаков собаки, повадившейся резать овец, покамест не наблюдалось. Но мистер Эфраим, ничуть не смущаясь, говорил, что все впереди.

— Ведь еще не вечер, правда? — сказал он. — Во всяком случае, теперь мы знаем, где этой собаки точно нету. И на ваших землях, мистер Линдсей, овцы больше не гибли? Ну и хорошо… Как по-вашему, что нам теперь предпринять, мистер Лонгмайр? Углубиться в долину и обследовать участок мистера Уильямсона?

— Дело хорошее, — кивнул Джек. Потом повернулся к Гарри Брайтуэйту: — Что думаешь, Гарри?

Поскольку для мистера Эфраима густой ланкаширский выговор мистера Брайтуэйта звучал как иностранный язык, совершенно невразумительный без перевода, представитель фирмы «Добротный костюм», выслушав ответ, ограничился тем, что лучезарно улыбнулся окружающим. Когда охотники забрались в арендованный микроавтобус, мистер Эфраим двинулся впереди них на собственной машине, а дамы отправились по домам к запоздалому завтраку.

Лис и Рауф с жгучим интересом наблюдали первый этап охоты, прячась за грудой валунов у вершины Коу. Лису с величайшим трудом удалось уговорить Рауфа оставить спящего Надоеду на Хард-Нотт. Большой пес покинул друга только после того, как лис пригрозил бросить их обоих.

— Откуда ты знаешь, что с ним такое и когда пройдет? Мы не можем сидеть над ним и ждать, когда он проснется! Если мы застрянем на одном месте, всех Тьма накроет! И нас, и его! Очухается — сам нас разыщет… Слышь, громила, мне самому его жалко, бедолагу! Это все, небось, из-за рубца у него на голове…

Они и так слишком долго проторчали на Хард-Нотт. За далеким перевалом Рейнус уже занимался рассвет, когда лис наконец вынудил Рауфа двинуться в путь. Он настоял на возвращении домой по самым высоким, диким и бесплодным местам. Они пересекли Даддон выше Кокли-Бека, пробежали вверх по Драй-Гиллу, озаренному первыми солнечными лучами, пересекли урочище Фэрфилд и поднялись на склон Серого Монаха. Оттуда они почти пять миль бежали прямо на юг, чуть выше ручья Гоутс-Хаус, вдоль восточного берега Гоутс-Уотера, — и наконец выбрались к восточному склону Коу. Солнце поднималось все выше. Теперь, когда до их убежища в старой шахте оставалось менее мили, Рауф с лисом позволили себе немного передохнуть в тени под кустом боярышника. Едва они улеглись, как ветер начал отходить к западу. Лис быстро принюхался — и, напрягшись, распластался по земле.

Рауф поспешно последовал его примеру, потом спросил:

— Что происходит?

— Тихо ты! — шикнул на него лис. — Там, на холме, полным-полно людей! Мозгов у тебя маловато, но хоть ноги-то не подведут?

И лис быстро заскользил вверх по склону. Рауф устремился за ним, а потом, ярдов через двести, они вдвоем очень осторожно высунули носы из-за камней.

Отсюда была отлично видна растянувшаяся шеренга охотников. Они прочесывали нижнюю часть склона, идя спиной к лису и Рауфу. Прозвучал выстрел, и черный пес вжался в землю.

— Думаешь, это нас ищут? — спросил он лиса.

— А то кого же, приятель? Даже не сомневайся! Эх, если б я только мог, я бы разорвал их в клочья!

— Они, по-моему, уходят, лис. Может, вернемся?

— Вернуться? Э, нет. Дня через два, а может, и позже!

— Тогда куда?

— Надо залечь на дно, и желательно подальше отсюда.

— Без Надоеды я никуда не пойду, — решительно заявил Рауф. Он ждал ответа лиса, но тот несколько мгновений спустя лишь повернул голову и молча уставился на него. Рауф, которого, как всегда, раздражал острый запах, исходивший от лиса, в свою очередь посмотрел в его глаза, крапчатые и бурые, словно неглубокие лужицы во мху. Тени облаков скользили по вершине холма, и глаза лиса вспыхивали и тускнели. Потом Рауф поднялся на ноги.

— Если такая прорва народу из-за нас прочесывает долину, значит, Надоеду пора спасать, — сказал он. — . Я возвращаюсь за ним.

— Ты волен поступать, как тебе угодно, приятель, — ответил лис.

* * *

Гарри Брайтуэйт, Джек Лонгмайр и остальные в конце концов решили, что разумнее всего будет прочесать северо-западный склон Серого Монаха. Он простирался на милю с лишком от Хелл-Гилл-Пайка и Фэрфилда до Рейнус-Боттома и ручья Кокли-Бек. С учетом подъема и последующего спуска это могло занять все время, остававшееся до обеда. (Обед — с пивом, конечно же, был предоставлен фирмой «Добротный костюм», и его ждали с нетерпением.) Далее, во второй половине дня («Если мы до тех пор не пристрелим эту сволочь!» — заметил Деннис), можно было бы подняться по Леверс-Хаусу к землям фермы Танг-Хаус и прочесать территорию по обе стороны от Ситуэйт-Тарна. Мистер Форз, все так же неутомимо делавший пометки в блокноте, забрался в микроавтобус и вместе со всеми поехал к вершине Рейнуса, чтобы затем подняться на Ветсайд-Эдж, а мистер Эфраим, не любивший лазить по кручам, остался у Кокли-Бека, держа ружье и бинокль наготове.

— Если вы вдруг погоните эту собаку на меня, джентльмены, я знаю, что с ней делать. Представьте: вы приезжаете к обеду, а тут уже шкура сушится на заборе.

— Вопрос только чья, — заметил старый Рутледж, и под общий хохот микроавтобус покатил прочь.

Проводив его глазами, мистер Эфраим присел на перила моста и подставил лицо холодному ноябрьскому солнцу. Внизу, омывая камни, журчал мутный Даддон. С одного голыша на другой прыгала трясогузка, показывая то темную спинку, то ярко-желтое брюшко. На ветке полуоблетевшего ясеня совсем по-осеннему подавала голос малиновка. Вот из зарослей вереска, вскидывая пушистый зад, выбралась черноголовая хердвикская овца и потрусила прочь. И над всем этим простирался громадный склон Стоунстай-Пайк, по которому вприпрыжку неслись тени облаков.

На ферме Кокли-Бек все было тихо. Лишь несколько разноцветных кухонных полотенец, вывешенных на просушку, громко хлопали на ветру.

Мистер Эфраим не замечал и тем более не ощущал безлюдной прелести осеннего пейзажа. Он вообще старался, насколько мог, избегать одиночества. Стоило ему остаться одному, его сразу охватывали воспоминания, полные голосов из рукотворной преисподней. Он думал о своих родителях, загнанных, обессилевших и погибших, потом о тете Лие, сгинувшей тридцать лет назад во мраке и тумане Европы[24], — одному богу известно, в какой пустыне ее настигла смерть. Позднее, в шестидесятые годы, его старший брат Мордехай, плача от стыда, давал, в интересах истины и справедливости, показания в лондонском суде по делу о диффамации, инициированному доктором Дерингом, самозваным ученым-экспериментатором из Освенцима.

Да, подумал мистер Эфраим, вот уже тридцать лет, как отшумел ураган и зло было подавлено силой, но в глубинах памяти все так же бредут нескончаемой чередой скорбные тени — и он не сомневался, что это будет продолжаться до конца его дней.

Он усилием воли направил свои воспоминания в иное, более радостное русло: Дунай, спокойный и широкий в своем австрийском течении, города и виноградники по его берегам… Когда грянул ужас, он был совсем маленьким. Память — испуганный пес — снова кралась укромными закоулками, где он силился избыть беду. Год тянулся за годом, он выжил и наконец перебрался в эту дождливую северную страну, стал жить среди не слишком общительных гоев, тщательно прятавших свои чувства и мысли — по крайней мере от чужаков… И что? Вот он стоит, пренебрегая святым соблюдением субботы, на ветру, среди местных крестьян, силясь таким образом хоть отчасти восстановить положение и благосостояние, которыми его семья обладала до начала гонений, лишения собственности… убийства.

— Как жесток этот мир к тем, кто не может за себя постоять, — произнес он.

Поднявшись с перил, он топнул ногой по гулким доскам мостика и вернулся к машине. Нет, сказал он себе, так не пойдет. Хватит заниматься самокопанием. Фермеров, спускавшихся по склону, покамест не было видно, но ему следовало подготовиться на случай, если и впрямь придется действовать. Некоторые охотники всерьез полагали, что собака, если она и в самом деле прячется на холме, почуяв их, стремительно покинет лежку и постарается оторваться от цепи стрелков, уходя вниз по склону. И тогда… Мистер Эфраим вытащил из машины двустволку, зарядил ее, взвел курки, поставил на предохранитель и прислонил к крылу автомобиля. Взял бинокль и принялся всматриваться вдаль, наведя линзы сперва на склон Серого Монаха, потом на Морщинистый кряж и, наконец, на западную сторону Хард-Нотта.

Внезапно он вздрогнул, напрягся и снова направил бинокль на подножие Хард-Нотта. Покрутил колесико, тщательно настраивая резкость…

С северо-запада к Даддону, вдоль одного из притоков, бежала собака. Небольшая, гладкошерстная, черно-пегая. Зеленый пластиковый ошейник отлично просматривался в бинокль.

Мистера Эфраима затрясло от волнения. Нагнувшись, он снял ружье с предохранителя, потом вновь нацелил бинокль. Брюхо собаки было сплошь заляпано грязью, а на морде запеклось что-то, подозрительно напоминавшее кровь. Но не это приковало внимание мистера Эфраима. Он смотрел, сперва не веря своим глазам, потом — с нараставшей смесью ужаса и жалости, на глубокий, лишенный волос, едва заживший рубец, розовый, как внутренняя сторона кроличьего уха. Шрам тянулся от загривка до самого лба, и на нем были ясно различимы белые следы швов. Эта жуткая рана придавала облику пса что-то потустороннее, как будто он сошел со страниц Кафки или с полотен Иеронима Босха.

Мистер Эфраим содрогнулся. Потом — к его собственному удивлению — окуляры бинокля увлажнились, и он протер их тыльной стороной ладони. Когда собака подбежала ближе, он нагнулся и стал легонько похлопывать себя по колену.

— Komm, Knabe! Komm, Knabe! — позвал он. — Armer Teufel, sie haben dich auch erwischt?[25]

Пес остановился посреди дороги, робко поглядывая на него. Но человек продолжал звать его, что-то приговаривая тихим, ласковым, ободряющим голосом, и пес приблизился, опустив хвост. Глаза у него были настороженные, тело напряжено, и при первом же резком движении или звуке он был готов опрометью кинуться прочь.

* * *

Едва заметив человека, Надоеда в нерешительности остановился. Ему хотелось и подойти, и сбежать. Так подводный ныряльщик, заметив среди кораллов какое-то странное существо вроде угря или ската, разрывается между любопытством и боязнью. Вот и Надоеда испытывал, с одной стороны, чувство страха и опасности, а с другой — отчаянное желание наконец-то услышать ласковый голос. Может быть, его потреплют по спине, и тогда он встанет на задние лапы, обопрется передними на колени человека — и ощутит, как человеческая рука почесывает ему за ухом?

Человек убрал от глаз темные сдвоенные бутылочки, слегка наклонился вперед и стал подзывать его негромким, ободряющим голосом.

Звон, поселившийся в голове Надоеды с момента пробуждения на склоне Хард-Нотта, по ходу путешествия через вереск все время усиливался и теперь достиг пронзительной силы. Но теперь фокстерьер понял, что звон этот исходит не из его головы, а из головы этого незнакомого человека. Точнее говоря, звон соединял их, перетекал от одного к другому, туда и обратно. Он образовывал нечто вроде звукового вихря, воронки, медленно расширявшейся кверху, а затем быстро сужавшейся в головокружительно вертевшуюся дыру, которая была и раной в черепе Надоеды, ведущей в самую сердцевину его мозга, и дулом ружейного ствола, нацеленного ему прямо в морду. Перекрученные смерчи времени поднимались из собачьего и человеческого прошлого к настоящему, где этот человек похлопывал себя по колену и подзывал Надоеду.

Стронувшись с места, фокстерьер мелкими шажками стал подходить ближе. Теперь он видел приливное течение, которое окутывало этого человека. Косматый поток, пенившийся кровью, тек неизбывной болью исковерканной жизни, горя, утрат. Напуганный терьер, дрожа, прижался к каменной стене. Дорога перед ним разливалась рекой неслышимого звука, в то же время явственно различимого, как тот призрачный свет, который в летнюю засуху ткется над скошенными травами. Там плакали дети, они звали на помощь своих матерей, а матери отчаянно тянули к ним руки, но и тех и других уносило прочь. Мужчины пытались молиться, но кровавый прилив заглушал святые слова. И еще были другие голоса — они издевались, насмешничали, отдавали чудовищные приказы…

Но как сквозь волнующийся туман угадывается неподвижное дерево, так и Надоеда сквозь мерцающий звук продолжал слышать голос незнакомца, властно и по-доброму подзывавший его. Терьер вдруг понял, что этот голос был голосом Смерти, Смерти, которая и сама обречена умереть — которая уже умирала — и которая поэтому не будет слишком жестокой к маленькому псу. Здесь, в этом месте, стерлась разница между отнимающим жизнь — и тем, у кого она будет отнята. Надоеда осознал, что и сам несет смерть — несет как дар, который будет торжественно вручен и с благодарностью принят.

Он сделал еще несколько шагов, осознанно входя в затягивающую воронку крика и плача, и звон в его голове стал еще одним голосом во вселенском жалобном хоре. Надоеда медленно шел вперед, и воронка вытягивалась и заострялась, пока наконец не превратилась в стрелу и не пронзила его острием песни. Он выдернул из себя эту стрелу и послушно понес — так, как нес песню ветра-великана на склоне холма.

Надоеда подошел вплотную к машине. Как он и надеялся, человек нагнулся, чтобы его погладить. Затем, пропустив ладонь под челюсть, заставил поднять голову, ласково почесал за ушами и присмотрелся к ошейнику. Все это время он спокойным тоном что-то говорил терьеру. Тот с некоторым недоумением обнаружил, что вовсю виляет хвостом и лижет пальцы, пахнущие лавандовым мылом. Потом человек открыл заднюю дверцу машины и похлопал по сиденью, — залезай, мол. Он стоял наклонившись, и сдвоенные пластиковые бутылочки болтались в воздухе, свисая на ремешке с его шеи. Человек не пытался затащить Надоеду внутрь, он лишь приглашал его — доброжелательно и спокойно.

Фокстерьер неловко забрался в машину и уселся на сиденье, уловив почти позабытые запахи бензина и масла, искусственной кожи и жидкости для мытья стекол. Окончательно погрузившись в транс, что накатил на него на дороге, он уже не замечал ветра и солнечного света снаружи, не видел взмаха крыльев зяблика в ветках белого клена, не слышал журчания Даддона. Он как будто сидел внутри колодезного ведра, прислушиваясь к отзвукам эха, доносящимся из земной глубины.

Мистер Эфраим взял ружье за ствол, прислонил прикладом вниз к открытой задней дверце машины и потянулся к предохранителю. Как раз в этот миг терьер случайно увидел в зеркале заднего вида отражение человека, шагавшего вниз по склону. Это был седовласый пожилой мужчина с тростью, в старом твидовом пальто и желтом шарфе. Надоеда залился громким лаем и рванулся из машины. От неожиданности мистер Эфраим дернул к себе ружейное дуло. Надоеда что было сил проталкивался наружу. Передняя лапа терьера зацепилась за рукав куртки, а другая оказалась на спусковом крючке. Раздался чудовищный грохот — и Надоеда полетел наземь вместе с двустволкой. Мгновением позже мистер Эфраим молча осел, наполовину свесившись внутрь салона. Его лицо было залито кровью.

Вскоре к воротам подбежала фермерша, с рук которой текла мыльная пена. К тому времени Надоеда, завывая от ужаса, успел проскочить мост и умчаться ярдов на двести вверх по продуваемому ветром склону Хард-Нотта. Поджав хвост, вытаращив глаза, он мчался так, словно удирал из преисподней.

После этого-то и началось самое скверное.