Четверг, 25 ноября
Чумные Псы пожирают вторую жертву!
Ужасающая трагедия!
В холмах осквернено тело молодого туриста!
Чумные Псы, которые сбежали из вивария принадлежащего правительству биологического научного центра близ Конистона и уже некоторое время наводят ужас на Озерный край дерзкими убийствами овец и безжалостными погромами в курятниках, записали на свой счет новое деяние — на этот раз столь запредельно жуткое, что повергнутая в дрожь британская общественность не может не спросить себя: неужели наша страна снова погружается в средневековую тьму? Особо впечатлительных просим не читать дальше эту статью!
Вчера в середине дня на дне глубокого ущелья, прорезающего восточный склон Доу-Крэга (признанной Мекки отечественных скалолазов), было найдено тело Джеффри Уэсткотта, 28-летнего банковского служащего из Уиндермира. Судя по всему, мистер Уэсткотт разбился насмерть, упав с самой верхней точки ущелья, то есть с высоты около трехсот футов. Именно там, близ вершины скального кряжа, были обнаружены его буссоль и бинокль — обычное снаряжение горного туриста.
ТЕЛО МИСТЕРА УЭСТКОТТА БЫЛО РАСТЕРЗАНО ПРАКТИЧЕСКИ В КЛОЧЬЯ И БОЛЬШЕЙ ЧАСТЬЮ ОБГЛОДАНО ХИЩНЫМИ ЖИВОТНЫМИ.
РЯДОМ С НИМ БЫЛ НАЙДЕН РАЗОРВАННЫЙ ОШЕЙНИК ИЗ ЗЕЛЕНОГО ПЛАСТИКА.
Ужасное зрелище!
Тело мистера Уэсткотта обнаружил Деннис Уильямсон, овцевод из Танг-Хауса, что в Ситуэйте. В тот день он со своими овчарками поднялся в холмы на поиски заблудившихся овец. «Я пришел на Доу-Крэг примерно в два часа пополудни, — рассказал мистер Уильямсон Дигби Драйверу, репортеру „Оратора“, — и случайно заметил что-то темное на дне одной из глубоких теснин, что берут начало возле вершины. Погода, скажу вам, была довольно туманная, так что для начала я походил туда-обратно, приглядываясь, и покричал вниз, но не дождался ответа. Я и подумал, что там, должно быть, лежит человек — или мертвый, или в лучшем случае без сознания. Я спустился через Гоутс-Хаус, вышел к нижней части ущелья и вскоре увидел тело. Ужасное, доложу вам, зрелище было, как вспомню, прямо волосы дыбом!.. Я там все оставил, как было, и сразу в полицию побежал. Спасибо и на том, что теперь им этим заниматься, не мне. Я и так этот день до гробовой доски не забуду…»
Месть
Старший офицер полиции Малкольм, которому поручено вести расследование, рассказал нашему корреспонденту: «Обнаружение в ущелье разбитой винтовки системы „Винчестер“ двадцать второго калибра, вкупе с разорванным ошейником из зеленого пластика, сразу заставило нас предположить, что погибший пытался застрелить одного из так называемых Чумных Псов, но сорвался с обрыва и разбился насмерть, а его тело стало их добычей».
Беседа с квартирной хозяйкой погибшего, миссис Роуз Грин из Уиндермира, подтвердила, что мистер Уэсткотт действительно собирался выследить и застрелить собак в отместку за нападение на его автомобиль, случившееся двумя днями ранее, когда он ненадолго остановился на безлюдном перегоне шоссе Грасмир — Кесвик. Больше всего мистера Уэсткотта возмутил испуг, вызванный ими у миссис Грин, и то, что животные вытащили из машины и сожрали запас продовольствия, закупленный ею на неделю.
Практичный и целеустремленный…
Миссис Грин — симпатичная дама средних лет, с которой ваш корреспондент побеседовал вчера вечером, — описывает мистера Уэсткотта как практичного и очень целеустремленного молодого человека, к тому же опытного и отважного горного туриста. «Он говорил мне, что твердо вознамерился отыскать и убить этих ужасных собак, — рассказывает она. — Как жаль, что ему не удалось! Эта ужасная трагедия совершенно выбила меня из колеи, особенно потому, что я чувствую — Джеффри в некотором роде пытался сделать это ради меня. Он так расстраивался из-за того, что псы уничтожили мои покупки, и, конечно, из-за того, что они запакостили его машину. Как мне будет теперь его не хватать! Мы ведь были с ним большими друзьями, я его почти сыном считала…»
Без комментариев!
Ведущие сотрудники исследовательского центра в Конистоне отказались как-либо прокомментировать вчерашние события. Доктор Джеймс Бойкотт, выступивший от их имени, только сказал: «Дело очень серьезное, и нам, как, впрочем, и кому-либо еще, не следует предвосхищать ход и результаты официального расследования. Естественно, мы готовы предоставить коронеру всю необходимую информацию, если понадобится. И, конечно, наши вышестоящие органы — вплоть до министра — полностью в курсе происходящего. Не стану утверждать, что по данному поводу будет сделан правительственный запрос, — такие решения принимаются на самом верху. Мы лишь ужасаемся и скорбим вместе со всеми местными жителями…»
— Вот так-то, — удовлетворенно проговорил Дигби Драйвер, весело поддевая вилкой очередной кусок яичницы с беконом и поднимая прислоненную к кофейнику газету, чтобы перевернуть первую страницу. — Ну-ка, ну-ка, что там у нас на странице десять? Черт побери, это еще что?..
Доколе, Господи?
Ужасающая трагедия не далее как вчера потрясла Озерный край. Тело молодого туриста, погибшего в холмах, было осквернено и почти полностью съедено смертоносными тварями, снискавшими себе печальную славу Чумных Псов — из-за пугающей возможности, что они являются переносчиками бубонной чумы. Неужели и теперь мы не объединимся и выражение общественного мнения не побудит правительство к немедленным действиям? Когда уже будет положен предел угрозе, длящейся так нескончаемо и постыдно? Или мы живем в каком-нибудь индийском захолустье, где женщина, идущая полоскать белье, того и гляди попадет на обед тигру, затаившемуся в кустах? Разве у нас здесь Колорадо или Юта, где гремучая змея может оборвать жизнь отставшего от матери малыша? Нет, читатель, мы по-прежнему в Англии. В Англии, где звери-людоеды разгуливают на свободе, а власти бездействуют!
Мистер Джеффри Уэсткотт, погибший горный турист, по всей видимости принял мужественное решение самолично освободить край от хищных тварей. Вы спросите, что подтолкнуло его к такому решению? Надо полагать, он руководствовался теми же причинами, что Уильям Уилберфорс[89], лорд Шефтсбери[90], Флоренс Найтин-гейл[91] и еще множество британских патриотов прошлого. Он просто знал, что причиненное зло должно быть исправлено. Знал он и то, что власти ничего не намерены предпринимать. Отважимся ли мы предположить, что тень сэра Уинстона Черчилля, величайшего из англичан, простерла из смертных потемок руку к этому молодому человеку, благословляя на подвиг? Увы, эта едва расцветшая жизнь была утрачена во исполнение обязанности, которую не пожелали взять на себя могущественные носители высоких постов. Вот почему сегодня «Оратор», гордясь и скорбя, обводит свою передовицу траурной рамкой…
— Во молодцы, — восхитился Дигби Драйвер. — Знал бы, кому такая светлая мысль в голову пришла, поздравил бы!
…отдавая дань патриоту. А тем, кто безмятежно сидел в своих креслах, пока он в одиночестве шел в холмы на безвременную смерть, мы адресуем вопрос древнего псалмопевца: «Доколе, Господи? Доколе?»
— Мистер Драйвер, сэр, простите, как долго вам еще будет нужен столик? — спросила официантка. — Просто завтрак у нас до десяти, мне бы убираться начать…
— Сейчас ухожу, Дэйзи, — весело ответил репортер. — Уже ушел, можешь на здоровье вытирать, подметать… — И, уже выходя из буфета, пробормотал себе под нос: — Интересно, пойдет старик Симпсон в парламент на сегодняшние дебаты? Хогпенни, к гадалке не ходи, наверняка уже просветил Багуоша… Надо будет звякнуть туда и по возможности устроить так, чтобы кто-нибудь позвонил мне из офиса Багуоша в парламенте, когда слушания завершатся. Какую рожу скорчит Бойкотт!.. Ха-ха-ха-ха… Блоха!
Среда, 24 ноября
Был полдень следующих суток после гибели лиса. Еще до рассвета начался дождь и продолжался почти все утро, отчего ручьи сделались еще полноводнее. Собачий слух отчетливо улавливал, как вода по капле просачивается сквозь гигантскую губку торфа, соединяется в струйки и бежит вперед. На поверхности Гоутс-Уотера, там, где с холма в озеро падал поток, образовался неровный полукруг желтоватой пены, источавший едва внятный, чистый запах. Кругом лежал туман. Он волновался и перетекал, то пряча вершины, то попеременно открывая взгляду Старика, Брим-Фелл, конус Доу-Крэга. Ветер понемногу свежел, и облака рвались, позволяя видеть синее небо.
— Рауф, не надо нам здесь оставаться… Рауф?
— Почему не надо? Место хорошее, безлюдное. И дождь сюда не заливает.
— Они обязательно придут и обнаружат человека, Рауф. Они нас увидят!
— Ну и пускай. Он мне шею поранил! До сих пор болит!
Надоеда кое-как отогнал от себя видение несущейся своры и полных ужаса, остановившихся глаз лиса.
— Ты… ты просто не понимаешь, Рауф! Люди теперь нипочем не успокоятся, пока нас не убьют, и даже потом! Они придут, и их будет много! У них будут громкие рога и алые куртки, чтобы не дать нам убегать слишком быстро. Они настигнут нас и сотворят с нами такое… такое… вот как с лисом…
— Из-за того мужика, что ли? Так ведь мы с голоду помирали! Должны же они…
— А вот и нет, Рауф! Поверь мне, я все-таки людей получше тебя знаю. Они не простят!
— Спорю на что угодно, они бы сделали то же самое, если бы сами с голоду дохли. Да что там, и делали, скорее всего…
— Рауф, они об этом даже не вспомнят. Над нами такое теперь висит! Хуже, чем когда-либо! Я слышу, как оно приближается и лает на сто голосов… Такие огромные, черно-белые грузовики с вислыми ушами и длинными хвостами. Нам уходить надо, Рауф! Будь здесь лис, он сказал бы тебе…
— Так его же вроде убили?
— Я рассказывал тебе, Рауф, я рассказывал тебе, как его убили! Я только забыл, что он говорил про тебя. Он… он… погоди, сейчас вспомню…
Рауф неуклюже поднялся на затекшие лапы и зевнул, вывесив дымящийся розовый язык на черные, измазанные кровью губы.
— Плохо верится, что кто-либо обо мне сказал хоть что-то хорошее, а лис и подавно! Если люди явятся сюда и захотят что-нибудь со мной сделать, я буду рвать их, сколько смогу, пока не умру. Я их всех ненавижу! Ладно, Надоеда, скажи лучше — если уходить отсюда, то хоть куда?
— Для начала — вон туда, наверх, где туман. Слушай, Рауф, бедняга лис велел тебе передать, что ты… Ох, думать ни о чем не могу, так страшно было…
— Туман-то развеивается.
— И пусть. Мы успеем скрыться.
В тот день, после полудня, пока Дигби Драйвер ездил в Лоусон-парк и обратно, пока сперва полицейские, а потом и весь округ с ужасом узнавали о случившемся на Доу-Крэге, Надоеда и Рауф постепенно, периодически делая привалы, продвигались по Конистонскому кряжу. Фокстерьер большей частью плохо понимал, где находится, говорил про лиса, про своего погибшего хозяина и еще про какую-то девушку за рулем машины, полной странных животных. Когда стало темнеть, они спустились по южному склону Серого Монаха и случайно вышли на ту самую поросшую травой насыпь, которая находилась перед входом в старую медную шахту. Надоеда ее не узнал, но Рауф, предположив, что терьер привел его сюда намеренно, сразу направился внутрь.
Там они и провели ночь, вдыхая почти выветрившиеся запахи овечьих костей и лиса.
Четверг, 25 ноября
— Говорю тебе, Боб, — сказал Деннис, — худшего месива я в жизни своей не видал! Так что, если сюда явится еще один газетный проныра и примется задавать свои вопросы, я его под зад коленом выставлю! Точно, Боб, вот так прямо и выставлю!
Роберт молча кивнул.
— А ведь из них могли бы, пожалуй, хорошие псы выйти, Деннис, — заметил он погодя. — Хорошие рабочие псы. Да, пожалуй, могли бы…
— Ну да, собак загубили. И парня тоже, ни за понюх! Он, ты знаешь, банковским клерком работал в Уиндермире.
Роберт задумчиво смотрел на хлев, где в полутьме дышали теплом и время от времени шумно отдувались, вскидывали головы, мотали хвостами коровы. Шпик, один из его псов, поднял было голову, но, увидев, что хозяин по-прежнему спокойно сидит, снова опустил ее на передние лапы.
— Я тебе вот еще что скажу, Деннис, — помолчав, проговорил Роберт. — Этот репортер из газеты, как его, Драйвер… Когда завязалась вся эта кутерьма с собаками, ну, когда у тебя стали пропадать овцы и все такое, я тебе сразу сказал, что малый вроде него нам пригодился бы. Тем паче что у него работа такая — нос повсюду совать…
— Да, говорил, помню.
— Так вот, Деннис, я тогда здорово лопухнулся, иначе не скажешь, старина. Он ведь ничего по сути не сделал. Знай строчил что-то для своей газетки и как мог подливал масла в огонь, чтобы она как следует продавалась. В общем, нам от него никакой пользы не получилось, один вред.
— Точно, — сказал Деннис. — Он и пальцем не пошевелил, чтобы псов отловили. Чем дольше все тянется, тем у него рожа довольней… Я тоже заметил!
— Для нас это жизнь, а для него — еще одна чертова статейка в газету. Старик Гарри Тайсон и тот говорит, что разносчики чумы из них примерно такие же, как из него самого. А по поводу статей так и вовсе плевался, в жизни, мол, подобной чепухи не читал. Одним словом, этот самый Драйвер на нас, вахлаках деревенских, денежки делает, а больше ему ничего и не надо. Вот так, Деннис. Вот так.
— Ну, я ему точно ни пенни больше не принесу! Я ему, Боб, дверь не открою, если появится! И никому из этих щелкоперов газетных…
— Верно, но я вот думаю, Деннис, не кроется ли тут еще чего похуже. Если бы он не раздувал из мухи слона, тот бедолага из Уиндермира небось не поперся бы в холмы собак отстреливать. И вообще все давно бы так или иначе улеглось.
— На него самого бы зеленый ошейник надеть, — мстительно проговорил Деннис. — И сунуть задницей в кипяток для научного опыта. Может, был бы хоть какой-нибудь толк! — И он поднялся с каменной скамейки: — Ну, мне пора…
— Что, в Бротон собрался?
— Нет, в Улверстон. Побуду там, пока газетчики не уберутся. Пускай к Гвен пристают, если охота. Она им найдет что ответить — в ручей попрыгают! Она у меня языкастая, не то что я.
Мимо Холл-Даннердейла, плотно держась друг за другом, проехало пять машин. Роберт с Деннисом проводили их глазами, потом перешли дорогу к припаркованному фургону.
— Легки на помине, — проговорил Роберт.
— Люди уже оглядываются, всего боятся, — поддержал Деннис. — Опять же Драйверу спасибо!
* * *
Палата общин
Официальный отчет
ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕБАТЫ
(«Хансард» [92] )
5:20 пополудни
«Мистер Бернард Багуош(центральные области Озерного края): Господин спикер! В ходе настоящих дебатов уважаемые члены палаты, сидящие по эту сторону, уже не раз привлекали внимание к тому безрассудному сумасбродству, которым характеризуются действия правительства в отношении так называемой исследовательской работы и научных учреждений за последние три года. Неприглядная правда состоит в том, что средства налогоплательщиков растрачиваются по мелочам на всевозможную чепуху. Я бы, пожалуй, не слишком удивился, узнав, что некоторые из них были выделены на нужды алхимиков, занятых поиском философского камня. (Смех, оживление в зале.) Ничего смешного!
Изначально я собирался проиллюстрировать эту вопиющую некомпетентность, поведав уважаемым парламентариям об одном конкретном случае. Судьба, однако, распорядилась так, что теперь члены палаты знают все и без моего рассказа. За последние два дня в стране не осталось, наверное, ни единого человека, который не был бы наслышан о происшедшем. Соответственно, я лишь позволю себе вкратце напомнить членам палаты общую канву трагических событий.
Мне бы не хотелось делать зловещее предположение, что уважаемые парламентарии, которые, как я вижу, в данный момент покидают зал заседаний, спешат к своим домам в моем избирательном округе. Ведь не исключено, что там они подвергнутся нападению свирепых диких животных… да, господин спикер, я не оговорился — свирепых диких животных, а по приезде домой могут обнаружить, что их собственность попорчена или вовсе уничтожена под покровом ночи! Будь они фермерами, они могли бы поутру обнаружить своих овец и домашних птиц похищенными либо растерзанными. Но и это еще не самое страшное. Они рискуют заразиться смертельной болезнью, а именно бубонной чумой! Но, пожалуй, всего ужаснее, что им придется жить день за днем, зная, что как минимум двоих местных жителей, двоих мужчин в самом расцвете лет, постигла безвременная кончина из-за упомянутых мною диких животных!
Нет, я не собираюсь воздействовать на эмоции уважаемых парламентариев, пересказывая ужасающие подробности второй из этих смертей, — мы все сегодня читали утренние газеты. Я хочу лишь спросить: кто мог представить себе, что подобное возможно сегодня в этой стране?
Как все это произошло и на кого следует возложить ответственность? Я полагаю, что, вне всякого сомнения, виновато правительство. И я намерен показать, что ужас и трагедия, переживаемые ныне жителями моего избирательного округа, суть логичные — отнюдь не случайные, господин спикер, а вполне логичные следствия политики, которая…
(Парламентский секретарь министерства охраны окружающей среды (мистер Бэзил Форбс) поднимается с места.)
Мистер Багуош: Прошу извинить меня, но в данный момент я никак не могу передать слово уважаемому члену палаты. Скоро придет время, когда мы выслушаем ответы на все предъявляемые обвинения, но, поскольку никаких удовлетворительных ответов дано быть не может, нет и причин, по которым уважаемому члену палаты следует торопиться это признать. Итак, случившееся ныне есть закономерный итог нескольких лет вполне определенной политики. А началось все с того, как путем самого грубого доктринерского нажима был протащен глупейший законопроект, равного которому еще не видела наша многострадальная нация!
Прошло уже около пяти лет с тех пор, как правительство, невзирая на энергичное и хорошо аргументированное сопротивление, одобрило строительство в Лоусон-парке, одном из красивейших мест Англии к востоку от озера Конистон-Уотер, комплекса сооружений под исследовательский центр „Животная опытно-научная и прикладная апробация“ (Ж.О.П.А.). Как же получилось, что столь бессмысленный проект был реализован? Я вам расскажу как. Не приняв во внимание предельно ясно высказанное мнение как местного населения, так и его выборных представителей, этому проекту правительственного ведомства преспокойно выдали разрешение на застройку.
Мистер Джеймс Мартин (Олд-Сарум): Но ведь проводились местные общественные слушания?
Мистер Багуош: Мне отлично известно, что проводились местные общественные слушания. Но если в нашей общественной жизни и имеют место случаи выхолащивания сути демократических процедур, то это как раз один из них. Что в результате? Министр одобряет строительство в национальном парке, отметая все рекомендации инспектора своего же ведомства!
Кто начал злом, тот и погрязнет в нем[93]. Следующим актом этой абсурдистской драмы явился отчет Саблонского комитета. Если среди уважаемых парламентариев есть кто-то, кому навскидку не вспомнить, — среди мутного потока бессмысленных отчетов, на которые наше правительство последние несколько лет столь щедро переводит бюджетные деньги… (Оратора прерывают.) Я настаиваю на сказанном и готов подтвердить свои слова цифрами и фактами…
С места: Цифры, пожалуйста!
Мистер Багуош: Господин спикер, это вполне надежные цифры. Саблонский комитет, помимо прочего, рекомендовал увеличить процент денег налогоплательщиков, который тратится на медицинские исследования. У правительства не хватило ни смелости, ни честности открыто принять эту рекомендацию, даже невзирая на то, что это полностью соответствовало бы уже принятому бессмысленному решению одобрить строительство центра в Лоусон-парке. Тем не менее позже они прикрывались рекомендацией комитета — они черпали в ней поддержку, оправдывая значительные траты на изыскания неведомого свойства, проводимые в Лоусон-парке…
С места: Лишить слова!
Мистер Багуош: Вы не заткнете мне рот. Я намерен…
С места: Лишить слова!
Спикер: Джентльмены, тишина! Уважаемый и высокоученый член палаты должен продолжить свою речь.
Мистер Багуош: Спасибо, господин спикер. Так вот, насколько мне известно, палата никогда не имела возможности вникнуть в детальную раскладку сумм, потраченных на Лоусон-парк. Они проходили единой строкой с другими тратами на научные исследования. Так вот, некоторые из них имеют отношение к национальному здравоохранению, а некоторые — нет. И обычные люди — в том числе присутствующие здесь уважаемые парламентарии — в действительности лишены всякой информации о том, что именно происходит за стенами Ж.О.П.А. Затем в один прекрасный день ничего не подозревающие обитатели территории, прилегающей к национальному парку (вполне обоснованные сомнения которых отмел в своей начальственной мудрости упомянутый министр) обнаружили, что из вивария центра по чьему-то недосмотру вырвались два злобных пса. Эти псы взялись убивать овец на полях, таскать со дворов домашнюю птицу и вообще творить всевозможный разбой. Исследовательский центр тем временем хранит молчание и ничего не предпринимает.
Я не буду вдаваться в подробности, благо они и так известны уважаемым парламентариям из ежедневных газет, но кое-что все-таки позволю себе отметить. В самом начале этих событий некий бизнесмен, наделенный недюжинным общественным темпераментом, решает организовать охоту на беглых псов, подключив к делу местных фермеров. Итог плачевен — его находят застреленным, и есть вполне обоснованные подозрения, что в трагическом инциденте ключевую роль сыграла одна из собак. Что бы там на самом деле ни произошло — имей сотрудники Лоусон-парка хоть малейшее чувство ответственности, разве они могли бы в такой момент промолчать? Но они опять промолчали! И опять ничего не предприняли! Они заговорили только через несколько суток, но и тогда удосужились сообщить лишь, что у них сбежали две собаки. В тот же день в прессу просочилась информация, что псы, возможно, заражены бубонной чумой. Но даже тогда ни центр, ни его родное министерство палец о палец не ударили!
Казалось бы, подобная череда инцидентов кого угодно должна была побудить к решительным действиям. Но, как оказалось, худшее было еще впереди. Вам, господин спикер, наверняка известно о разыгравшейся в Озерном крае трагедии, о которой сегодня писали все утренние газеты и которая потрясла всю страну! Вот какой плод принесла череда поступков, продиктованных халатностью, некомпетентностью, преступной безответственностью, наконец! Вот до чего мы докатились, господа! Мы имеем дело с определенным сортом людей, которым мы доверяем вести исследовательские программы и по собственному усмотрению тратить на них деньги. Как их назвать? Страусами, прячущими голову в песок? Нет, они хуже! Страус к тому времени уже начал бы по крайней мере лягаться!
Я не одинок в своем ощущении, что есть ряд вопросов, на которые досточтимый джентльмен, сидящий против меня, должен был бы безотлагательно ответить от имени правительства. Общественность серьезно встревожена, и этот джентльмен напрямую обязан внести ясность… если он способен, конечно. Боюсь, что о переводе исследовательского центра в другое место. Он останется там, где находится в данный момент, — очередным памятником неразумной застройки, санкционированной правительством. Но не сочтет ли досточтимый джентльмен возможным лично вникнуть, сколько денег там потрачено и на что именно? Урежет ли он им финансирование, потребовав одновременно прозрачности расходов и должной отчетности? И — самое главное — предпримет ли он решительные шаги к тому, чтобы псов наконец выследили и пристрелили, пока опять не произошло нечто из ряда вон выходящее? Я вполне уверен, что уважаемые парламентарии с обеих сторон палаты с величайшей озабоченностью ждут ответов на эти вопросы!
5:37 пополудни
Капитан Алистер Мортон-Хардшоу(Кесвик): Так же, как уважаемый и высокоученый представитель центральных областей Озерного края и, уверен, другие уважаемые члены палаты, я с глубокой озабоченностью жду выступления моего досточтимого коллеги по указанной проблеме. Поэтому постараюсь быть краток. Как представитель одного из избирательных округов Озерного края, я имею основания полагать, что один из аспектов интересующего нас дела получил недостаточное освещение в речи предыдущего оратора, и, руководствуясь интересами своих избирателей, выражаю надежду, что мой досточтимый коллега затронет его в своем ответном слове. Нам стало известно — причем не из заявления, опубликованного исследовательским центром, а благодаря статьям в прессе, опровергнуть которые центр не смог, — что беглые псы во время побега могли заразиться бубонной чумой. Таким образом мы, к своему изумлению и ужасу, узнали о том, что в Лоусон-парке работают с возбудителями этого заболевания! Нам до сих пор неизвестно, с какими целями там ведутся эти исследования, но, поскольку данная болезнь в нашей стране вот уже много лет не представляет собой реальной общественной угрозы, остается предположить, что изыскания ученых так или иначе связаны с нуждами обороны. Я предельно уважительно отношусь к трудным решениям, которые приходится принимать людям, работающим в этой сфере, и к тем суровым вызовам, с которыми они зачастую сталкиваются. Но тем не менее, мне трудно уяснить для себя, почему такого рода исследования ведутся в условиях, которые чреваты опасностью для здоровья гражданского населения. Представляется очевидным, что с бубонной чумой следовало бы работать в обстановке абсолютной изоляции, в подземном бункере, например. Весьма настораживает упорное нежелание центра дать стопроцентные гарантии того, что собаки ни под каким видом не могли подхватить чуму. И хотя я не считаю возможным целиком и полностью поддержать ту зачастую огульную и слишком эмоциональную критику, которую уважаемый представитель центральных областей Озерного края обрушил на…
Мистер Багуош: А следовало бы.
Капитан Мортон-Хардшоу: Уважаемый и высокоученый представитель замечает с места, что мне следовало бы. Со всем уважением — не могу согласиться. Я желал бы…
Мистер Багуош: Вы просто предпочитаете закрывать глаза на то, что…
Капитан Мортон-Хардшоу: По крайней мере я не прислуживаю бульварным газетам.
Мистер Багуош: Интересно бы знать, кто, по мнению уважаемого и весьма любезного члена палаты, им прислуживает? Не будет ли угодно уважаемому и любезному члену палаты прямо сказать, кто, по его мнению, прислуживает бульварным газетам?
Капитан Мортон-Хардшоу: Боюсь, уважаемый и высокоученый представитель центральных областей Озерного края, у вас вот-вот лопнет сосуд… Как говорится, на воре шапка горит.
Спикер: Давайте обойдемся без непарламентских выражений. Уважаемому и любезному представителю Кесвика придется отозвать свой словесный выпад. Давайте по возможности не будем нагнетать обстановку в палате.
Капитан Мортон-Хардшоу: Господин спикер, вы намерены защищать только уважаемого и высокоученого члена палаты, наделенного умом лисы и манерами цепной собаки? Как насчет того, чтобы и меня защитить от него?
С мест: Лишить слова!
Капитан Мортон-Хардшоу: Похоже, на господина спикера временами нападает избирательная глухота. Очень удобно!
(Несколько уважаемых членов палаты поднимаются с мест.)
Спикер: Порядок в зале, господа! Этому уважаемому и любезному джентльмену предоставляется право закончить речь. Однако свои последние слова ему следует отозвать.
Мистер Майкл Хэнд (Обан): Господин спикер, по поводу порядка! Если речь идет о манерах, и чугунок тычет чайнику, что тот закопчен…
Спикер: Это не имеет отношения к порядку.
С мест: Имеет!
Спикер: Нет, не имеет. И я попросил бы заднескамеечников мне не указывать. Я сказал, что уважаемому и любезному представителю Кесвика необходимо отозвать свой словесный выпад, и не сомневаюсь, что сейчас он именно так и поступит.
Капитан Мортон-Хардшоу: Я отзываю слова, которые употребил, и приношу глубокие извинения всем и каждому прислужнику желтой прессы в этой стране за то, что унизил их сравнением с людьми, сидящими на противоположной стороне палаты.
Спикер: Благодарю вас.
Мистер Багуош: Я принимаю отзыв сказанного, произведенный уважаемым и любезным джентльменом, но не его извинение. Пожалуй, нам следует выразить свое соболезнование министру, у которого такие соратники…
Капитан Мортон-Хардшоу: Итак, я завершу свое выступление, сказав то, что мне добрых пять минут никак не давали сказать. Хотя я не считаю возможным целиком и полностью поддержать критические высказывания уважаемого представителя центральных областей Озерного края, я искренне надеюсь, что мой досточтимый коллега сочтет возможным в своем ответном слове декларировать некое намерение обеспечить максимально возможную защиту населения в тех случаях, когда ведется работа со столь опасными биологическими образцами. Ученым не следовало бы — я говорю это со всем должным уважением к людям науки, принимающим на себя серьезнейшую ответственность, но мне представляется, что им все же не следовало бы…
Мистер Багуош: Ну и кто теперь чей прислужник?
Капитан Мортон-Хардшоу: Пропускаю это замечание. Замечу лишь, господин спикер, что ваша глухота и впрямь работает весьма избирательно. Так вот: подобного свойства работы все же следовало бы производить там, где у инфекции не может быть ни малейшего шанса вырваться за пределы лабораторий. Очень надеюсь, что мой досточтимый коллега в своей речи скажет об этом несколько слов.»
* * *
В служебном боксе замминистра с помощником быстро писали маленькие записки и передавали их мистеру Бэзилу Форбсу, который то и дело передвигался на передней скамье, протягивая за ними руку. Выше, на галерее для публики, мистер Энтони Хогпенни повернулся к мистеру Десмонду Симпсону.
— Пошли, опрокинем по кружечке на той стороне. Все равно в ближайшие полчаса ничего важного не случится. А потом вернемся и как раз послушаем, что Грелка Билл сподобится им сказать. Одно ясно — на некоторые уступки ему придется пойти. Я бы сказал, на довольно серьезные, учитывая, что на него обрушилась не только оппозиция, но и собственные заднескамеечники. Похоже, интересный будет спектакль.
Они вышли на улицу и направились в бар «Таверна святого Стивена» на Вестминстер-Бридж-стрит. Здесь за столиками и возле стойки кучковался самый обычный контингент: провинциалы, приехавшие посмотреть Лондон, несколько американцев, один или два члена парламента, потягивавшие пиво с теми из своих избирателей, которых они по каким-то причинам не желали вести с собой в палату; высокопоставленные чиновники, расслаблявшиеся перед тем, как идти обратно в свои служебные боксы и участвовать в парламентских мероприятиях, и другие чиновники немалого ранга, несчастливые в браке или просто плохо приспособленные к жизни за пределами своих служебных обязанностей и потому нимало не торопившиеся в этот вечер домой. Они привычно сидели за выпивкой, обсуждая дела и перемалывая слухи в пабах Уайтхолла. Мистер Хогпенни, выглядевший скорее персонажем из книг Беатрикс Поттер, заказал два больших розовых джина и принялся вслух размышлять о возможных тезисах ответа министра и о том, когда оный ответ будет произнесен.
Вернувшись на галерею, они обнаружили, что дебаты завершились несколько быстрее, чем рассчитывал мистер Хогпенни. Грелка Билл был на трибуне и, судя по всему, выступал уже некоторое время.
* * *
«Мистер Харботтл: …Как я уже подчеркивал, обращаясь к палате, я придаю серьезнейшее значение общественному беспокойству, вызванному побегом этих собак. Да будет позволено мне заявить, что ведущие сотрудники центра в Лоусон-парке снискали безоговорочное доверие с моей стороны. Это настоящие профессионалы, мастера своего дела.
Мистер Хэнд: А что это за дело?
Мистер Харботтл: Их дело — научный поиск, осуществляемый посредством опытов на животных. И, повторяю, это специалисты высшего класса. Меня вполне удовлетворила причина, по которой они изначально не заявили во всеуслышание о пропаже из вивария двух собак. Они не хотели, чтобы какие-нибудь излишне беспокойные люди устроили панику, что, согласитесь, было бы еще хуже. Хочу заверить палату, что практический риск возникновения эпидемии бубонной чумы полностью исключен и шумиха, поднятая по этому поводу некоторыми изданиями и отдельными лицами, совершенно напрасна. Всего один шанс из десяти тысяч — да что там, из пятидесяти тысяч! — что собакам могла попасться инфицированная блоха. Поэтому центр вполне правомерно не делал заявлений, подтверждающих абсолютную безопасность. Повторяю — это ученые, а не специалисты по связям с общественностью.
(Мистер Галпин Мак-Герк (Эдлстроп) поднимается с места.)
Мистер Харботтл: Простите, господин спикер, то, что я сейчас собираюсь сказать, имеет первостепенную важность, поэтому я никак не могу уступить слово.
Я должен сделать несколько заверений, и все вкупе они должны существенно, если не полностью, снять общественное беспокойство. Во-первых, уважаемый и любезный член парламента от Кесвика был совершенно прав, предполагая, что работа с возбудителями бубонной чумы велась для военных нужд — то есть находится в ведении моего досточтимого коллеги, министра обороны. В данный момент я веду с ним напряженные консультации на тему переноса данного проекта в более безопасное место. Уважаемый и любезный член парламента от Кесвика будет об этом письменно уведомлен. Заверяю, что палата также получит развернутую информацию об этом аспекте обсуждаемого вопроса.
Уважаемый и высокоученый представитель центральных областей Озерного края говорил о затратах бюджетных денег на Лоусон-парк. Так вот, не далее чем послезавтра парламентариям будет представлена финансовая отчетность за последние три года. Я, впрочем, ни на миг не допускаю, что имели место какие-либо растраты, и полностью уверен, что подробный бюджет центра подтвердит это…
Мистер Багуош поднимается с места.
Мистер Харботтл: Господин спикер, я обязан продолжить. (Выкрики с мест.) Вы просто зря тратите время…
Мистер Багуош: Лучше зря потратить время, чем деньги.
Мистер Харботтл: Я намерен лично проверить исследовательские программы, жалованье сотрудников и те цены, по которым в Лоусон-парке закупали все необходимое в текущем году и собирались закупать в следующем, и выяснить, можно ли на чем-нибудь сэкономить. Палата будет своевременно уведомлена о моих выводах.
(— Господи! — обращаясь к мистеру Симпсону, пробормотал мистер Хогпенни.)
Мистер Харботтл: Наконец, я обязан упомянуть и о прискорбном, трагическом происшествии на Доу-Крэге два дня назад. Я думаю, виноватых здесь искать бесполезно. Вопрос в том, что может быть сделано, и притом — насколько быстро и эффективно? Хочу заверить палату, что, даже если поначалу и имело место некоторое промедление, сейчас мы оперативно наверстываем упущенное. В сотрудничестве с моим досточтимым коллегой, министром обороны…
Мисс Джойс О’Фаррелл (Эбергавенни): А где он?
Мистер Харботтл: Уважаемая леди спрашивает, где он. Это не важно. Важно то, что он уже внес весомый вклад в решение нашей проблемы. Силы третьего батальона парашютно-десантного полка в данный момент уже выдвигаются по направлению к Озерному краю. Завтра они приступят к прочесыванию наиболее вероятных мест нахождения сбежавших животных и будут продолжать поиск до тех пор, пока собаки не будут обнаружены и убиты, что, надеюсь, вскорости произойдет. В облаве задействованы также вертолеты Королевского военно-воздушного флота. Они будут поддерживать с наземными силами постоянный радиоконтакт.
Хочу сказать вам вот еще о чем. Это также очень важно и, надеюсь, получит должное освещение в печати. Лицам, не связанным с теми местами работой или иной необходимостью, должно быть предложено оставаться за пределами района, где производится поисковая операция. Всякого рода любопытные, фотографы-любители и туристы определенно помешают солдатам и сами могут подвергнуться опасности. Дороги перекрывать мы не собираемся, чтобы не создавать ненужных препятствий для врачей, в том числе ветеринарных, равно как и для фермеров. Мы полагаемся на здравый смысл местных жителей и гостей региона.
Я сам собираюсь завтра же отбыть на место событий. Я лично буду на связи с офицерами, которые возглавят облаву, и прослежу, чтобы успех был непременно достигнут.
Мистер Багуош: Уверен, что выскажу общее мнение всей палаты, выражая господину министру благодарность за эту речь и за те действия, которые он предпринимает сразу по нескольким направлениям. В самом деле, лучше поздно, чем никогда! Наша сторона палаты приветствует его готовность к сотрудничеству.»
* * *
— Черт побери! — сказал мистер Хогпенни, выходя вместе с мистером Симпсоном с галереи для посетителей и направляясь в кабинет мистера Багуоша. — Вот это и называется «пресмыкаться». Харботтла даже бить не понадобилось. За грошик — пинок, за полушку — тычок, а дерьмо — по три пенса ведерко…
— Тем не менее он отлично знает, что делает, — заметил мистер Симпсон. — Вы разве не поняли, какую линию он гнул? Его ребята облажались, он, будучи человеком порядочным, не станет этого признавать, он просто, как этакий Честный Джо, засучивает рукава и с быстротой молнии разгребает бардак, о котором ему не удосужились вовремя сообщить. Однако какая-нибудь голова все же покатится, помяни мое слово. И не позже чем через сорок восемь часов.
— Что ж, «Оратору» эпопея с Чумными Псами в любом случае пошла на пользу, — сказал мистер Хогпенни. — И даже в большей степени, чем я поначалу рассчитывал. Прямо хоть инструкцию пиши, как извлекать выгоду из четвероногих друзей. Член кабинета министров вертится точно карась на сковородке, кого-нибудь из младших сотрудников отправят в отставку… ну а наши тиражи взлетели более чем на полмиллиона. Ваш парень, Драйвер, в самом деле здорово поработал. Кажется, осталось подумать только о достаточно выразительном и ярком финале. «Наводящие ужас псы застрелены отважными солдатами», что-нибудь такое… А может, Драйвер нам еще выдаст что-нибудь совсем непредвиденное? Такое, чтобы понравилось публике и тиражи еще чуть-чуть подросли? Хотелось бы надеяться!
— Не волнуйтесь, — ответил мистер Симпсон. — Если там будет за что зацепиться хоть одним коготком, уж кто-кто, а он материал выдаст.
* * *
— Надоеда! Надоеда, чтоб тебя, просыпайся!
Фокстерьер крепко спал, свернувшись на гальке. Открыв глаза, он перекатился и встал, потом вытянул мордочку к далекому выходу и принюхался к сквозняку, тянувшему с той стороны. Было уже позднее утро, облачное, но без дождя.
Рауф пробежал несколько шагов, остановился и повернул голову.
— Выгляни наружу! Только осторожнее, чтобы тебя не увидели! Почему? Сам поймешь…
Когда до выхода из подземелья осталось ярдов пятнадцать или двадцать, Надоеда изумленно тявкнул и плюхнулся животом на камни.
— Мамка моя сука! И долго… и долго все эти люди там торчат? Рауф, какого…
— Не знаю. Я сам только что высунулся. Правда, раньше ничего подобного не бывало? Хотел бы я знать, что они все там делают и что все это вообще означает!
— Такая уйма народу…
Примерно в миле от них, по ту сторону Мшаника, высился гребень Доу-Крэга. Он был сплошь усеян человеческими фигурками, черневшими на фоне серого неба. Некоторые стояли на месте, другие перемещались вдоль кряжа. Эта картина тянулась до самого Гоутс-Хауза, а что делалось дальше, разглядеть было нельзя.
— Даже слышно, как переговариваются! А ты слышишь?
— Ну да, и запахи чую… Одежда, кожа, табак… Помнишь, я вчера говорил — мол, боюсь, они возьмут и нагрянут? Но я не ждал, чтобы так скоро… и так много.
— Ты думаешь, они нас ищут? Это же не фермеры? Или как?
— Нет, — сказал Надоеда. — Они больше похоже на некоторых людей, с которыми беседовал мой хозяин. Ну тогда, в прежние времена… Смотри, там и женщины наверху, не только мужчины! И все они заглядывают вниз через край, а некоторые спускаются туда, где… где тот человек лежал…
— Есть хочу, — заявил Рауф.
— Я тоже, но сейчас наружу выходить слишком рискованно, — сказал фокстерьер. — Придется погодить… постой, о чем это я? Лис говорил… ох, все путается… сад! Ну конечно, сад! Нам с тобой придется подождать, пока… пока не станет темно. Они не должны нас увидеть! И даже мышку!
— Значит, опять голодовка, — проворчал Рауф и потерся боком о каменную стену. Его ребра напоминали стиральную доску, и даже густая шуба не могла этого скрыть. — Обычное дело. Скоро, глядишь, совсем отвыкнем от пищи.
Дул западный ветер, и облака, наползавшие на Даннердейл, понемногу начали сочиться дождем. Прошло еще полчаса, и всю милю мохового болота заволокло туманом. Зевак, заполонивших Доу-Крэг, больше не было видно. И они в свою очередь уже не могли видеть собак, выглядывавших из устья штольни. Рауф потянулся и стал вытряхивать шкуру.
— Надеюсь, они там всерьез промокнут, — пробурчал он. — Может, наведаемся туда ближе к ночи, когда они все уйдут? Такая толпа наверняка оставит после себя хлебные корки и еще какую-нибудь еду… Только надо будет смотреть в оба, мало ли, кто-нибудь задержится понаблюдать! Они ведь нас ненавидят, правильно? Ты сам так сказал.
Надоеда некоторое время молчал, глядя на колышущуюся завесу дождя. Потом медленно произнес:
— Я знаю… И все равно… все равно понять не могу. Мой хозяин… он ведь где-то там…
— Ты это о чем? Надоеда, не мели чепухи! Твой хозяин умер, ты мне сам говорил! Каким образом он мог там очутиться?
— Не знаю. Наверно, это просто туман мимо плывет… Знаешь, Рауф, я так устал от этого… Я устал быть диким зверем, Рауф.
Фокстерьер выбежал наружу, полакал водички из неглубокой лужи и принял просящую позу, усевшись на задние лапы.
— Тот желоб в полу сарая… И женщина в перчатках… Все изменилось после того, как умер второй человек и убили бедного лиса. Должно быть, лис мне приснился, потому что я его видел. А потом он ушел, и его разорвали на кусочки. В тумане все так путается, Рауф… Еще лис сказал мне что-то очень важное, я должен был что-то передать тебе, но я все забыл…
— Что-то изменилось, — грубо оборвал его Рауф. — Послушай! Это, часом, не человеческие шаги? Давай-ка заберемся внутрь, да подальше. Думаю, плохи наши дела, Надоеда. Если так дальше пойдет, мы долго не протянем…
* * *
«От Снэкета Дж. Мори, Короля Чудес
Двадцать семь восемьдесят четыре, Окмалджи
Оклахома 73069
Дорогие сэры, я — опытный промоутер и устроитель выставок, уже много лет работающий в этой сфере. В настоящее время я единолично руковожу компанией „Выставка Трех Континентов Инкорпорейтед“. Прилагаю к письму брошюру, посвященную деятельности компании. В ней говорится, в частности, о том, что среди нашей коллекции диковин присутствуют дары султана Нарготского, угандийского президента Амина и других всемирно известных знаменитостей. В числе экспонатов, выставлявшихся за последние пять лет, — трехгрудая жрица из Кувейта, „Псиглавец“ Слагбони, былой подельник Аль Капоне, а также Сопляк Клабби, мальчик-проповедник, в возрасте восьми лет убедивший тысячи техасцев в том, что является реинкарнацией Иисуса Христа. Таким образом, „Три Континента“ предоставляет своим посетителям зрелище самого высокого класса.
Мне представляется, что Чумные Псы стали бы замечательным экспонатом наших выставок. Я обращаюсь к вам, исходя из предположения, что юридически эти собаки все еще являются собственностью вашего исследовательского центра, и сообщаю, что готов немедленно выкупить их за четыре тысячи долларов, при условии хорошего физического состояния. Пожалуйста, ответьте в письменной форме или, если предпочитаете, можете позвонить мне на указанный выше адрес. С наилучшими пожеланиями и надеждой на скорый контакт —
Снэкет Дж. Мори (Король Чудес)»
— Вряд ли ошибусь, предположив, что теперь нас завалят подобной чепухой и еще чем покруче, — проговорил доктор Бойкотт, подписывая распоряжение внизу страницы с письмом и закидывая ее в лоток «Исходящие». — Не пойму только, как оно угодило ко мне. Должно было попасть прямо в администрацию — это их дело.
— А я с утра уже ответил на два или три безумных звонка, — сказал мистер Пауэлл. — Надо бы посадить кого-нибудь на телефон, пока ажиотаж не уляжется. А то работать некогда будет.
— Я скажу об этом директору, — кивнул доктор Бойкотт. — Только заранее могу вам сказать, что еще одного сотрудника нам никто сейчас не выделит. Министр, знаете ли, в пожарном порядке затребовал докладную записку с предложениями по всестороннему сокращению расходов и, видимо, даст определенные гарантии на этот счет в своей речи на сегодняшних дебатах. Вероятно, скоро произойдут серьезные изменения в нашей работе и среди персонала. Гуднера почти наверняка уберут, но, естественно, об этом пока не следует распространяться.
— Ясно, — проговорил мистер Пауэлл. — Кстати, шеф, не могли бы вы подписать вот этот отчет по опытам на котятах, которых заражали легочными паразитами? Я, собственно, за этим к вам и пришел. К сожалению, ни один из экспериментальных видов лечения не дал результатов, и большинство подопытных животных погибло.
— Вот те на! — воскликнул доктор Бойкотт, просматривая отчет. — Какая жалость. «Смерть практически всей группы… которой предшествовали…» Ну-ка, ну-ка… «… повышенное слюноотделение, двигательные нарушения, ухудшение зрения, судороги, перебои дыхания…» Сплошное разочарование! Так, значит, экспериментальные методы себя исчерпали?
— Боюсь, что так, шеф, по крайней мере на данный момент. Дэвис говорит, без консультаций с Глазго продолжать бессмысленно. В любом случае придется ждать не меньше месяца, пока поступит новая партия котят. Поэтому я и решил завершить отчет на этой стадии.
— Понятно, — сказал доктор Бойкотт. — Что ж, тут мы ничего поделать не можем. Да и не до того нам сейчас, честно-то говоря… Кстати, как там обезьянка? Сколько она уже находится в цилиндре?
— Сорок с половиной дней, — ответил мистер Пауэлл. — Мне кажется, скоро она умрет. Я молю Бога, чтобы…
— Вот это вряд ли, — перебил доктор Бойкотт. — Ее же кормят и поят строго по графику? Но, вероятно, постепенно ее состояние ухудшается. Чего и следовало ожидать. В конце концов, это эксперимент по социальной депривации.
* * *
— Рауф! Рауф, рододендроны!.. Ты чувствуешь запах?
Посреди шороха гладких листьев и гудения летних пчел Надоеда с изумлением узнал старое, хорошо знакомое место, когда-то выдавленное его телом в насыщенной торфом земле. Рауф, мгновенно проснувшись, вздыбил щетину, принюхиваясь и напряженно вслушиваясь в темноту.
— Что? Ты вообще о чем?
— Здесь снова побывал чертов кот! Ох, поймаю когда-нибудь — хвост оторву! Вот увидишь, поймаю и оторву!
— Уймись, Надоеда. Спи давай.
— Сейчас усну, не волнуйся… Скоро солнце еще чуть-чуть передвинется и будет светить как раз между вон теми ветками, видишь? Точно тебе говорю, это самое славное местечко во всем садике. Как здорово, что ты тоже здесь, Рауф! Мой хозяин тебе должен понравиться, он очень хороший человек, правда.
И Надоеда заерзал на спине по битому сланцу, стараясь заползти под одну из воображаемых веток.
— Листья так блестят, когда солнце светит сквозь них прямо в глаза! Поначалу я так и вздрагивал, а потом привык.
Рауф попробовал себе представить все то, о чем говорил фокстерьер. И вдруг ему показалось, что они и в самом деле лежат под кустами с темно-зеленой листвой. Кругом были жилистые ветки с бурой взлохмаченной корой и большие розовые цветы с темными крапинками в глубине. Но все это было для Рауфа где-то на краю обоняния и зрения и притом в непрерывном движении, точно рябь на воде, искажающая очертания дна, или дымок от костра, вьющийся среди садовых деревьев. Его слух тоже — или ему это показалось — стал затуманиваться; тем не менее он расслышал далекий зов, больше похожий на воспоминание о человеческом крике, чем на обычный звук, и, встревоженно вскочив, повернулся к выходу из пещеры, сквозь который внутрь едва различимо вливался свет звезд и луны.
— Это всего лишь керосинщик, — устраиваясь поудобнее, сказал Надоеда. — Он как раз в это время появляется. Чуешь его и его фургон? Приедет, уедет, а запах потом висит и висит.
И подземелье тотчас наполнил призрачный запах керосина, неуловимый и в то же время реальный, подобно мельканию летучей мыши в сумеречном небе. Рауф припал к земле и задрожал. Все его чувства как будто покинули его тело. Он услышал, как мимо проехала машина, скрывшись по ту сторону земного горба. Над его головой, болтая о своих вечерних делах, пронеслась стайка невидимых скворцов, а на ухо невесомо опустилась синяя муха. И всюду кругом шевелились пронизанные солнцем блестящие овальные листья на крепеньких черешках.
— Вон он, вон он идет! — весело прошептал Надоеда. — Вон он показался в дверях! Видишь? Старое коричневое пальто, желтый шарф… Спорю на что угодно, он несет бумажку, чтобы бросить ее в тот круглый красный ящик! Смотри! Да нет, вот сюда! Видишь его? Бежим скорее, устроим ему сюрприз!
Но Рауф уже стряхнул с себя наваждение. Он видел лишь слабо поблескивавшие каменные стены да плотную полосу тумана, которую ветер тащил через пустынное поле.
— Вон он идет! — повторил Надоеда. — Скрылся за кустами, но шаги-то мы слышим? Ведь так, Рауф? Еще чуть-чуть, и он пройдет как раз мимо нас!
Большой пес наклонил голову, изо всех сил прислушиваясь, не проскрипят ли по гравию приближающиеся шаги, тихие, как шорох улетающих сухих листьев.
— Ну, огрызки с объедками! — дрожа от шкодливого возбуждения, прошептал фокстерьер. — Давай, Рауф! Вперед! Уж ты-то легко перепрыгнешь ворота! Они у нас совсем невысокие. Да не переживай ты, мой хозяин шутки любит, он не будет ругаться.
Туман окончательно поглотил Рауфа. В нем не было ни запаха, ни направления, ни верха, ни низа — лишь пустота, в которой бесследно исчезла бы дождевая капля, упавшая наземь из облаков. Рауф открыл пасть, но ни единый звук не нарушил безветренную тишину.
Внезапно Надоеда с силой толкнул его. Рауф потерял равновесие и обнаружил, что барахтается на полу штольни.
— Рауф, ой, Рауф, это охотник! Охотник, одетый в красную куртку! Они в клочки порвали бедного лиса! Они идут, Рауф, они идут!
Сухопарый охотник вполз на коленях в рододендроны с ножом в руке. Надоеда, стараясь поглубже залезть под брюхо Рауфа, в горячке даже цапнул приятеля за заднюю лапу. И тотчас, отскочив, с гавканьем кинулся прочь из пещеры, спасаясь от испускавших пар гончих, которые всей стаей изливались в подземелье сквозь дыру в его голове. К тому времени, как Рауф, ругаясь и оставляя кровавые следы, проследовал за ним наружу, Надоеда успел добежать до берега озера.
В конце концов усталость вынудила его остановиться возле ручья чуть выше фермы Лонг-Хаус. Он сперва не узнал подбежавшего Рауфа и ощерил на него зубы. Глаза у фокстерьера были белые, невидящие. Рауф, еще не вполне пришедший в себя после их совместной галлюцинации и двухмильной погони за Надоедой по склону холма, тяжело дыша, рухнул наземь на другом берегу ручья. Спустя некоторое время терьер неуверенно перебрался к приятелю, обнюхал его, словно незнакомца, но ничего не сказал. Мало-помалу, как будто его зрение постепенно прояснялось, Надоеда возвращался к окружающей реальности, где были ночь, холм, воркующий ручей, звезды и облака в небе. Часом позже друзья поднялись и вместе побрели прочь — бездомные бродяги, не имевшие ясной цели и направления, но твердо решившие не возвращаться больше в пещеру.
Вот так и вышло, что, когда вечером следующего дня отделение седьмого взвода роты «В» третьего батальона парашютно-десантного полка, прочесывая южный и восточный склоны Серого Монаха, обыскало старую медную шахту, оно никого там не обнаружило. Равно как и девятый взвод, обследовавший район Гоутс-Уотер, а также десятый взвод, прошедший от Уолна-Скар до склонов к северу от Доу-Крэга.
Таинственные Чумные Псы снова исчезли.
* * *
«Конфиденциально
Директору Ж.О.П.А.
Ваше конфиденциальное распоряжение за номером КАЕ/П/77 от вчерашнего дня с приложением копии адресованного Вам личного письма министра, в котором говорится о необходимости повышения эффективности исследований и, в качестве первоочередной меры, срочного сокращения денежных затрат во всех областях деятельности центра, содержит требование к руководителям отделов подать к концу текущего рабочего дня два отчета: первый — об экспериментальных разработках и проектах (как реализуемых, так и запланированных на перспективу), которые могут быть приостановлены либо вовсе отменены; и второй — о возможных кадровых сокращениях, как путем перевода сотрудников в другие исследовательские центры, так и посредством увольнения. Настоящий рапорт подается во исполнение второго пункта распоряжения.
Полагаю, во-первых, что было бы целесообразно упразднить внештатную должность помощника смотрителя вивария Тайсона. В настоящее время означенным помощником работает шестнадцатилетний выпускник местной школы по имени Томас Биркетт, нанятый в августе прошлого года по предложению самого Тайсона. Поскольку эта должность не значится в штатном расписании, она может быть безболезненно упразднена, тем более что в в случае независимой проверки центра ее наличие может стать одним из поводов для критики. Помимо вышеуказанных соображений, следует учесть, что за несколько месяцев, истекших с момента найма, Биркетт ничем себя не зарекомендовал, так что, полагаю, даже сам Тайсон не будет особенно возражать против его увольнения. Естественно, предполагаемая мера пока с Тайсоном не обсуждалась, но, если предполагаемое увольнение будет Вами одобрено, он будет заблаговременно поставлен в известность. При этом я постараюсь подчеркнуть, что общее сокращение деятельности центра снизит объем порученной Тайсону работы, и в этом случае уход так называемого помощника, вероятно, будет встречен им с пониманием.
После долгих размышлений, взвесив все резоны, я также пришел к выводу, что нам следовало бы расстаться с младшим научным сотрудником мистером Стивеном Пауэллом. Мистер Пауэлл работает в центре с начала этого года и показал себя вполне годным к добросовестной научной работе среднего уровня сложности. Ни в коей мере не стоит видеть в нем обузу, однако его способности никак нельзя назвать выдающимися. По меньшей мере один раз он позволил себе проявить недопустимую чувствительность в связи с запланированным экспериментальным проектом, хотя справедливости ради надо сказать, что в тот момент он еще не оправился от только что перенесенного гриппа. Куда более тревожным выглядит то обстоятельство, что мистер Пауэлл не проявил взвешенности в критической ситуации и, по его собственному признанию, позволил себе во время возвращения из служебной поездки (в которую ему вообще не следовало отправляться) распитие спиртного в обществе газетного репортера. Не исключена даже возможность — хочу подчеркнуть, это всего лишь возможность, — что в тот раз он допустил разглашение секретной информации. В обычных условиях я немедленно применил бы к нему дисциплинарное взыскание, но, так как это выяснилось лишь недавно, я полагаю, следует оставить инцидент без внимания, особенно в свете его предполагаемого увольнения. Нам только известно, что досадная утечка информации действительно имела место, а незадолго до того мистер Пауэлл выпивал в пабе с газетчиком, который является автором разоблачительной публикации. Разумеется, при необходимости я готов подробнее обсудить эту тему.
Хочу еще раз подчеркнуть, что в обычных обстоятельствах вопрос об увольнении мистера Пауэлла даже не ставился бы. Он кажется несколько незрелым и как человек, и как ученый, но в целом способен выполнять адекватно порученную работу. Тем не менее способности его не блестящие и, скажем так, тетрадка не без помарок. С другой стороны, Вами предложено провести сокращение среди научных работников его уровня. Ему осталось несколько недель до завершения испытательного срока; соответственно, мистер Пауэлл может быть переведен на другой объект или просто уволен без серьезных формально-бюрократических проблем. Иными словами, это сотрудник, не представляющий особой ценности для центра.
Даже в тех обстоятельствах, которые вырисовываются в будущем, мне трудно дать еще какие-либо рекомендации по сокращению персонала. Как я понимаю, наша цель — обойтись малой кровью.
В заключение хочу заверить Вас, что буду готов дать полный отчет о работе своего отдела на совещании руководителей отделов, которое Вы собираетесь провести завтра в 14.30.
(подпись) Дж. Р. Бойкотт».
Пятница, 26 ноября
В предутренней тьме Дигби Драйвер спал неспокойным сном грешника. Его сны были подобны пузырькам, поднимавшимся из пещер несообразно честного подсознания, словно болотный газ — из вонючей жижи трясины. В спящем мозгу фосфоресцирующими, искрящимися спиралями метались отдельные образы и целые фразы. Мисс Мэнди Прайс-Морган — животное, существующее для его (или для чьего-то другого) удовольствия? — облаченная в ночнушку из прозрачных авиабилетов и красный плащ тореадора, зачитывала ему выдержки из экземпляра «Лондонского оратора», вставленного в серебряную рамку.
— Политик жует память писателя на холме, — читала мисс Прайс-Морган. — Аквалангисты исследуют озеро, пытаясь установить невиновность собак… Поэт Вордсворт, знаменитая Озерная овечка, испытал вчера потрясение…
Она помедлила.
— Почему? — непроизвольно простонал Дигби Драйвер, ворочаясь на постели.
— Он обнаружил, что одну из его од сжевал мистер Бэзил Форбс, парламентский секретарь. В эксклюзивном интервью «Оратору» мистер Форбс заявил: «Я ему ничем не обязан. Кто будет утверждать обратное, может катиться подальше. Как бы то ни было, миссис Энн Мосс ныне продала себя в Ж.О.П.А. для опытов, а министра укусила собака. — И добавил, почему-то перейдя на французский: — Это очень злое животное. Представьте, оно защищается, когда на него нападают!»
Из официального источника в Гейнсвилле, штат Флорида, стало известно, что мистер Грег Шарк, известный дайвер-аквалангист, собирается нырнуть в позавчерашний день, дабы сделать попытку определить местонахождение Чумных Псов. Мистер Шарк, давший интервью в пресной воде при давлении в две атмосферы…
— Что-то припоминаю, — наполовину проснувшись, пробормотал журналист. — Ну да… что-то такое… почти…
Тут он проснулся окончательно и резко сел. У него звонил телефон. Еще миг, и реальность поглотила сновидение, как грязь поглощает упавший в нее камень. Дигби Драйвер спрыгнул с кровати и схватил трубку.
— Дигби Драйвер…
— Кевин, это Куильям.
— Кто?..
— Куильям Скилликорн. Узнал? Просыпайся, мальчик мой, просыпайся! Я ведь тебя небось разбудил?
Извиниться мистер Скилликорн, конечно же, не подумал.
— Конечно, я… то есть… ну да, спал. Рад слышать вас, Куильям. Вы-то где, неужели уже в офисе?
— Нет, я внизу, у сэра Айвора. И Тони Хогпенни тоже здесь. Мы тут с сэром Айвором кое-что обсуждаем, в том числе и нашу собачью историю. Собственно, так со вчерашнего вечера и не ложились…
«Так вот почему у старого козла голос такой довольный», — дрожа спросонья, подумал Дигби Драйвер. Вслух он ничего не сказал.
— Так вот, — продолжал мистер Скилликорн. — Сэр Айвор полагает, что ты очень здорово поработал по этому собачьему делу. Правильно ли мы понимаем, что эта история подходит к концу? Их ведь застрелят самое позднее дня через два, так?
— Ну, вроде того, — сказал Дигби Драйвер. — За ними тут две роты десантников гоняются. Так что, к гадалке не ходи, застрелят. Я тут даже за миллион фунтов изменить ничего не могу, да и кто-либо другой — тоже.
— Верно, Кевин, мне тоже это известно, но я другое хочу сказать. Сэр Айвор считает, что ты очень хорошо поработал и, может быть, захочешь узнать, что, по слухам, Бэзил Форбс подает в отставку. Вот она, твоя слава! Но штука в том, что, прежде чем мы прикроем эту историю и перебросим тебя на детскую проституцию в Ближних графствах[94], нужно использовать шанс тем или иным образом дискредитировать Харботтла. Он, представь себе, едет туда к вам, чтобы присутствовать при поимке и убийстве Чумных Псов. Их конец совершенно неотвратим, так ведь? Я почему спрашиваю — если бы подвернулся случай как-нибудь его отменить, мы бы тебя поддержали всем, чем только можем, лишь бы ты выставил Харботтла придурком…
— Ради бога, Куильям! Нет ни единого шанса из…
— Ладно, ладно, мальчик мой, не бери в голову. Если не получится по максимуму, хотя бы сделаем, что получится. Просто держи ухо востро и по возможности постарайся выставить Харботтла в неприглядном свете, хорошо? Ну, скажем, изрешеченная пулями собачка и улыбающийся Харботтл… ну или еще что-нибудь в этом роде, не мне тебя учить. Такое, чтобы читателей проняло… как бы ни свежи были страсти по Уэсткотту, ну, ты понимаешь. Если бы у тебя получилось, сэр Айвор был бы очень, очень доволен… Просто постарайся, мальчик мой, хорошо? А теперь, извини, мне пора. Удачи, дружище!
И в трубке раздались гудки.
— Бог ты мой! — пробормотал Дигби Драйвер, швыряя трубку на рычаг и поворачиваясь к окошку, за которым виднелись озаренные луной холмы. — На краю света и то поспать не дают! Ну что за собачья работа!
Он заварил себе чаю и, пребывая в полном расстройстве, набрал лондонский номер девицы, когда-то игравшей Круглолицего Керубино в постановке «Поиметь Графа». (Дигби Драйвер как раз расстался с очередной подружкой, а новую еще не завел.) Если Сьюзи была в хорошем расположении духа и при этом находилась в постели одна, может, она не откажется поболтать с ним немного? Человек ведь не остров, а Дигби Драйвер чувствовал себя сейчас если не островом в океане, то одиноким континентом уж точно.
* * *
— Сколько солдат по холмам, яблоку упасть негде! — сказал Деннис Уильямсон. — Шарят тут и там, всех овец распугали! И от газетчиков проходу нет, по полдня в двери колотят. А зеваки на машинах? Заруливают прямо на подъездную дорожку, а потом начинают сдавать задом и то ворота толкнут, то проволочную загородку напрочь снесут! Я уже фунтов на сорок, наверное, ущерба от них потерпел! Нет, Боб, точно тебе говорю — еще немного, и пинками начну всех выгонять!
— Ну да, а вертолет пугает коров. Как налетит, так они давай по полю носиться, только чудом до сих пор ноги себе не переломали. Только что мы можем против всего этого поделать? Надо чуток потерпеть да благодарить свои звезды, что у нас есть политики, готовые встать горой за простого фермера.
— А прикинь, Боб, что я пережил, когда солдатики заметили одного из моих псов! Я как раз пытался овец у них с дороги убрать, так вот, собака моя была наверху Блэйк-Ригга, а сам я — внизу, и какой-то козел по ней выстрелил, хорошо, что промазал!
— Вот черт! — посочувствовал Роберт.
— Примерно так я ему и сказал потом, а с него как с гуся вода.
— Знаешь что? — спросил Роберт. — Чует мое сердце, мы с тобой ничего не выгадаем от этой истории. Ученые-моченые, газетчики, политики… от них от всех сплошная головная боль! По сравнению с ними те беглые псы вообще ничего плохого не сделали! Честно говоря, я так даже обрадуюсь, если они всех облапошат и сумеют уйти. А ты?
— Пожалуй, только это вряд ли, Боб, — сказал Деннис. — Ты не хуже моего знаешь, что шансов у этих двоих — точно у клеща при обработке овец!
Угрюмо кивнув, он повел машину вдаль по дороге, тянувшейся через долину, а Боб принялся сзывать коров к хлеву — от греха подальше, на случай, если налетит вертолет.
Четверг, 25 ноября, —
пятница, 26 ноября
Заверения, сделанные министром на заседании палаты, со всей оперативностью претворялись в жизнь. В умах общественности — по крайней мере, в той части умов, что принадлежала читающей публике, — не осталось сомнения, что драма под названием «Чумные Псы» стремительно мчится к развязке. Оставалось лишь дождаться, пока слово «псы» сплетется со словом «смерть», и это могло произойти с часу на час. Правда, псы словно испарились, в окрестностях Доу-Крэга их не нашли, и со времени обнаружения тела Уэсткотта никто их больше и не видел. Однако не было никаких сомнений, что рано или поздно их засекут с патрульного вертолета или из машины, проезжающей по шоссе, либо какой-нибудь фермер застукает их за ночным налетом на свои мусорные бачки. А поскольку район, где они скрывались, был примерно известен, солдаты быстро смогут оцепить то или иное конкретное место, и тогда все будет кончено. Отныне все перемещения собак — хотя сами они этого, безусловно, не осознавали — превратились в метания загнанных беглецов, в точности как у войска короля Карла после битвы при Нэзби[95]. К их гибели, ставшей делом решенным, общественный интерес начал уже явственно угасать.
Куда же они отправились тем поздним вечером, когда покинули поля Лонг-Хауса в долине ручья Тарн-Бек, что в Даннердейле, вскоре после того, как Грелка Билл произнес в палате общин вдохновенную речь и воздушных десантников начали размещать на постой в Конистоне? Наши герои двинулись к югу, навстречу ветру, несшему запахи морской соли, водорослей и овец, ибо этот ветер показался им единственной путеводной ниточкой в негостеприимной тьме, распростершейся на множество миль вокруг. Вскоре после того, как они тронулись в путь, зарядил дождик. Надоеда с Рауфом еще не успели миновать Ситуэйтскую церковь и обогнуть поля Ньюфилда, когда реденький дождик усилился до настоящего ливня. К тому же Рауф заартачился, наотрез отказавшись форсировать клокочущий и ревущий ручей, протекавший позади старого школьного здания. Вместо этого он двинулся вниз по течению, держась правого берега, и шел вдоль ручья до того места, где тот ныряет под шоссе, ведущее на Ульфу. Дорога здесь открытая и прямая, но собак выручила кромешная темнота. Они пошли вдоль полотна, пытаясь хоть как-то укрыться от непогоды у каменных стен, огораживавших придорожные поля. Примерно через милю, мокрые, озябшие и очень голодные, они достигли Холл-Даннердейла. Здесь на них принялись лаять псы Роберта Линдсея, и Надоеда с Рауфом спешно двинулись дальше вперед, вновь приблизившись к заправке и домику сестер Доусон у моста через Даддон. В темноте почти ничего нельзя было рассмотреть, а дождь приглушил все прочие запахи. Поэтому они так и не узнали то место, где Надоеда выскользнул из рук мистера Пауэлла, а заодно и из недр собственной головы. Им было не до подобных открытий — все прочие чувства заслоняло ощущение полной безнадежности, помноженное на страх. Безнадежность была хуже холода и сырости штормовой ночи, она тяготила пуще пропитанной водой шерсти. Идя вдоль шоссе, они не встретили ни единой попутной или встречной машины, хотя и ни разу не остановились в поисках убежища от ветра и дождя.
Рауфу, пожалуй, пришлось особенно худо. Его со всех сторон окружали звуки бегущей воды, от струек, журчавших под лапами, до отдаленного рева поднявшегося в берегах Даддона. Все вместе казалось ожившим кошмаром, напоминавшим ему о пережитых муках и страхе. Что до Надоеды, гул ветра отдавался у него в ушах тяжелым пыхтением разогнавшейся своры и далекими криками смертного отчаяния и боли.
Лишь когда в рассветных лучах мало-помалу начала тускло блестеть мокрая трава и стало видно, как колышутся на ветру кусты, псы сделали короткий привал. Их укрыл от бури могильный камень Линдсея, что напротив входа в церковь Ульфы.
Примерно через час после восхода солнца грязные и мокрые беглецы были замечены. Их, выглянув в свой садик, увидел Рой Гринвуд, бывший покоритель Гималайских гор и инструктор по волевой и физической подготовке, а ныне — приходской священник Ульфы и Ситуэйта. У Роя было в обычае вставать затемно и часа два молиться, прежде чем приступать к завтраку и своим каждодневным обязанностям. Так и вышло, что он стоял на коленях, беседуя с Господом о грехах и горестях этого мира и о всех бедах бесчисленных жертв, разумных и неразумных, — и неожиданно, покосившись в окно, рассмотрел двоих беглецов. Чумные Псы жались один к другому под голыми ясенями, где на подвешенной косточке раскачивались синицы, а внизу наступали на берега бурые волны быстрого Даддона.
Тут надо сказать, что Рой был очень мало осведомлен об эпопее с собаками. Он не мог себе позволить каждый день покупать «Лондонский оратор», и вдобавок у него была уйма дел поважнее, чем чтение подобных изданий. Он навещал больных, одиноких, переживающих горе, он помогал управляться с овцами то одному фермеру, то другому. Конечно, его ушей не минули кое-какие глухие местные слухи, но сейчас он о них даже не вспомнил. Рой увидел только изголодавшихся собак, которые явно были в беде.
Выйдя наружу, он попробовал подозвать их, но они к нему не пошли. Тогда священник вернулся в дом и отначил бо́льшую часть от собственного завтрака, добавив к этому все немногочисленные объедки, какие смог найти в мусорном ведре. Все это он вынес наружу и, поскольку собаки так и не решились к нему подойти, удалился за дверь.
Когда часа через полтора Рой на почти голодный желудок отправился в Ситуэйт, он увидел, что еда бесследно исчезла. Как и собаки.
Позже выяснилось, что он был последним из людей, кто близко общался с псами прежде, чем эта история завершилась. И единственным (не считая мистера Эфраима и Веры Доусон), кто за все время, пока они были в бегах, проявил к ним хоть какую-то доброту.
Где именно Рауф с Надоедой провели ту жутко непогожую пятницу, пока вымокшие солдаты, матерясь, искали их от Уолна-Скара до Серого Монаха и оттуда до перевала Рейнус-Пасс, нам неизвестно. Впрочем, не так уж это и важно. Важнее то, что в течение светового дня — вероятно, ближе к вечеру — они, вероятно, пересекли безлюдные пустоши Ульфа-Фелл и Биркер-Мур, где ни одна живая душа не заметила их благодаря непогоде, и наконец спустились в Эскдейл. Возможно, они взяли к северу, достигнув Хартер-Фелла, и спустились по хребту Кепл-Крэг, перейдя вздувшийся Эск по мосту около Пенни-Хилла, ибо Рауф вряд ли сунулся бы в грохочущие перекаты Дейлгарт-Форса. Он не полез бы даже в Биркер-Форс, ставший грозной стремниной после двадцатичасового дождя.
Одно нам известно определенно — к наступлению темноты Надоеда и Рауф оказались близ знаменитого паба «Тюк шерсти», славного великолепным пивом, мощенными сланцем полами и чудесным уютом, исключавшим даже намек на сквозняки. Здесь, вскоре после закрытия, Чумные Псы совершили свое последнее противоправное деяние. Миссис Армстронг, владелица, как раз собиралась закрывать заднюю дверь, когда две собаки, внезапно материализовавшиеся из мокрой тьмы, буквально отпихнули ее в сторону, ворвались на кухню, схватили со стола говяжий язык и холодного жареного цыпленка — и с той же стремительностью исчезли в ночи. Все это заняло считаные секунды.
Вообще-то миссис Армстронг была дамой в высшей степени собранной и практичной. Не будь у нее этих качеств, «Тюк шерсти» никогда не обрел бы свою добрую славу. Однако вообразите себе громадного, всклокоченного, черного Рауфа, ощеренного и рычащего совершенно по-волчьи, да прибавьте к этому эффект неожиданности… Да тут еще Надоеда — в зеленом пластиковом ошейнике и с хирургическим рубцом во весь череп, по которому его опознал бы кто угодно от Барроу до Карлайла!
Похитители мясных деликатесов удирали прочь по извилистой тропке, что вела от задней двери «Тюка шерсти» вверх, к Грейт-Барроу и озеру Ил-Тарн, а миссис Армстронг уже звонила по телефону, и ее вполне можно понять.
Соответственно, еще до полуночи майор Одри, второй по старшинству офицер третьего парашютно-десантного батальона и ответственный за операцию «Гелерт»[96], успел оценить ситуацию и составить план действий, а ранним утром в субботу две роты десантников, из-за недосыпа злых как черти и утешаемых только перспективой скорого завершения операции, уже занимали назначенные позиции.
* * *
— …Так что, боюсь, вот такой у нас с вами итог, — сказал доктор Бойкотт.
Мистер Пауэлл молча стоял возле окна. Лицо у него было озадаченное, он чем-то напоминал человека, который получил на бегу серьезный удар, если не пулю, и еще не успел почувствовать боли. Казалось, он не мог сообразить, как следует понимать сказанное доктором Бойкоттом.
— Вам, впрочем, не стоит особо расстраиваться, — после некоторой паузы продолжал тот. — Может быть, на самом деле это и к лучшему. Вам вовсе не следует думать, что вы нам не подошли или оказались не нужны. Просто так получилось, что вас переводят в другое место в рамках вашего квалификационного уровня. Правда, пока не знаю куда. Возможно, в Портон-Даун[97], а может быть, куда-то еще…
Мистер Пауэлл посмотрел на серебристый непогожий закат за окном, на чаек, кружившихся над холмами.
— Хотелось бы только знать, — сказал он, — почему переводят именно меня, а не кого-то другого.
— Ну, я не стал бы так ставить вопрос, — возразил доктор Бойкотт, придав голосу сухую, отрывистую деловитость, подразумевавшую, что он готов вести серьезный разговор, не размениваясь на разного рода глупости.
— Существует ли на мой счет какая-нибудь докладная записка, и, если да, могу ли я с ней ознакомиться? — спросил мистер Пауэлл.
— Послушайте, Стивен, давайте рассуждать с позиций здравого смысла, — сказал доктор Бойкотт. — Вы же отлично понимаете, что, даже если такая записка и существует, никто вам ее не покажет. Вы, конечно, можете настоять на личной встрече с директором, но, уверяю вас, ничего нового он вам не скажет. Вас просто переводят туда, где вы нужнее, причем безо всякого понижения. Вы не потеряете ни в жалованье, ни в карьерных перспективах. Что поделаешь, деловая целесообразность не всегда совпадает с нашими личными желаниями. Такова жесткая необходимость — если угодно, своего рода эксперимент по сокращению расходов, затеянный на самом верху. Нам приказали — мы выполняем. Но ведь у нас, ученых, всегда так — на первом месте работа.
— Эксперимент, говорите… Что ж, я понял.
Мистер Пауэлл смотрел на широко распростертые крылья паривших в небе чаек. Птицы стремительно мчались в воздушном потоке и в то же время оставались на месте. Такое вот сочетание движения и покоя, напоминавшее маленький водоворот в ручье. Последние слова доктора Бойкотта никак не повлияли на мнение мистера Пауэлла о происходящем — поскольку, в общем-то, они ничего не добавили к услышанному им ранее. Мистер Пауэлл по натуре не был бойцом, вдобавок его с детства приучили уважать старших и априори исходить из того, что их мнение по большому счету верно и дальновидно. Он привык не бороться с ними, а сотрудничать и принимать то, что ему говорили.
— Я только вот что хочу сказать, шеф, — неожиданно вырвалось у него. — Мне… как бы это сказать… крайне нежелательно было бы уезжать прямо сейчас. Вы же понимаете… столько хлопот… все кувырком… У меня обстоятельства… как бы объяснить… личного свойства.
Доктор Бойкотт молча разглядывал лежавший на столе блокнот. «Что за обстоятельства могут у него быть? — гадал он про себя. — Подружка на стороне? Тайная гомосексуальная связь?» Он знал мистера Пауэлла как человека несколько незрелого и бесхитростного и очень надеялся, что тот не скажет сейчас ничего такого, от чего станет неловко. Однако мистер Пауэлл, судя по всему, продолжать вовсе не собирался.
— Могу лишь повторить вам, — помолчав, вновь заговорил доктор Бойкотт, — что вы имеете полное право лично переговорить с директором, если хотите. Уверен, он не откажет вам во встрече. Вы у нас очень хорошо поработали, в этом ни у кого нет ни малейших сомнений. Мы все желаем вам успехов, и лично я не сомневаюсь, что у вас впереди большое будущее в науке. И, кстати, никто не говорит, что вы должны прямо сейчас бросить все и уехать. Надеюсь, вы это понимаете? — И он улыбнулся. — Нам просто нужно подыскать вам работу, наилучшим образом соответствующую вашим возможностям и вашему потенциалу. Так что вам совершенно не о чем беспокоиться. Подумайте об этом в выходные, и, если пожелаете, в понедельник мы продолжим разговор… Хотя, честно говоря, я не знаю, что еще добавить к сказанному. — Он вновь помолчал, потом продолжил: — Кстати, мы раздобыли новую собаку для экспериментов с погружением в воду, так что, прежде чем вы нас покинете, можно будет запустить новую серию опытов. Не могли бы вы поднять документацию по первой собаке — я имею в виду бывшего семь-три-второго? На этом позвольте распрощаться с вами до понедельника. И, мистер Пауэлл, постарайтесь за выходные как следует отдохнуть!
— Хорошо, шеф. Постараюсь. Спасибо. Спасибо большое. Всего доброго.
Мистер Пауэлл вышел за дверь и молча пошел по длинному коридору, засунув руки в карманы и при каждом шаге ступая с пятки на носок, как порой делают люди в состоянии глубокой задумчивости. Однако ни о чем определенном он не размышлял и даже сам не смог бы сказать, где сейчас пребывают его мысли. Ему навстречу попался Том, который тащил длинную проволочную клетку с морскими свинками, и мистер Пауэлл посторонился, уступая ему дорогу. В дальнем конце коридора он помедлил возле окна, выходившего на ручей, — тот разлился после дождя, скрыв травяные кочки и поросли болотного мирта вдоль берегов. На глаза молодому ученому попалась низкая ветка, свисавшая в воду. Течение гнуло и тянуло ее, она выпрямлялась, стряхивала капли и снова погружалась в воду. Мистер Пауэлл праздно задумался о том, как долго длится это качание и когда наконец упругость ветки будет исчерпана. Потом вытащил из кармана секундомер и от нечего делать замерил длительность цикла. Тот оставался постоянным в течение целой минуты и составлял три целых и четыре десятых секунды. «Отлично, веточка, — сказал он себе. — Гнешься, но не сдаешься…»
Пройдя затем в лабораторию номер четыре, мистер Пауэлл снял белый халат, вымыл руки и приготовился идти домой. Положил в кейс газету, спрей для носа и авторучку, едва не забытую на столе, добавил скляночку концентрированной кислоты, необходимой для хозяйственных нужд (она нередко бывала ему нужна, а покупать выходило дороговато), и кое-какие бумаги, которые он собирался просмотреть за выходные.
Уже облачившись в уличную одежду, он вдруг сорвал с себя непромокаемый плащ, быстро прошел к центрифуге и распахнул створки. Цилиндр, удерживаемый специальной скобой, стоял в дальнем углу. Оттуда не доносилось никаких звуков, но у вентиляционных отверстий виднелись капельки влаги. На дощечке рядом с цилиндром значилось, что уже миновали сорок первые сутки. Мистер Пауэлл открепил тяжелый цилиндр, поднял его обеими руками, перенес на деревянную скамью и отвинтил крышку.
Обезьянка внутри сидела скрючившись в позе эмбриона, подтянув колени и уткнувшись в них подбородком. Она никак не отреагировала на поднятие крышки и появление в поле зрения человека. Из цилиндра исходил смрад, смешанный с запахом дезинфицирующего состава.
Мистер Пауэлл сунул внутрь руку, взял зверька за загривок и вытащил наружу. Обезьянка не сопротивлялась, и он решил было, что она потеряла сознание, но, когда он приподнял ей голову, осторожно поддев пальцем за подбородок, она открыла глаза — правда, только для того, чтобы сразу зажмуриться: она отвыкла от света. Мистер Пауэлл сунул ее под куртку, завинтил крышку цилиндра и водворил его на прежнее место. Затем закутался в макинтош, вышел на улицу и направился к своей машине.
Суббота, 27 ноября
Было примерно семь тридцать, и дождь успел перестать. Майор Джон Одри стоял на засыпанной гравием площадке перед «Тюком шерсти» и в свете раннего утра давал своим подчиненным — взводным и ротным командирам — ценнейшие указания. Утро занялось довольно погожее, только под ногами отчаянно хлюпало. С горного ясеня, росшего возле речки, доносился голос по крайней мере одного дрозда, а по разным сторонам садика при пабе перекликались две малиновки.
— Итак, повторим кратенько, — сказал майор Одри. — Собак видели здесь, вот на этой территории, менее восьми часов назад, и, скорее всего, далеко они не ушли. Характер местности здесь таков, что при поддержке вертолетов мы должны вскоре их обнаружить, затем окружить и наконец… собственно, пристрелить. Рота «В» выдвинется на три мили вниз по долине, до Эскдейл-Грин. Далее два взвода должны развернуться севернее реки Эск, два — южнее. У вас помечены северная и южная концевые точки облавной цепи?
Капитан Крэнмер-Бинг, командир роты «В», кивнул.
— Затем в восемь тридцать вы начнете движение на восток по долине реки Эск сплошной цепью, поддерживая связь с помощью свиста, сигнальных ракет, визуально… и с помощью иных доступных средств, сообразно обстановке. Следует обыскивать все, что может послужить собакам укрытием. Само собой, это рощи и заросли кустарника, а кроме того, сараи, впадины у рек и ручьев, овчарни… в общем, все, вплоть до брошенных бумажных коробок! И вы не должны — повторяю, не должны! — ни при каких обстоятельствах разрывать облавную цепь. Вы действуете как живая сеть, надеюсь, это понятно?.. Далее, между одиннадцатью и одиннадцатью тридцатью рота должна остановиться на линии Бут — Эскдейлская церковь, и командир доложит мне обстановку, если только операция не закончится раньше. Вопросы есть?
Он обвел строй глазами. Взводные командиры роты «В», в том числе офицер, замещавший ушедшего в отпуск подчиненного, кивнули в ответ.
— Отлично, — сказал майор Одри. — В это же время рота «С» рассредоточится по четырем уже согласованным точкам: это Гилл-Бэнк на ручье Уиллан-Бек, озеро Стоуни-Тарн, строение То-Хаус и подножие перевала Хард-Нотт-Пасс. Здесь взводы разойдутся в стороны так широко, как это будет возможно, и в восемь тридцать двинутся навстречу роте «В» вдоль берегов Эска, пока не доберутся сюда, где разместится временный штаб операции. Мы будем поддерживать радиотелефонную связь с ротными штабами, а также с вертолетами. Два из них должны прибыть через пятнадцать минут. Их задача — инспектировать холмы южнее и севернее долины Эска, держась на высоте тысячи футов над уровнем моря. Если собаки будут замечены где-нибудь у вершин, пилоты немедленно оповестят штаб операции, и я отдам соответствующий приказ… Последнее, джентльмены, и самое главное. Никто, повторяю, никто рангом ниже взводного командира не имеет права открывать огонь! Это всем ясно?
— Простите, сэр, — подал голос капитан Рейди, — но почему в таком случае ребятам выдали боевые патроны?
— Сейчас поясню, — сказал майор Одри. — Только прошу учесть, эта информация не для посторонних ушей. Дело в том, что министр, или госсекретарь, или как там правильно называется его должность, короче, эта кабинетная крыса хочет, чтобы дело непременно завершилось успехом. Если только я не совсем выжил из ума, для него это в первую голову политический трюк для каких-то там целей. Вот нам приказ и пришел — всем выдать боевые патроны. Ну сами прикиньте! Бесстрашные десантники, которым явно больше нечего делать, прочесывают холмы в поисках чумных псов, и все вооружены до зубов! Весьма вероятно, с минуты на минуту он сам появится здесь, да еще с телекамерами и с корреспондентами Би-би-си, и примется разговаривать с рядовыми и скалиться в объектив… Это при том, что в нашей службе он разбирается примерно как я в эскимосах, а пожалуй, и меньше!.. И еще, вчера на холме Серый Монах какой-то олух из наших заметил совершенно безобидную овчарку, стоявшую на утесе, и шмальнул по ней по собственной инициативе. Слава богу, промахнулся! Та собака перегоняла овец, она принадлежит местному фермеру, который, ясное дело, за свою овчарку кому угодно морду начистит. Еще один подобный инцидент — и мы в дерьме по уши! Тем более что округа так и кишит газетными борзописцами! А кроме того, не забывайте, что пули улетают на три мили, рикошетируют от камней… да бог знает что еще может произойти! Если наши бравые парни вроде рядового Лоyca или капрала Мэтьюза начнут действовать своим умом… — Он оставил фразу незавершенной.
— Майор, как нужно действовать, если кто-нибудь заметит собак? — спросил Крэнмер-Бинг.
— Не упускать из виду, сообщить непосредственному командиру, а тот — взводному, — ответил Одри. — Взводные имеют право стрелять, если будут стопроцентно уверены, что люди при этом не пострадают и что собаки — совершенно именно те, которых мы ищем. Еще вопросы есть?
— Сэр, а ребят покормят, когда они вернутся сюда? — подал голос один из взводных.
— Это да. Администрация уже распорядилась, чтобы к двенадцати часам нам привезли горячей еды. Но учтите, человек предполагает… Может случиться так, что некоторым из нас или всем нам придется гнаться за этими псами до Рэйвенгласса или еще куда подальше!
— Ясно, сэр.
— Вопросов больше нет?.. О’кей, тогда приступаем.
Десантники погрузились в машины и разъехались по долине. Майор Джон Одри сел на скамейку под белым кленом, что стоял посреди гравийной площадки, и взял сигарету, поданную полковым старшиной.
— Что ж, сэр, похоже, скоро все кончится, — сказал тот. — Если только псы не удрали из долины в ночи, а на это, по-моему, не слишком похоже. Теперь мимо ребят даже и мышь не проскочит! Чего доброго, к вечеру уже будем дома, в Кеттерике.
— Хорошо бы вы оказались правы, — ответил майор. — Дело-то поганое. Осточертело уже.
— Верно, сэр, но, с другой стороны, ребята хоть в чем-то настоящем участвуют. И так стараются, несмотря на эти дожди!
— А еще собак жалко, — вставил Трэверс, младший штабной офицер. — Мне вот, например, жалко. И вам, майор, тоже, по-моему!
— Если честно, то да, — кивнул Одри. — Меня вообще тошнит от всех этих опытов над животными. То есть они, наверно, нужны, но только в исключительных случаях, строго по делу! А больше всего меня достает, что животные ведь не понимают, за что им приходится страдать! Им-то от всего этого выгоды никакой… да и вообще никому, по большому счету! У них нет выбора, а у нас — какого-нибудь верховного авторитета, который решал бы, оправдан ли морально каждый конкретный эксперимент. Эти подопытные животные считаются всего-навсего «чувствующими объектами», ценность которых заключена в их способности реагировать, причем чаще всего — на боль или страх. Вот их и используют… как расходный материал вроде электрических лампочек или, скажем, сапог. Когда-то невольники бывали двуногими и четвероногими, теперь остались только четвероногие. По закону у них нет никаких прав, никто не спрашивает их мнения.
— Ну, это, конечно, такие серьезные вопросы, сэр, — заметил полковой старшина. — Но эти-то псы — они погибшего человека сожрали. И еще бог знает как набедокурили!
— Они всего лишь животные, — ответил майор. — И они погибали с голоду. — Он отбросил окурок и поднялся на ноги. — Может, они и теперь страдают…
— Этого мы никак не можем знать, сэр, — желая утешить командира, произнес старшина.
— Верно. Но я просто думаю, что существа, которые живут инстинктами, страдают в некотором смысле острее, чем мы… И все-таки, старшина, вероятно, вы правы и собак следует застрелить. Общественное спокойствие и все такое прочее. Что мне не нравится в нынешней забаве на открытом воздухе, так это, с позволения сказать, спартаковские декорации…
— «Спартак», сэр? Вы фильм имеете в виду? Про Древний Рим?
— Ну, фильм был дерьмовый, — сказал Джон Одри. — Реальный Спартак был крутым малым, который замутил восстание рабов и некоторое время творил что хотел, просто потому, что на тот момент в Риме не было достаточно сильного войска. Пришлось отзывать армию из Испании… Но суть не в том. У этих рабов, которых притащили в Италию против их воли и использовали единственно ради блага их господ, — у них изначально не было шанса. Это были невежественные, неорганизованные люди. Они сбились в кучу и скитались туда-сюда по стране, пока в итоге их не прихлопнули… Примерно то же проделывают сейчас эти псы. Насколько я понял, одного из них ежедневно топили в большом баке с водой. Псу это, понятно, очень не нравилось, и при малейшей возможности он взбунтовался. А начальство призвало нас и тратит из бюджета тысячи фунтов, чтобы мы этого пса застрелили… Как-то не очень духоподъемно, вы не находите?.. И все же кое в чем вы правы, мистер Гиббз. Все очень скоро закончится. Кстати, где там связисты? Все штаны просиживают?
— Сэр, они в главном зале паба, туда их пригласила хозяйка. Потчует их чаем с булочками…
— Спасибо ей, право слово. Что ж, надо проверить, не вышли ли еще на связь роты «В» и «С»… О! Смотрите, вертушки показались! Вот теперь делу точно наступает конец. Будем надеяться, что за час ребята управятся.
* * *
— Они нас точно убьют, Рауф. Как только достаточно рассветет, чтобы они могли нас увидеть, тут нам и конец…
— С чего ты взял?
— Трудно сказать… Но я просто знаю, что на сей раз они твердо намерены нас убить. Они и сейчас нас высматривают.
— Высматривают? Очнись! Еще совсем темно!
— Да я не про людей, я про мух. Мух, вылетевших из моей головы. Знаешь, Рауф, они успели вырасти и стать большими-большими, прямо огромными, и теперь летают по кругу, рассматривая холмы. Они умеют переговариваться с белыми халатами. Я видел это во сне.
— Ты просто устал и голоден. Ложись, поспи еще.
— Я и так почти полкурицы съел, старина Рауф, жаль только, она была потрошеная… Те, которых мы сами добывали, все же были вкусней, правда? Рауф, я точно знаю: эта курица — последняя, которую мы украли. Самая последняя.
Большой пес поднялся и начал оглядываться.
— Нет, Рауф, они еще не пришли. Лучше вспомни человека-пахнущего-табаком: там было маленькое окошко, он временами открывал его и наблюдал за нами. Так вот, говорю тебе, они тоже за нами наблюдают. А когда рассветет, они нас убьют.
— Что до меня, я им так просто не дамся. Слушай, а что ты говорил насчет своего хозяина? Что он якобы тоже там…
— Да, он там, он просто не… Рауф, я просто не помню, что я имел в виду, когда говорил о нем. Мне просто приснилось. Не надо меня совсем запутывать.
— Вот поэтому я и говорю, что этот мир — скверное место для нас, животных. Ничего-то мы на самом деле не знаем, не понимаем! А люди, пожалуй, могли бы кое-что для нас сделать, только они не хотят.
— Люди повсюду, они окружили нас. Мне мышка сказала.
Рауф хотел что-то ответить, но тут Надоеда вскинул голову и завыл, издав долгий вопль страха, отчаяния и одиночества. Две напуганные куропатки взвились отвесно вверх и пропали во тьме. Их хриплые голоса отдалились и смолкли, и тишина сомкнулась опять. Тишина, сотканная из ветра в вереске и шуршания осоки, которой наполовину заросло маленькое, уединенное озерцо Ил-Тарн, что приютилось на окраине пустоши Бернмур, пятью сотнями футов выше паба «Тюк Шерсти».
— Надоеда, но все-таки где эти люди, о которых ты твердишь? Они могли услышать тебя…
— А мне все равно. Я оплакиваю свою смерть, Рауф. А еще, старина, я плачу по тебе и по лису. Я так и не сумел вспомнить, что же он наказывал тебе передать. Как жалко!
— Обычно он говорил — надо жить и драться, пока не сгинешь во Тьме. Что ж, теперь все тревоги для него в прошлом!
— Я вспомнил кое-что, о чем он говорил перед смертью. Он сказал: «Я не Тьмы боюсь, а их оскаленных пастей». Вот и я сейчас примерно то же чувствую. Надеюсь, хотя бы очень больно не будет… — Надоеда помолчал, принюхался к ветру и вдруг сказал: — Мы больше не дикие животные, Рауф. Хватит уже с нас быть дикими, и вообще… Так что пошли-ка лучше вниз.
— Здесь лучше, — сказал большой пес. — Здесь никого нет.
— Мухи нас в любом месте увидят, как только станет светло. Так что давай спускаться отсюда.
— Я не полезу обратно в бак! Я не дамся! Не полезу в бак! Р-ауф! Р-ауф!..
Ветер над пустошью заметно свежел, гоня к востоку облачные стада. Надоеда медленно пошел в противоположном направлении, держась маленького ручейка, вытекавшего из Ил-Тарна. Рауф неохотно двинулся следом. Скоро они добрались до ручья Брокшоу-Бек, а оттуда — к более крупной речке Уиллан-Бек, которая скатывается с пустоши и впадает в Эск чуть ниже Бута. Здесь в окружающей тьме замаячили каменные овчарни и ограды по краям полей, а в деревне примерно полумилей ниже стал виден одинокий огонек. Надоеда упрямо трусил вдоль речки Уиллан-Бек, спускаясь в долину.
— Надоеда, куда мы идем?
— Там где-то есть сточный желоб, а за ним — дырка в полу. Мышка говорит, мы должны отыскать ее. Иначе мы точно пропали!
И они продолжали рысить вперед, следуя за течением шумного, высоко поднявшегося ручья. С темных полей доносился то булькающий крик потревоженного кроншнепа, то чириканье бекаса, проснувшегося в болотце.
— Так ты говоришь, мы больше не дикие звери?
— На самом деле мне кажется, что у нас с самого начала не очень-то здорово получалось быть дикими. Только пока лис держался с нами, бедняга…
— Я знаю. Будь я диким, я сейчас бросил бы тебя, Надоеда. Куда все-таки ты нас ведешь?
— Нам нужно найти ту дырку и спрятаться в нее, пока не стало светло.
— Какую дырку, Надоеда?
— Если бы я знал, Рауф… Ой, смотри, камни танцуют! Помнишь тот день, когда с неба падали белые хлопья?
Они пробежали сквозь Бут, стуча когтями по каменной кладке, но видели их только коты, затаившиеся на каменных стенах. Один раз дорогу им перебежала крыса, но Рауф, напуганный и притихший, позволил ей невозбранно юркнуть в щель между камнями кладки. На востоке уже появлялись первые проблески рассвета, очерчивая зубчатый гребень Хартер-Фелла. Выбравшись на дорогу, что вела в нижнюю часть долины, Надоеда припустил быстрее. Рауф побежал следом, чувствуя, как пульсирует рана на шее, — тем паче что страх быстрее гнал кровь по его жилам.
— Надоеда, ты что, не соображаешь? Это же дорога! Люди, машины, грузовики…
— Мы уже близко, — пробормотал фокстерьер. — Сточный желоб… Он совсем рядом!
Пес чертил носом по земле, словно мчался по отчетливо пахнувшему следу.
И в этот момент Рауф с ужасом услышал гул автомобиля, приближавшегося к ним сзади. Когда шум приблизился, черный пес метнулся к каменной стене по другую сторону дороги.
— Быстро, Надоеда, прячься! Прыгай за стену!
Терьер сиганул следом за другом, задев короткими лапками верхушку стены и перевалившись на другую сторону. Машина промчалась мимо. Рауф, приземлившийся на кучу увядшего подорожника и переросшего щавеля, огляделся по сторонам.
Чуть поодаль он заметил участок странно черной и вроде бы крупитчатой земли, через которую куда-то вдаль тянулись непонятные металлические полосы. На этих полосах стояло что-то вроде небольших разноцветных тележек. Во всяком случае, это были колесные деревянные повозки, одни — снабженные крышами, другие — открытые ветру и дождю. За ними Рауф увидел невысокую бетонную платформу и что-то вроде сараев. Людей видно не было. Ни шума, ни брошенных бумажек, ни запаха табака. Только негромкое шипение и запах угольного дымка откуда-то издали.
Рауф оглянулся на фокстерьера и с ужасом увидел, что Надоеда — приметный, точно птичка-зуек, — сворачивается калачиком, намереваясь поспать под стеной. Рауф одним прыжком оказался с ним рядом.
— Надоеда, что это тебе вздумалось здесь улечься? А ну вставай! Нам нельзя тут оставаться!
— Я устал, Рауф, — ответил терьер. — Я очень устал. И мышка говорит — спи, спи…
— Да чтоб ей ни дна ни покрышки! Ты знаешь хоть, куда нас занесло? Мы в чистом поле, у всех на виду…
— Говорю тебе, Рауф, я устал. До сих пор жалею, что вы с лисом в тот день вытащили меня из моей головы. Я бы, может, понял, как…
Рауф цапнул его за лапу, понуждая подняться. Надоеда встал — медленно, неверными движениями и так, словно его подняла не боль, а скорее голод или какой-то далекий звук. Едва удерживаясь от того, чтобы не повернуться и не дать деру, Рауф грубовато подталкивал приятеля. Когда они приблизились к веренице деревянных тележек, стало видно, что те напоминают то ли комнатки, то ли вольеры, а внутри виднеются скамейки. Надоеда по своей воле поднялся на платформу, но там снова лег и не хотел двигаться с места.
И в этот момент Рауф услышал тот звук, который никогда и ни с чем в своей жизни не спутал бы. За сараями протопали по гравию мужские ноги в тяжелых ботинках. А потом долетел и сигаретный дымок.
— Надоеда, сюда человек идет! Прячься скорее! Лезь внутрь — да, правильно, вон туда — и под скамейку!
Надоеда с мучительной неторопливостью повиновался. Рауф едва успел заскочить в тележку и распластаться под сиденьями на деревянном полу, когда из-за угла сарая вышел человек в непромокаемом плаще и, скрежеща по бетону коваными ботинками, прошел всего лишь в трех футах от псов в дальний конец платформы.
* * *
— Драйвер, «Оратор»… Слушаю вас!
Было еще совсем темно, и у Дигби Драйвера болела голова. К тому же накануне вечером он не почистил зубы, поэтому во рту был гадостный привкус, а мочевой пузырь грозил лопнуть.
— Кевин, это Тед Спрингер из «Метеора». Что, обрадовался? Ага, слышу, слышу… А ведь я тебе, парень, оказываю услугу. Вчера поздно вечером собак видели в Эскдейле!
— В Эскдейле? Тед, это вообще где?
— Это к северо-западу от Даннердейла. Десантура уже выдвинулась, и с рассветом они намерены все там прочесать. Я и решил, что тебе может быть интересно. Правда, я верный друг? Мы с тобой на что угодно готовы ради Англии, ха-ха-ха! Только не забудь меня, когда в следующий раз на что-нибудь стоящее наткнешься, договорились?
— Тед, спасибо большое. Ты настоящий друг. Уже бегу! Увидимся на месте!
И Дигби Драйвер, подгоняемый репортерским инстинктом, чуть не выбежал из номера, но вовремя спохватился, торопливо прополоскал зубы, сунул в рот мятную жвачку, натянул даффл-коут[98] и уже полностью снаряженным выскочил в гостиничный холл.
Там никого не было. Журналист мысленно поблагодарил Небеса, что на улице не морозило. Он как раз натягивал резиновые сапоги, которые накануне так и оставил грязными у стойки для зонтиков (кованое, между прочим, железо, год изготовления примерно 1890-й), когда в щель для почты снаружи просунули корреспонденцию, и конверты, шурша, посыпались на коврик. На этот звук где-то в комнатах отозвалась лаем хорошо кормленная домашняя собака, привыкшая к жизни в тепле. Дигби Драйвер уже взялся рукой за щеколду и собирался распахнуть дверь, когда его взгляд остановился на одном из конвертов. Почерк был незнакомый, адрес же выглядел так:
«Дигби Драйверу, репортеру „Лондонского оратора“ в Озерном крае».
Он нагнулся и поднял письмо. Судя по штемпелю, отправили его пять дней назад. Кто-то уже надписал на конверте фиолетовыми чернилами: «Переслать в Даннердейл», и кто-то другой черкнул пониже, красными: «Переслать в Конистон».
Дигби Драйвер на всякий случай встряхнул и помял конверт. Тонкий, легкий, гнущийся во все стороны… Явно не бомба.
Журналист присел на пуфик возле двери и вскрыл письмо.
* * *
— Итак, мы находимся в Эскдейле, и велика — даже очень велика — вероятность того, что нам выпадет присутствовать при финальном акте ужасающей драмы Чумных Псов, которые несколько недель не давали продохнуть… Что? Я сказал продо́хнуть? Ха-ха-ха!., всему Озерному краю. Вы, конечно, узнали меня, я Уильям Уильямсон, корреспондент Би-би-си, а здесь рядом со мной — майор воздушно-десантных войск Обри… ой, простите, майор Одри. «Мальчик Обри все смеялся…», так, просто детская песенка, к вам она никакого отношения не имеет… Так вот, уважаемые телезрители, мы все очень разочарованы. Майор Одри командует захватывающей и крайне необходимой операцией по обнаружению и отстрелу этих опасных псов, которые так долго тревожили и резали фермерский скот, превращая прекрасные и мирные холмы Озерного края в некое подобие Дикого Запада. Эта история тянется уже шесть недель, с тех самых пор, как собаки сбежали из вивария научно-исследовательского центра в Конистоне. Что вы чувствуете, майор, участвуя в подобного рода операции?
— Мне дали задание, и я должен его выполнить.
— Вы не чувствуете себя охотником на людей вроде тех, что когда-то гонялись за головорезами по Аризоне?
— Да нет, не чувствую. Честно говоря, мне жаль этих собак. Я вообще собак люблю.
— Их много кто любит, но этих-то?.. Эти определенно заслуживают того, чтобы с ними разделались, причем незамедлительно, пока не произошло новой трагедии. Что ж, было очень интересно, спасибо, майор… Итак, люди майора Одри рассыпались по лугам и склонам этой прекрасной долины. Сейчас пейзаж здесь почти зимний, но летом, я уверен, мы увидели бы одно из самых живописных мест Англии, ха-ха-ха! Двигаясь вперед по шоссе, мы любуемся очаровательными видами, но приходится соблюдать осторожность — кто знает, вдруг одичавшие псы хоронятся вот за этим придорожным сараем? Заглянем осторожно… По счастью, здесь их нет, поэтому продолжаем наш путь. Вот перед нами Дейлгарт, здесь расположена конечная станция узкоколейной железной дороги. Она совсем рядом с чарующей старинной деревенькой под названием Бут. Не знаю, ожидали ли вы подобного, но лично я с удивлением смотрю на миниатюрный поезд, стоящий возле маленького перрона. Локомотив уже разводит пары. Я-то думал, дорога функционирует лишь летом, развлекая туристов, приехавших на выходные… Смотрите, а вот идет машинист, может быть, он тоже расскажет нам что-нибудь интересное? Доброе утро, сэр! Вас зовут… э-э-э… Грэм Уизерс, так ведь?
— Ну да, вроде того…
— Ха-ха-ха. Вы здесь прямо местная знаменитость, верно? И вы собираетесь отправить в путь этот чудный локомотивчик? Надеюсь, наши зрители видят эту глянцевую краску, эту начищенную медь… Все такое ухоженное! Весь поезд — прямо игрушечка, ха-ха. Кстати, куда вы направляетесь?
— В Рэйвенгласс.
— Это далеко?
— Если по железке — миль семь или восемь.
— Я как раз объяснял зрителям, что заблуждался, считая, будто поезд ходит исключительно летом… Кажется, его ласково именуют Тарахтелкой?
— Да, точно. Все местные так его и зовут.
— А почему так?
— Точно вам не скажу. Просто так уж повелось, вот и все.
— А как вышло, что в это ноябрьское утро вы стоите здесь, на дальнем конце линии, да еще под парами?
— Вообще-то у нас три паровозика. Они называются «Река Эск», «Река Майт» и «Река Ирт» — по трем рекам, которые сливаются в Рэйвенглассе, у морского залива. Не всю же зиму им стоять просто так, верно? Вот и гоняем время от времени, чтобы не ржавели. А этот мы еще малость подремонтировали, ну, я и решил слетать в Дейлгарт и обратно, проверить, как он после починки. Вообще-то я сюда приехал в четверг, но вы же помните, какие хляби тут разверзлись вчера. Я и решил чуток переждать, так что выезжаю только сегодня.
— Замечательно. И, конечно, уж вы-то Чумных Псов в пути не видали?
— Не-а.
— А как бы вы поступили, если бы их встретили?
— Пожалуй, предложил бы подвезти…
— Ха-ха-ха, отличный ответ! А для вас, дорогие телезрители, неожиданный бонус — железная дорога Тарахтелка и локомотив «Река Ирт», готовый стартовать из Дейлгарта в Рэйвенгласс под водительством ветерана-машиниста Грэма Уизерса… Надеюсь, Кейси Джонс[99] против этого не возражает?.. А мы с вами движемся дальше по долине Эска, и вот впереди уже показались военные — растянувшись цепью, они прочесывают местность, не пропуская ни единого кустика. Перед нами десантники, их еще называют «красными дьяволами». Они движутся против течения реки, чтобы соединиться со своими сослуживцами, идущими навстречу с верховий… А над нами, в небе, кружат вертолеты Королевского военно-воздушного флота. Они осматривают холмы по обе стороны долины… Одним словом, невозможно избавиться от ощущения, что последний час Чумных Псов настал. Если нам повезет, мы с вами станем непосредственными свидетелями расстрела… Вот к нам подходит один из десантников. Представьтесь, пожалуйста!
— Рядовой Лоyc, сэр.
— Как вам сегодняшняя операция?
— Ну, мы, типа того… на задании, вот, а когда, понимаете, ты на задании, ну, типа того, ты как бы его выполняешь, вот, понимаете? Это же вроде как приказ, поэтому мы, типа того…
— Да-да, конечно. А вот, предположим, вы сейчас засечете собак во-он там, под обрывчиком над рекой. Вы закричите «тэлли-хо»[100], вскинете ствол, прицелитесь и сразу выстрелите, так?
— Ну, нам, понимаете, вроде как надо сперва убедиться, что это как бы, типа, те самые собаки, а когда убедимся, надо как бы перво-наперво доложить старшему по званию, вы ж понимаете, а собаки — что собаки, я к тому, что они как бы…
— Вам известно, как выглядят разыскиваемые собаки?
— Ну да, типа того, мы знаем, что собаки как бы такие, ну, понимаете, я к тому, что собаки как бы…
— А вот на дороге показался роскошный лимузин! Полагаю, это едет не кто иной, как… Да, точно, я не ошибся, перед нами лично сам член кабинета министров, досточтимый Уильям Харботтл. Попытаем удачи — быть может, он скажет нам хоть несколько слов?.. Доброе утро, мистер Харботтл! Уильям Уильямсон, телеканал Би-би-си… Пожалуйста, расскажите нашим зрителям — что вы чувствуете в связи с нынешним мероприятием?
— Для начала скажу, что, естественно, очень переживаю за исход дела. Я придаю очень большое значение скорейшему обнаружению и отстрелу этих весьма опасных животных. Этим мы и собираемся сегодня заняться. Я надеюсь, мое политическое… то есть я хотел сказать, общественное спокойствие остро нуждается в…
— А вот и поезд двинулся в путь, пых-пых-пых! Что за зрелище! Прямо детская мечта во плоти, вы не находите? Спасибо большое, господин министр, что уделили нам время… Итак, дорогие телезрители, сами видите, какой заслон выставлен на пути четвероногих разбойников и убийц — десантники, вертолеты… муха не пролетит! Полагаем, к тому времени, когда эта передача выйдет в эфир, угроза Чумных Псов будет устранена радикально и безвозвратно. По крайней мере, мы все очень на это надеемся. Доброй охоты вам, «красные дьяволы»! С вами был Уильям Уильямсон. Передаю слово студии.
* * *
Все тряслось, колеса под полом глухо гремели, а откуда-то спереди доносилось громкое пыхтение пара. Этот пар пополам с угольным дымом относило назад и забрасывало в сдвижные двери маленького вагона. Глухой грохот колес временами сменялся гулким тарахтением, сквозь которое пробивалось журчание воды — это поезд преодолевал мостик над очередной речушкой, бурой от торфяной взвеси.
Рауф лежал на полу, напрягшись всем телом, и, положив голову на лапы, следил из-под скамейки за тем, как мимо стремительно проносятся стволы деревьев, а чуть поодаль мелькают домики заброшенного шахтерского поселка, мимо которого тянулась дорога. Надоеда, устроившись в уголке за спиной друга, свернулся на запыленном полу и спал, точно у себя в домашней корзинке. Нескончаемое движение вагона и летящие тени предметов, проносившихся в считаных футах от его носа, приводили Рауфа в необыкновенное волнение. Он едва сдерживался, чтобы не выскочить из-под сиденья и не броситься ловить удирающие растения, которые на миг возникали, желая подразнить его своим появлением, и тотчас уносились неизвестно куда. Вот длинное, унизанное каплями влаги, бурое перо папоротника прочертило по самому порогу вагона, дохнуло запахом болотной свежести — и исчезло с хлопком, оставив на крашеном дереве лишь мокрый потек. Рауф с лаем вскочил, и Надоеда проснулся.
— Надоеда! Где мы? Что происходит? Почему все сорвалось с места и мчится куда-то? А этот ветер? Р-рауф! Р-рауф!
— Ложись, старина. Не обращай внимания. Успокойся…
— Кто-то в нас ветки кидает! Р-р-рауф!..
— Мы с тобой нашли сточный желоб в полу. Тот, про который мышка говорила, ну, вспомнил? Только здесь мы и можем спрятаться, но надо себя тихо вести. Тут люди ходят. Они переступают прямо через тебя.
— Я-то тихо сижу, Надоеда! Но вот все остальное?!
— Это человек-пахнущий-табаком пол моет. Помнишь? Он просто мусор туда-сюда шваброй гоняет.
Поезд миновал Бекфут-Халт и стал с усилием одолевать небольшой подъем. Раздался и тотчас смолк голосок малиновки, долетевший из леса. Запахи болотного мирта и влажного мха, далекие голоса — люди что-то кричали друг дружке, звуки свистков по полям под Спот-Хаусом и на той стороне Эска.
— Это какая-то затея белых халатов! — прорычал Рауф. — Помнишь Зиггера? Они поставили его на какие-то ступеньки, которые все время съезжали назад! Он рассказывал, что ему пришлось бежать, пока от усталости не свалился…
— Ляг полежи, Рауф. Здесь нам ничто не грозит. Ну сам посуди, тебе ведь не больно? Они просто ломают и убирают все камни, деревья и скалы, которые они сделали, понимаешь?
— А та длинная коричневая цепочка людей в красных беретах, что шагает через поля и…
— Они ломают поля. Не надо, чтобы они тебя видели.
Поезд между тем сворачивал к маленькой станции Эскдейл-Грин. С мостика на него смотрели трое ребятишек, едва дотянувшихся подбородками до перил. Полированная медь так и горела на утреннем солнце. Грэм Уизерс посигналил и помахал детям рукой. Вдоль перрона поезд шел медленно. Ветром в вагон забросило мокрый бумажный пакет, и он шлепнул Рауфа прямо по носу. Большой пес мгновенно подхватил его и сжевал, но пакет оказался невкусным. Снаружи мелькнули белые ворота и старая коза, пасшаяся на длинной цепи.
— Люди в красных беретах пропали, — сообщил Рауф. — Что, по-твоему, должно появиться, когда все уберут?
— Тогда закипит черное молоко… Спи, Рауф, пока можно!
— Ты меня во все это втравил, Надоеда, а теперь требуешь, чтобы я спал?
Дрозд-белобровик песенку поет, в небе высоком стрекочет вертолет. Войско мокнет от росы, к морю едут наши псы. Вот коровы на полях, почему же мы в слезах? Хорошо прикиньте, братцы, — может, лучше посмеяться? Мчится черная машина, едет важный в ней мужчина. Это едет Грелка Билл, что собак приговорил. Бак железный, дым и пар, падал лист на тротуар…
— А знаешь, Надоеда, я так старался быть правильным псом! Я так хотел! Я все для них делал, что мне велели!.. Но вот эта железная вода…
— Это они не были правильными хозяевами, Рауф. И они не больно-то хотели, чтобы ты был хорошей собакой. Им было все равно, какой ты, хороший или плохой. Я даже не знаю, чего именно они хотели. Да они и сами, по-моему, не знали.
Поезд между тем добрался до станции Иртон-Роуд, что на речушке Майт, текущей из славного Майтердейла — наименее известной и самой тихой долины Озерного края. Майт несет воды ручьев пустоши Танг-Мур, Иллгилл-Хеда и осыпей Вастдейл-Скрис. Привет тебе, неунывающий Майт, привет и вам, Кейхо и Бауэр-Хаус, с вашими влажными полями, где среди зелени расхаживают черноголовые чайки! Вьющиеся бекасы, песочники с оранжевыми ногами, утесник, цветущий в зимнее утро… Луговые коньки, носящиеся туда и сюда — они сопровождают поезд, летят прямо перед локомотивом, только крылья свистят.
— Но скажи все-таки, Надоеда! Собаки должны людям доверять или не должны? Должны, правда?
— Это больше не имеет значения, старина.
— Да я знаю. Я просто так болтаю, чтобы не начать вновь прыгать и лаять на все, что несется мимо. Я, наверно, все же не был правильным псом. А жалко… Я так хотел…
— Для чего бы ни были придуманы собаки, но уж точно не для железной воды! Если не можешь жить по скверным правилам, надо найти свои собственные!
— Ну а мы? Какие иные правила мы нашли?
— Те, по которым лис жил, — сказал Надоеда.
— Только нам они не подошли, — вздохнул Рауф. — Жить по ним мы тоже не сумели.
— Я знаю. Правда состоит в том, что я свой дом потерял, а у тебя его и не было никогда. Но все это больше не имеет значения.
И вот слева поднялась щетинистая кабанья спина холма Манкастер-Фелл, его крутой западный склон навис над поездом, ледяной тенью покрывая пути. Вот мелькнул Мертуэйт, откуда до конца колеи оставалось всего три мили.
— Я помню бабочку… Она билась в оконное стекло, и один из белых халатов открыл окно, чтобы ее выпустить. А ведь это был тот самый, что водил меня топить в железной воде… Можешь ты это объяснить, Надоеда?
— А бабочка, улетев, отложила яйца, и они превратились в гусениц, которых ты съел… Помнишь?
Уплыли назад Хукер-Крэг и Чепел-Хилл, и показалась водяная мельница Торнфлэтт. Ее смоленое колесо вертится, брызгая и сверкая, среди пышных папоротников, лишайников и ярко-зеленых печеночников. О ком ты нам поешь, колесо? Неужели о бедном мистере Эфраиме? Видишь ли ты, колесо, как недоуменно выглядывает из-под скамьи наш друг Рауф, несущийся мимо в вагоне маленького поезда?
А за ним, на холме, расположились несколько кроликов. Тех, чьи глаза еще не выел спрей для волос. Они сидят столбиками, глядя на поезд, потом быстро прячутся в норы, только и мелькают рыжеватые пятнышки на загривках. Летом кролики к поездам привыкают, но эти, должно быть, родились уже после окончания летнего сезона и никогда не видели ни цветных флажков, ни бумажных пакетов. Вот мелькнули белые крылья, темная головка, красновато-сизая грудка — это взлетел и тотчас спрятался в кустах самец-зяблик. Вот показалась на бузинной ветке сорока… Чумные псы ехали к морю, и впереди уже показались желтоватые разводы пены, оставленной приливом. Читатель, сумели бы вы или я исчезнуть в Эскдейле и объявиться в Рэйвенглассе, притом что две сотни солдат переворачивали каждый камень, разыскивая нас? Я, к примеру, точно не сумел бы, так что наши герои заслуживают похвалы. Они, конечно, обречены проиграть, но проигрывают с честью!
— Рауф, ты чуешь? Солью пахнет!
— Я слышу, как перекликаются чайки. Слушай, до чего быстро люди все переделали! Даже холмы!
Поезд теперь катился вдоль широкой дельты реки. Снаружи мелькали острокрылые черно-белые птицы, за окраску получившие название кулик-сорока. Они тревожно кричали, и с мелководья, неторопливо хлопая крыльями, снялась старая цапля. А в облаках… что это, неужели там Кифф? И лис с ним?.. Нет, прошу прощения, должно быть, спрей для волос в глаза угодил… И все равно — давайте же поприветствуем наших героев! Мы ушли и не вернемся, мы на поезде несемся, в дырку стока мы ползем и под дождиком умрем…
Ну, во всяком случае дождя пока еще не было.
— Смотри, Надоеда! Там дома! Самые настоящие, какими они и должны быть!
Отдуваясь облаками пара, локомотив «Река Ирт» медленно подошел к конечной станции Тарахтелки, где располагалось депо. Надоеда навострил уши и очень осторожно выглянул из вагона. Чайки и вправду кричали. А где-то еще дальше разбивались о берег волны. Местность кругом выглядела открытой, плоской и каменистой, и надо всем царствовал запах соли. А еще пахло песком, травой, домами, дымом… и, конечно, помойками.
— Они вернули на место дома, Рауф! Я знал, что рано или поздно они это сделают!
— Ну хоть деревья и все остальное перестали мимо лететь, — проворчал большой пес. — Их, должно быть, все сдуло!
— Да, да… Смотри — вот стена, через которую мы с тобой прыгали! Вон она, я узнал ее! Ее зачем-то оставили…
— И что нам теперь делать?
— Посидим тут, подождем, пока все успокоится. А потом убежим и спрячемся между домами.
— Как думаешь, можно это считать переменой к лучшему?
— Не знаю, Рауф. Но на перемену к худшему пока что-то не похоже!
— Мне бы твою уверенность, Надоеда.
* * *
Письмо было написано карандашом, причем явно очень неверной, тряской рукой, и Дигби Драйверу пришлось подойти к окошку, где было светлей.
«21-е ноября
Барроу-ин-Фернесс
Дорогой мистер Драйвер,
Я не знаю Вашего адреса в Озерном крае, но все-таки очень надеюсь, что это письмо Вас найдет. Мне очень нужна информация по одному делу. Оно крайне для меня важно (пусть только для меня одного), и я просто не знаю, к кому еще обратиться.
Я сейчас нахожусь в больнице, где постепенно оправляюсь — увы, куда медленнее, чем мне бы хотелось, — от последствий тяжкого дорожного происшествия. Я получил довольно серьезные травмы, за последние несколько недель мне сделали три операции, и, боюсь, все это время я очень мало читал, совсем перестав следить за новостями. Так и получилось, что только сегодня я увидел в „Лондонском ораторе“ Вашу статью о собаках, сбежавших некоторое время назад из вивария научного центра в Лоусон-парке под Конистоном. К статье прилагалось несколько фотографий, сделанных, как Вы знаете, водителем, чью машину эти собаки ограбили где-то у Данмейл-Райза.
Меня побудило написать Вам то обстоятельство, что, судя по снимкам, одно из беглых животных является — по крайней мере, раньше являлось — моей собственной собакой. Отметины, четко видимые на одной из фотографий, сомнений не оставляют. Хочу пояснить, что являюсь холостяком и живу один, так что Вы понимаете, насколько я был привязан к этому псу. Около трех лет назад я купил его маленьким щенком и сам выдрессировал. После того как я попал в больницу, моя сестра сообщила мне, что пес сбежал у нее из дома и разыскать его так и не удалось. Это меня, конечно, крайне опечалило, но я не удивился, ведь мой питомец знал только одного хозяина и только один дом.
Надеюсь, Вы не откажете мне в помощи и снабдите информацией по этому делу, которое, как Вы теперь понимаете, имеет для меня очень большое личное значение. Если бы Вы, мистер Драйвер, нашли время посетить меня в больнице, хотя бы ненадолго, я был бы Вам необычайно признателен. Скажите, есть ли хоть какая-то возможность разыскать собаку и вернуть ее мне?
Физически я пока еще далеко не в лучшей форме, и даже составление этого письма потребовало немалых усилий. Очень надеюсь, что Вы, по крайней мере, сможете его разобрать.
Искренне Ваш, Алан Вуд».
— Вот те раз! — воскликнул Дигби Драйвер. — Однако хотел бы я знать, что теперь со всем этим делать? — Он вытащил ключи от машины и крутанул их на указательном пальце. Они почти сразу слетели и шлепнулись на линолеум по другую сторону маленького вестибюля. Журналист поднял их и вдруг обратился к своему отражению в еще совершенно темном окне.
— Ах она тварь, — процедил он опять-таки вслух. — А мне-то наплела… Начну-ка я с того, что съезжу к ней!
Он поднял воротник даффл-коута, всунул в петлицы две пуговки-палочки и натянул перчатки.
— Думай! Думай о главном! Хороший журналист не пропускает ни единого события, он все мотает на ус… Да, но что я могу с этим сделать-то?..
От избытка чувств он даже притопнул ногой по полу, и на первом этаже снова отозвалась собака.
— Ложись, Милашка, — долетел успокаивающий женский голос. — Дядя топ-топ, а мы тяв-тяв! Ложись, моя хорошая девочка…
— Вот оно! — заорал Дигби Драйвер, преисполнившись вдохновения и восторга. — Миленькие собачки! Да вот же оно, черт!.. Если мне хоть чуть повезет, я такое им выдам, что они и Харботтла уроют, и вообще всех! Чего не сделаешь ради британской читающей публики!..
И он пулей вылетел наружу, где занимался зимний рассвет. Еще две минуты — и шины зеленого «Толедо» уже с визгом наматывали первые мили по дороге, что вела в Далтон-ин-Фернесс…
* * *
Рэйвенгласс, расположенный на побережье к юго-востоку от холма Манкастер-Фелл, был местечком, где имелась железнорожная станция, почта, две-три сотни жителей и единственная улица, тянувшаяся на две сотни ярдов. Еще в восемнадцатом веке было замечено, что здесь любят гнездиться чайки, а также цапли и прочие морские птицы, привлекаемые сюда обилием корма на мелководье. И едва ли какой-либо чужак мог рассчитывать на то, что долго останется тут незамеченным — особенно ранним зимним утром, и тем более если его фото напечатано в газетах, а его самого разыскивают на территории трех графств.
Не исключено, что первым из местных жителей Надоеду, радостно плясавшего возле самого настоящего фонарного столба, обнаружил Гарольд Тонг, хозяин гостиницы «Герб Пеннингтонов». А возможно, его помощник, выглянувший на продуваемую ветром и оглашаемую криками чаек улицу, заметил косматую тень Рауфа, задравшего лапу у белой стены, за которой находилась изгородь из фуксий. Не исключено также, что миссис Мерлин, почтальонша, выколачивая о край мусорного бака корзину для бумаг, увидела черно-белую искалеченную голову фокстерьера, который растерянно глядел на каменистый, покрытый водорослями берег. Так или иначе, прежде чем отлив обнажил песчаное дно дельты, селение было до смерти перепугано. Это казалось невероятным, но средь бела дня по его улицам бродили те самые Чумные Псы! Запирайте ворота, закрывайте лавки, прячьте по домам своих питомцев! Беритесь за палки и телефоны! Этих тварей необходимо проучить. Тем, кто нам угрожает, пощады не будет.
* * *
Стоило Энни Моссити приоткрыть входную дверь, как Дигби Драйвер поставил на порог ногу, а выражение лица у него было такое, что женщина невольно попятилась.
— Мистер Драйвер, что… как… вы так рано приехали… я…
Репортер протиснулся мимо хозяйки дома, захлопнул дверь и навис над Энни в тесной прихожей.
— Мистер Драйвер, что означает это вторжение? Я не могу с вами сейчас говорить. Я как раз собираюсь в…
Дигби Драйвер молча вытащил письмо и поднес к ее носу. На какое-то мгновение женщина перестала дышать, а глаза у нее полезли из орбит. Однако самообладание быстро к ней вернулось, и она потянулась к щеколде.
— Мистер Драйвер, прошу вас немедленно покинуть мой дом!
Вместо этого журналист положил руки ей на плечи и негромко проговорил:
— Можешь орать, можешь визжать, пока крыша не рухнет, ты, жестокая, бессердечная сука!.. А теперь уясни вот что. Ты, похоже, привыкла напропалую врать другим людям и задуривать им головы, но со мной это не пройдет, ясно тебе? Короче, времени у меня не так много, и учти — я не джентльмен, так что лучше не зли меня, я и так уже злее некуда! Вздумаешь тут устроить обморок или истерику — пожалеешь. Так вот, слушай внимательно. Твой брат знает, что это его пес и что он пока жив. Ты ведь не сказала ему, что продала собаку на опыты? Ты сказала ему, что она сбежала. Почему ты не сказала мне, что твой брат жив? Соображай быстрее, корова! Отвечай правду, не то я тебе прямо здесь и сейчас шею сверну, бог свидетель! Говорю тебе, я здорово зол, могу и контроль над собой потерять!
— Мистер Драйвер, не смейте меня трогать! Вам придется пожалеть…
Он чуть отступил.
— Что, боишься меня?
Она кивнула, тараща глаза.
— Вот и хорошо, — сказал репортер. — А теперь все зависит от тебя. Рассказывай правду, и я сразу уйду. Только смотри, больше не врать, иначе я на всю страну тебя так ославлю и таким дерьмом оболью, что до гроба не расхлебаешь!
Когда сталкиваются лбами два жулика, сцена редко выходит нравоучительной. Миссис Мосс всхлипнула и осела на стул возле двери, а мистер Драйвер нависал над ней, точно Хитклифф, надумавший прорабатывать Изабеллу Линтон[101].
— Я… я всегда… я всегда ненавидела эту собаку! — выдавила женщина. — Я так надеялась, что мой брат наконец женится! А он еще и подучивал пса, чтобы тот дразнил меня! Я знаю, что Алан это делал! У него в доме всегда царил такой беспорядок… грязь по всему полу… а ему было все равно! И тот несчастный случай произошел из-за собаки… люди все видели! Мне рассказали! Пес выскочил на перекресток, и брат побежал за ним. Я ненавидела этого пса! И что, после этого я должна была еще и заботиться о нем? Я-а-а…
— Подбери сопли, — сказал репортер. — Дальше!
— Вот я и продала его ученым. Они обещали, что я больше никогда его не увижу! Они говорили, что живым он за порог станции уже не выйдет.
— Значит, ты сама туда его отвезла? Взяла деньги и на себя их потратила, так? Дальше!
— Когда вы ко мне приехали, я сразу поняла, что, если скажу вам, что… что мой брат выжил… вы отправитесь к нему, и он узнает от вас, что произошло. Потом я увидела, что вы считаете его мертвым, ну, я возражать и не стала… А по-вашему, как я должна была поступить? Уйдите, мистер Драйвер, я вас боюсь…
— И правильно делаешь, свинья двуногая. Все, ухожу, надоел мне этот гадючник. Да, кстати, можешь радоваться, я отсюда еду прямо к твоему брату в больницу. И не стоит меня провожать, спасибо. — Оставив ее заливаться слезами на стуле в прихожей, Дигби Драйвер захлопнул входную дверь и быстро зашагал по дорожке к воротам. Его сопровождало очень странное ощущение. Некоторая толика негодования, которое он чувствовал, была обращена на него самого.
* * *
— Но это попросту невозможно, — произнес майор Одри. — Рэйвенгласс?.. Нет, тут точно какая-то ошибка! Там, должно быть, видели других собак. У страха глаза велики, знаете ли.
— А как насчет того, чтобы предложить одной из вертушек смотаться туда, сэр? — предложил полковой старшина. — У пилота это три минуты займет, и он все как есть вам доложит. И выдвинемся без задержки, если вдруг что. Если в Рэйвенглассе действительно наши собаки, бежать им оттуда все равно некуда. А мы поспеем туда не позже одиннадцати тридцати.
— Дельная мысль, — сказал Одри и поставил недопитую чашку на стол. — Мистер Гиббз, сколько до Рэйвенгласса по шоссе?
Старшина справился по карте.
— Около десяти миль, сэр.
— Значит, после погрузки в машины на дорогу потребуется минут двадцать пять. Сержант Локьер, пожалуйста, вызовите капитан-лейтенанта Эванса! Я хотел бы сам с ним переговорить.
* * *
— Это была одна из тех мух, что вылетают из моей головы, Рауф.
— Ну и муха! Я со страху чуть не обделался! Я уж думал, она свалится прямо сюда и нас обоих прихлопнет! Один рев чего стоит…
— Нам теперь негде прятаться, Рауф. И бежать некуда. Что делать будем?
— Надоеда, муха возвращается! Бежим скорее, бежим!
Жуткий вихрь распластал по земле кусты, гулкое «так-так-так» лопастей похоронило все прочие звуки. Чутье, зрение, слух — все исчезло, смытое страхом, захлестнутое им, как зеленая трава и ветки разливом бурного ручья. Надоеда и Рауф со всех ног удирали по разъезжавшейся гальке — туда, где раскинулись мокрые пески и в широких лужах плавали бурые водоросли, оставленные отливом.
— Сюда, Надоеда, скорей!
— Нет, не туда! За мной, Рауф!
— Нет! Нет! — Кишечник черного пса все-таки опорожнился от ужаса. — Куда угодно, только подальше от людей! Смотри, вон они! Они наблюдают за нами! Я не хочу обратно в бак с железной водой! Я ни под каким видом туда не пойду!..
Во время прилива между берегом Рэйвенгласса и полуостровом Дригг плещется добрая четверть мили воды. Однако в пору отлива Ирт и Майт текут в узкой промоине посреди песков, и можно перебраться на ту сторону, почти не замочив ног. Когда вертолет развернулся и повис в сотне ярдов от беглецов, Рауф, вместе с мчавшимся по пятам Надоедой, подбежал к речному руслу, бросился вниз, оттолкнулся от дна, потерял опору, начал барахтаться, вскинул голову, снова нащупал дно, зацепился за берег, подтянулся и выскочил на сушу.
Кое-как отряхнувшись, он начал оглядываться. В нескольких ярдах валялось мокрое тельце мертвой чайки, видимо, оставленное отступившей водой. У самого Рауфа кровоточила задняя лапа — он даже не помнил, где поранил ее. Надоеду снесло течением, но он прибился к большому камню и уже выбирался на берег. Вертолет висел на одном месте. А впереди одна за другой высились отглаженные ветром дюны, и на фоне неба раскачивался песчаный тростник.
— Вон там нет людей, Надоеда! Бежим туда!
И они снова помчались. Между пальцами забивался холодный мокрый песок, ветер сдувал с дюн крупинки и бросал их в глаза и ноздри. Где-то впереди разбивался о берег прибой и хрипло кричали чайки.
— Рауф! Смотри!
Рауф резко остановился. Жесткая шерсть на его хребте начала подниматься дыбом.
— Это море, Рауф, — сказал Надоеда. — Лис рассказывал мне о нем в тот день, когда я вышел из своей головы. Я вспомнил, что он говорил. «Соль и водоросли. И жуткая уйма воды». А я не мог в толк взять, что это за место такое, где сплошная вода. Смотри, она все время движется…
— Движется, но не живая, — зарычал Рауф. — Это один из их проклятых баков! Они весь мир в один сплошной бак превратили! Сказал бы мне кто, я бы не поверил!
— А песок все равно приятный и теплый, — сказал Надоеда, укладываясь возле подножия дюны. — И ветер не задувает. И людей нет.
Он свернулся калачиком, и песня волн стала причудливо отдаваться в глубоком рубце вдоль черепа.
Всю горечь вылакав до дна,
Ты завершил свои скитанья.
Как свиток, пенится волна
И шепчет что-то на прощанье.
Приляг, бродяга, отдыхай
Над этой бездной голубою…
«Хозяин, где ты?» — не вздыхай.
Мы сон пошлем, где он — с тобою.
— Вот бы… вот бы еще хоть раз увидеть хозяина, — пробормотал Надоеда. — Мы с ним всегда так счастливо жили… Та бедная сука — я попытался бы помочь ей, но я был слишком напуган… Что теперь будет с ними со всеми? С сукой, с грузовиком, с мышкой… и вообще… Как они справятся без меня? Боюсь, они просто исчезнут… Но сейчас мне все равно нужно поспать, я так устал! Старина Рауф… вот бы наконец вспомнить… вспомнить, что сказал лис…
Большой пес тоже свернулся на песке и спал, как может спать только собака, не смыкавшая глаз две ночи и один день. Еще длился отлив, и вода утекала прочь, журча все тише.
Вертолет оставался на прежнем месте. Он висел над Рэйвенглассом. Оттуда собак было отлично видно в бинокль, и пилот не видел смысла гонять их с места на место, пока подтягиваются солдаты. Машины между тем уже прибыли и разгружались на площадке у гостиницы «Герб Пеннингтонов».
Майор Одри успел рассмотреть собак и даже задумался, не стоит ли подобраться к ним самолично с винтовкой в руках. Однако Чумные Псы уже показали недюжинную способность ускользать и скрываться самым неожиданным образом, и, хорошенько все взвесив, майор решил выслать в ту сторону рассредоточенный цепью взвод. Иначе собаки, чего доброго, опять прошмыгнут мимо и устремятся на север, в сторону Дригга.
Солдаты седьмого взвода, которым предстояло опять мочить ноги, ругаясь, прохрустели галькой, выбрались на песок и двинулись к дюнам. Одри и взводный командир изготовились для стрельбы.
* * *
Час был слишком ранний, посетителей к больным еще не пускали. Дигби Драйвера, ворвавшегося в вестибюль, адресовали к табличке, где были указаны приемные часы. Однако бывалого репортера трудно было провести на подобной мякине. Он напористо повел речь о важнейшем и безотлагательном деле, предъявил свое журналистское удостоверение и предложил, если нужно, позвонить лично самому сэру Айвору Стоуну. Дежурная медсестра, уроженка Вест-Индии, читательница «Оратора», узнала известного репортера, и его нагловатый натиск совершенно очаровал ее. Кроме того, в больнице давно привыкли по субботам делать некоторые послабления в режиме посещений, да и медсестрам было жаль такого милого, терпеливого, обходительного мистера Вуда — действительно, человек так жестоко пострадал, а к нему приходило так мало народу! Как вскоре выяснил Дигби Драйвер, мистер Вуд в данный момент лежал в послеоперационной палате, очень небольшой, всего на две койки, причем вторая пустовала — ее прежний обитатель выписался накануне. Одним словом, журналист погасил сигарету и зашагал, вдыхая характерные больничные запахи, длинными коридорами, потом поднялся на лифте и вышел из него как раз напротив нужной двери.
Мистер Вуд, уже переставший ждать ответа на свое письмо, очень обрадовался Дигби Драйверу, так неожиданно возникшему прямо у его постели. Выглядел он, правда, скверно. Он объяснил, что его еще донимает серьезная боль в левой ноге, сломанной сразу в двух местах.
— Врачи говорят, я никогда больше не буду таким ходоком, как раньше, — рассказал он журналисту. — То есть нет, как-то передвигаться я, конечно, смогу. И даже машину водить буду. И на работу вернусь, без этого, вы же понимаете, мне никак… Мистер Драйвер, спасибо вам за доброту и за это посещение, но я все же думаю, что вы проделали такой путь не для того только, чтобы справиться о моем состоянии? Вы можете мне что-нибудь рассказать о собаке на фотографии? Это в самом деле мой песик?
— Это не я вам, а вы мне сказать должны, — ответил Дигби Драйвер. — Вот оригиналы снимков.
И он выложил их на простыню, так, чтобы мистер Вуд смог хорошо их рассмотреть.
— Ну конечно же, это мой Надоеда! — тотчас воскликнул больной. — Никакого сомнения! — И он поднял на репортера полные слез глаза. — Боже правый, что они там с ним сделали? Как он вообще умудрился им в руки попасть?.. Смотреть больно… Мистер Драйвер, пожалуйста, скажите сразу — где Надоеда? Его убили или как?
— Понимаете, — ответил журналист, — мне очень жаль, но велика вероятность, что его действительно уже застрелили. Вчера поздно ночью собак заметили в Эскдейле, и в настоящий момент военные прочесывают долину. У них приказ — немедленно открывать огонь на поражение. Меня они, естественно, и не подумают слушать, но, если врачи согласятся вас отсюда выпустить, я бы сам отвез вас в Эскдейл и помог чем только смогу!
— На самом деле, — сказал мистер Вуд, — если я решу уйти из больницы, по закону они не имеют права препятствовать. Мистер Драйвер, вы очень добры, но не слишком ли вас все это обременит? Я ведь без посторонней помощи даже ходить не могу. Боль ни при чем, я ее вытерплю, но я очень быстро устаю.
— Посторонняя помощь — это я, мистер Вуд.
— И вы правда думаете, что есть еще шанс спасти Надоеду?
— Я думаю, что грех не воспользоваться самомалейшей возможностью что-то исправить, хотя, черт возьми, очень плохо представляю себе, как это может выглядеть на деле. Еще я очень боюсь, что мы уже опоздали. Повторюсь: я готов помочь вам выйти отсюда и со всей мыслимой скоростью отвезу вас к месту событий. Чего скрывать, мистер Вуд, я же репортер, а тут такая история! Но в данном случае я и правда хочу помочь, я полностью на вашей стороне. От чистого сердца это говорю! Ну же, где ваша одежда? Вон в том шкафу? Держите! Вот сядем в машину, и я вам все подробности расскажу…
Похищение мистера Вуда из больницы оказалось задачей почти непосильной даже для Дигби Драйвера. Пожалуй, кроме него очень мало кто справился бы. Сущий подвиг Геракла! Дважды у него едва не доходило до рукопашной с врачами. Персонал обрывал телефоны, запрашивая мнение медицинских светил, но Дигби Драйвер шел напролом, ни на что не обращая внимания. Когда прибежал дежурный хирург, довольно приятный на вид молодой человек, репортер предложил ему на выбор: вызвать полицию, засудить «Лондонский оратор» или прыгнуть в Уэстуотер. Решительно настроенный привратник в вестибюле (между прочим, кавалер «Африканской звезды»[102] со специальной наградной планкой за службу в Восьмой армии) был послан весьма далеко и надолго: Дигби Драйвер клятвенно заверил его, что, вздумай он хоть пальцем тронуть самого журналиста или его спутника, «Лондонский оратор» размотает ему кишки и вывесит их на просушку.
Когда они с мистером Вудом наконец достигли дверей, все сопротивление внезапно прекратилось. Под недоумевающими взглядами редких в этот час посетителей Дигби Драйвер и тяжело хромавший, почти повисший на нем мистер Вуд выбрались наружу под дружный хор самых внушительных предупреждений. После чего внутри больницы было торжественно умыто множество рук, как белых, так и черных, а зеленый «Триумф Толедо» понесся в Эскдейл по шоссе, что ведет через Бротон и Ульфу.
* * *
Ветер, отошедший к востоку, доставил недреманному обонянию крепко спавшего Рауфа запахи ружейного масла, кожи и мокрого обмундирования. Еще мгновение, и шевельнувшиеся уши пса вобрали человеческие голоса. Он в ужасе открыл глаза и увидел, как цепочка силуэтов цвета хаки пересекает пески.
— Надоеда! Там люди в красных шапках! Они сюда идут!..
— Отстань, Рауф, дай подремать…
— Ну да, и проснуться у белых халатов на стеклянном столе! Вставай, говорю, бежать надо!
— Я знаю, что они за нами гонятся, — пробормотал фокстерьер. — Они собираются убить нас, да. Не помню только, за что…
— А ты вспомни, что нам говорила та овчарка! Она говорила, ее человек думал, будто у нас чума или что-то в этом роде. Вот бы она у меня и вправду была! С каким удовольствием я их перекусал бы, сколько успею!
Он все-таки растолкал Надоеду, и они побежали через плавные горбы дюн. Вниз, вверх, через песчаный тростник и утесник, через высохшие плети вьюнка и шуршащие мертвые камыши. Вперед по извилистым распадкам, часто поворачивавшим обратно… В поле зрения то и дело появлялись солдаты — неумолимо приближавшиеся. Собаки прыгали по рыхлому, податливому песку, переваливали через гребни и скатывались вниз, чтобы наконец снова оказаться у моря.
Сырой песок, длинные полосы водорослей, блестящие камни, лужи, разводья… И там, дальше, впереди — с шумом разбивавшиеся волны.
— Надоеда! Я не полезу в водяной бак! Ни за что не полезу!
Рауф пробежал несколько шагов по катившейся пене и выскочил обратно. Жалкое это было зрелище — громадный, могучий, косматый пес, трясшийся и скуливший, точно побитый щенок.
— Надоеда, что там, за этой водой? Что там, скажи?..
— Там остров, — проговорил фокстерьер. — А ты разве не знал? Там лежит чудесный остров, владения звездного пса. На нем живет много собак. У них теплые просторные дома, и повсюду — уйма косточек и вкусного мяса. А еще они соревнуются между собой в погоне за кошками. И люди туда не допускаются, Рауф. Только те, кого собаки любят и хотели бы видеть рядом с собой.
— А не врешь, Надоеда? Где он, этот остров? Он настоящий? И как он называется?
Фокс едва заметно призадумался.
— Собачий, — сказал он затем. — Собачий остров.
— Почему я его не вижу? Вот остров Мэн, насколько я знаю, там действительно есть. И это значит — Остров Человека! Там, должно быть, кишмя кишат люди…
— Нет, Рауф. Там лежит Собачий остров. Надо чуть-чуть проплыть, и он покажется на горизонте. И мы сможем достигнуть его. Сможем, Рауф!
На гребнях дюн появились солдаты. Сперва один, потом другой, потом еще и еще, пока наконец к берегу не вышла вся облавная цепь в красных беретах и коричневом обмундировании. Они указывали руками и что-то кричали друг дружке. Потом в камень совсем рядом с Рауфом ударила пуля и, срикошетив, с визгом отскочила в воду.
Рауф повернулся на месте и вскинул голову.
— Это не мы! — пролаял он солдатам. — Это не мы больны чумой!
И, внезапно решившись, он бросился в волны. Вторая пуля, выпущенная с дюн, ткнулась в песок. Рауф вскоре догнал Надоеду, и оба пса решительно поплыли в сторону открытого моря.
* * *
— В Рэйвенгласс?! — не поверил своим ушам Дигби Драйвер. — А вы ничего не путаете? Да как они могли добраться туда — с прошлой-то ночи?.. Тут же по прямой и то не меньше восьми миль!
— Мне это командир десантников сказал, сэр. Я так понял, что один из вертолетов засек собак на берегу моря. По крайней мере, солдаты уехали в ту сторону, а за ними и все газетчики. И даже министр в своем лимузине… Все там!
— Господи боже! — сказал Дигби Драйвер мистеру Вуду, который, совсем обессилев, полулежал на заднем сиденье и только кусал губу, когда при очередном толчке автомобиля его ногу пронзала раскаленная боль. — Это просто невероятно! Вы как, держитесь? Можете дальше ехать?
— Могу, мистер Драйвер. Если Надоеда действительно там, я все выдержу. Право же, вы так добры…
— Да ну к черту, — сказал Дигби Драйвер, закладывая такой вираж, что мистер Вуд едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. — Я теперь такой же любитель бедненьких собачек, как какая-нибудь пожилая домохозяйка из Килбурна… Вперед! Галоп три креста! Йоррокс и я…
— Йорис[103], — тихо поправил мистер Вуд.
— Какая разница, — пробормотал репортер.
* * *
— Береги силы, Надоеда, не то скоро выдохнешься! Просто держись на воде, всего-то делов.
— Я пытаюсь, — пропыхтел фокстерьер. — У меня просто не получается. Как вышло, что мы уже так далеко отплыли?..
— Тут течение, — объяснил Рауф. — Оно несет нас вдоль берега и увлекает прочь. Далеко еще до острова, Надоеда?
— Еще чуть-чуть, старина.
— Хватайся за мой хвост, дружище! Я-то, пока в баке барахтался, на воде держаться здорово наловчился.
— Все так качается, — пожаловался терьер. — То вверх, то вниз!
— Ты просто знай держись. Мы должны добраться до Собачьего острова!
Они загребали лапами, поднимая брызги и то и дело глотая соленую воду. Волны раскачивали их, пенные гребни захлестывали глаза. Вода была отчаянно холодной, чайки зло и пронзительно кричали прямо над головами.
А впереди было пусто. Там, в морской дали, по-прежнему ничего нельзя было разглядеть.
— Рауф! Я тебе должен что-то очень важное рассказать… Про лиса… Только, знаешь, все из головы вылетело, она же дырявая…
— Ничего, Надоеда. Ну забыл и забыл! Ты, главное, держись давай!
* * *
— Проклятье! — Дигби Драйвер резко затормозил. — Куда-то мы не туда выехали! Надо было мне меньше на газ давить, а в карту смотреть почаще… Что-то это мало похоже на дорогу в Рэйвенгласс! Есть какие-нибудь идеи насчет того, куда нас занесло?
— Боюсь, что нет, — отозвался с заднего сиденья мистер Вуд. — Честно говоря, последние несколько минут я по сторонам почти не смотрел… Извините, сейчас соберусь с мыслями.
Репортер пристально разглядывал карту.
— Кажется, мы только что Дригг проскочили, — начал он рассуждать. — Ага, вот и железная дорога, мы под мостом проезжали… Точно, сейчас развернусь… Ага! Смотрите-ка, «Вольво» остановился, и какой-то парень вылезает! Сейчас спросим его.
Машина лихо приседала и раскачивалась на ухабах, мистер Вуд как мог поддерживал загипсованную ногу, стараясь не застонать. Только пот катился по бледному худому лицу.
— Простите, сэр, мы тут солдатиков ищем, — прокричал в открытое окно Дигби Драйвер. — Не подскажете? Десантников! Не видели поблизости? А дорогу на Рэйвенгласс не подскажете?
К машине подошел крепкий, симпатичный мужчина в анораке и резиновых сапогах. В нем безошибочно угадывалась военная выправка.
— Солдатиков ищете, стало быть? Так вы, джентльмены, как раз куда надо и выехали. Правда, по мне, тут все идет скорее как не надо… Знаете, я только сейчас вернулся из Госфорта, а они, гляжу, так и носятся туда-сюда по моему природному заповеднику! Ровно там, куда вообще проход запрещен! И хоть бы предупредил кто, о запросе надлежащего разрешения я уже и вовсе молчу… Да еще и вертолет над головой тарахтит, всех птиц распугал на мили кругом! Сейчас вот как позвоню в военное министерство, пусть по всей форме ответ дают, кто разрешил и какого хрена они…
— Я вообще-то мог бы вас поддержать, — сказал Дигби Драйвер. — Знаете, я ведь репортер из газеты. Поэтому за солдатами и гоняюсь. А солдаты — за так называемыми Чумными Псами, может, слышали? Кстати, хотелось бы знать, вы-то каким боком связаны с этой историей?
— Моя фамилия Роуз, майор Роуз. Я хранитель природного заповедника Дригг. Он занимает весь полуостров — мили две сплошных дюн… Так какого хрена солдаты тут делают, может, скажете, господин репортер? Хорошо хоть сейчас не сезон, туристов раз-два и обчелся, но все равно!.. Жена вот говорит, она даже пару выстрелов слышала! Прикиньте, они там стреляют!
Мистер Вуд не сдержался и застонал от отчаяния и боли.
Дигби Драйвер как можно более кратко обрисовал сложившуюся ситуацию. Майор Роуз слушал его с явным сочувствием и вниманием.
— Что ж, — сказал он затем, — может оказаться и так, что мы не совсем опоздали и еще можно что-нибудь предпринять! Начнем с того, что в моем заповеднике по закону строжайше запрещено пользоваться огнестрельным оружием, и я этим стрелкам головы поотрываю, несмотря на чины! Давайте я вас провожу туда, куда можно добраться на машине. Боюсь, проезжая дорога тянется только до Дригг-Пойнта, а это довольно далеко в стороне… Ну ничего, что-нибудь да придумаем! Можно к вам сесть, мистер Драйвер? Вот и ладушки. Как вы там, мистер Вуд? Держитесь? Я смотрю, мужества вам не занимать… Это вы, значит, в таком-то виде из больницы удрали?.. Господь правду видит — Он, верно, вас и вывел прямо сюда!
Едва выехав на полуостров, они заметили два красных берета, мелькавшие над гребнями дюн. Было видно, как военные то и дело останавливаются, подносят к глазам бинокли и указывают вдаль. Майор Роуз выбрался из машины и быстро пошел навстречу десантникам. Дигби Драйвер помог подняться мистеру Вуду, подставил ему плечо, и тот, хромая, кое-как заковылял следом. Им понадобилось несколько мучительных минут, чтобы присоединиться к солдатам. К тому времени, когда они наконец собрались все вместе, майор Роуз уже успел немного выпустить пар.
— Мистер Драйвер, — сказал он, — познакомьтесь, это майор Одри. Он говорит, что его поставили командовать этой собачьей операцией. Представьте, мы с ним, оказывается, однополчане, только потом он перевелся и стал с парашютом прыгать из самолетов. Мистер Вуд! Он говорит, вашего песика пока что не застрелили! Только, боюсь, обоим бедолагам все равно кранты…
— А что такое случилось? — ахнул мистер Вуд. — Где они?
— Они во-он там, — мрачно проговорил Джон Одри и, указывая рукой, передал свой бинокль. — Правда, их уже почти не видать. Их здорово отнесло, да тут еще порядочное течение вдоль берега…
— Они могут выплыть на берег у Барн-Скара, — сказал майор Роуз. — Там довольно длинная песчаная банка. Отсюда до нее около мили с четвертью прямо на север. Да и прилив вот-вот повернет… Если только они продержатся, — добавил он, поразмыслив. — Надеюсь, ваши ребята не будут больше стрелять? Кстати, где они?
— Я оставил их на мысу, — ответил майор Одри. — Мы с мистером Гиббзом поднялись сюда, чтобы не терять собак из виду. Чтобы вы знали, стрелять разрешено только офицерам, а мы этого делать теперь, конечно, не будем. Так что на этот счет можете не беспокоиться.
Крепкие руки осторожно помогли мистеру Вуду сесть на песок, и он стал молча осматривать в бинокль водный простор. Там, правда, больше ничего не было видно. Только пенные гребни и серое ноябрьское небо.
* * *
— Я… больше… не могу… Рауф… прости…
— Держись за меня зубами, Надоеда! За хвост! Кусай, говорю!
— Хо… холодно…
— Остров, Надоеда! Собачий остров! Мы обязаны добраться туда! Мы доплывем!
— Холодно, Рауф… Я так устал…
Надоеда уже почти не чувствовал собственных лап. Холод, холод со всех сторон. Он смертельно устал, ему так хотелось перестать двигаться, перестать захватывать на один глоток воздуха два глотка ледяной пены. Вода качала его вверх-вниз, хлестала по морде, заливала ноздри. И это был не дурной сон, от которого можно проснуться, это была явь. Самая настоящая. И в ней им предстояло погибнуть…
— Надоеда… Слышишь, Надоеда? Мне очень жаль, что с лисом так получилось. Это все я виноват.
— A-а, вот оно! Лис… велел передать тебе… сущая бритва…
— Что?
— С овцами… сущая бритва…
Холод. Вода горькая. Она захлестывает, и уже не выбраться на поверхность. А внизу так темно…
* * *
Сэр Питер Скотт, всем известный как отличный моряк, до зимних плаваний вообще-то был не слишком охоч. У него в Слимбридже и без того было дел невпроворот, не говоря уже о его страсти к живописи и об обширной — по всему миру — переписке с активистами охраны дикой природы. Однако в эти дни так совпало, что сэра Питера посетил добрый друг, прилетевший аж из Новой Зеландии. Это был Рональд Локли, его давний единомышленник-натуралист. И в то же время почта доставила сразу два письма, авторы которых испрашивали у сэра Питера орнитологической помощи. Одно было от Боба Хейкока, смотрителя природного заповедника на Каф-оф-Мэне, а второе письмо написал не кто иной, как майор Джим Роуз из заповедника Дригг близ Рэйвенгласса. Погода показалась сэру Питеру по зимнему времени достаточно мягкой, да и его гость отнюдь не возражал против небольшой прогулки по морю, тем более что на Каф-оф-Мэне новозеландец дотоле никогда не бывал. Так что эти два в высшей степени заслуженных джентльмена снарядили «Ориельтон»[104] — переоборудованную спасательную шлюпку, которую сэр Питер считал очень удобной для плаваний вдоль побережья и на острова, — и отправились на ней в море.
Для начала, воспользовавшись необычайно тихой погодой, они отправились за триста миль к северу, в сторону Англси, попутно заглянув на несколько островов у валлийского побережья, где у сэра Питера были свои излюбленные места. Путешественники заночевали сперва на Скокхольме, потом на Бардси, где их тепло принимали сотрудники станций наблюдения за птицами, затем с попутным ветром одолели последние шестьдесят миль и наконец, в среду вечером, бросили якорь в тихом Порт-Эрине, где их уже ждал Алан Пикард, лучший из книготорговцев. На другой день им предстояло посетить Каф.
Этот визит, надобно сказать, не вполне задался. Нет, конечно, всегда радостно полюбоваться воздушными играми клушиц, помочь поставить паутинную сеть, проследить за работой квалифицированного кольцевателя птиц и почитать его записи, касающиеся пуночек, морских песочников и пеночек-зарничек. Локли, чьи знания морских птиц не знали себе равных и чьим коньком было изучение буревестников по всему миру, очень надеялся, что в один прекрасный день на острове Мэн снова появятся обыкновенные буревестники, а если повезет, то и тупики. И начаться, по его мнению, восстановление популяции должно было именно с Кафа, где, собственно, этих птиц впервые открыли. Правда, для этого нужно было преодолеть множество очень серьезных препятствий, главным из которых, как ни странно, оказались крысы, делавшие существование обоих видов в здешних местах попросту невозможным: грызуны легко проникали в подземные норки, уничтожая и яйца, и молодняк. Защититься от них птицы были не в состоянии. Боб Хейкок, смотритель заповедника, был не слишком оптимистично настроен в отношении дальнейших перспектив начинания. Рональд Локли и Питер Скотт, конечно, напомнили ему об успешных проектах, осуществленных с их подачи и при их деятельном участии: взять хотя бы «Уайлдфаул-Траст» в Слимбридже или развернутую чуть позже Первую станцию наблюдений за птицами в Новой Зеландии на берегах Фирт-оф-Темз, возле Окленда. Однако, когда «Ориельтон», одолев все восемьдесят миль между Каф-оф-Мэном и Рэйвенглассом, приблизился к берегу, оба джентльмена пребывали в некотором унынии (или, может статься, просто проголодались).
В данный момент Рональд сидел у руля, свободной рукой срезая с косточки говядину для сандвичей, и вслух размышлял о положении дел.
— А знаешь, невежественные сантименты по поводу зверюшек и птичек могут сработать едва ли не хуже, чем намеренное уничтожение, — заметил он, вытирая брызги со стекол очков и слегка доворачивая румпель. — Разные там дилетанты-доброжелатели типа Ричарда Адамса… слышал небось про такого любителя сельской природы? Довольно наблюдательный автор, правда, в кроликах ни уха ни рыла не смыслит, его книжки — выставочный образец подобной сентиментальности. Благодаря ему кроликов у нас теперь считают чуть ли не ангелочками. Сплошные усеньки-пусеньки. А на самом деле? На самом деле их численность нужно обязательно регулировать, потому что иначе фермерам никакого житья не станет…
— Но ты сам в своей книге писал, что все люди немного кролики, — перебил сэр Питер. — А вот Адамса ругаешь, говоришь — слишком очеловечивает.
— У меня все по-другому, — твердо стоял на своем Рональд. — Если уж на то пошло, человечеству, кстати, тоже некоторое прореживание не помешало бы… Но я другое хочу сказать. По мне, ни в какие ворота не пролезает, например, то, что некоторые деятели ввозят греческих черепах, которым совершенно не подходит климат Британии, и продают их здесь в качестве домашних питомцев. А люди их покупают, понятия не имея, как с ними правильно обращаться. Они думают, что все делают как надо, только черепашки мрут почему-то… Хорошо хоть запретили продавать маленьких цыплят для домашнего содержания, но оставили в законе лазейку, и продажа маленьких утят почему-то уже не преследуется! А ведь они тоже все гибнут, причем почти сразу же… Вот я и говорю, что голый энтузиазм, не подкрепленный настоящими знаниями о птицах и зверьках, — сущая беда! А посему лучше нам не будить лихо, пока оно тихо. Возьми домой из природы любое животное, и оно обречено! Просто потому, что кто-то вмешался в естественный ход его жизни, ничего в нем не понимая!
Сэр Питер открыл жестяную баночку пива и отхлебнул.
— На самом деле, — сказал он, — эта история тянется уже много веков. Древние, к примеру, тем же занимались. Гай Валерий Катулл[105]…
— Кто же спорит, — отозвался Рональд. — Я лишь хочу сказать, что в современных условиях все достигло небывалых масштабов. Люди до того помешались на домашних любимцах, что под угрозой оказались целые виды!
— Вообще-то может иметь место и обратный эффект, — ответил Питер Скотт. Он был по жизни человеком сдержанным и внутренне справедливым; однажды, когда корреспондент телевидения спросил его, почему он проиграл парусную гонку, сэр Питер спокойно ответил: «Все просто, те ребята выступили лучше, чем мы»[106]. — Возьми, к примеру, волнистых попугайчиков. До начала тридцатых годов за пределами Австралии их не очень-то и знали. А теперь их мириады по всему свету! Просто потому, что почти каждый хочет себе клетку с такой вот птичкой. Разве нельзя сказать, что вид процветает?
— А взять зоопарки? — пропустив мимо ушей замечание друга, с жаром продолжал новозеландец. — Одно дело, если там все хорошо, но ведь многие изо всех сил стараются приобрести редких, нежных животных, отлично зная при этом, что не смогут обеспечить им надлежащий уход, при котором они были бы здоровы и счастливы! Итог плачевен — зверя привозят, и почти сразу он погибает! Это закулисная сторона зоопарков, это то, чего посетителям не показывают… Дельцы, которые поставляют зверье в зоопарки, отправляются в джунгли, в дождевые леса, во все укромные уголки мира, и платят туземцам за то, чтобы те поймали им то или иное животное. И что происходит? Туземцы берутся за дело, ставя самые варварские ловушки, калеча и убивая всех подряд, в том числе кормящих самок… Приносят перекупщикам нескольких малышей, получают свои деньги, и все довольны. Из этих пойманных только малая часть выдерживает дорогу до места. А делец, глядишь, еще и забавную книжку напишет о своих приключениях, и люди будут радоваться ей не меньше, чем поездке в его зоопарк… а что на самом деле происходит, никто видеть не желает!
— И все-таки, — сказал Питер Скотт, — в том, что касается интереса и доброй воли общественности, зоопарки все же сыграли положительную роль. По крайней мере с начала двадцатого века мы очень продвинулись в плане образования. Возьми, например, леопардовые шубки или чучела колибри на дамских шляпках! Это же было когда-то вполне комильфо… Правда, мы и потеряли немало, просто потому, что человечество стало очень уж многочисленным. Животные вытесняются из привычных мест обитания…
— …А сочувствующая часть человечества предпочитает невежественное сюсюканье, — упрямо продолжал Рональд. Ненадолго отпустив руль, он выудил банан из палубного рундучка. — Авторы вроде Адамса заставляют своих персонажей-животных действовать подобно людям, хотя гораздо правильнее было бы описывать их как автоматы, управляемые генетически унаследованной программой. В смысле: на входе стимул — на выходе реакция. Смотри, ведь очень часто самым лучшим специалистом по содержанию того или иного животного является человек, который на это животное охотится! Вот ты, например, в молодости охотился, да и я тоже… А почему так? А потому, что охота не сентиментальна. Розовым соплям там не место… Погоди, Питер, по правому борту не Рэйвенгласская дельта?
— Она самая, — кивнул сэр Питер. — Хорошо курс держишь, Рональд. Если возьмешь чуть-чуть к югу, как раз к устью и выйдем… Только подождать надо, пока вода немного прибудет, тогда и войдем. Чего доброго, еще успеем пивка попить в «Гербе Пеннингтонов»… Заметил, ветер свежеет? Должно быть, прилив только что повернул!
Волна гулко ударила «Ориельтон» в скулу, высоко над бортом взвился фонтан пены. Питер Скотт поднял воротник непромокаемой куртки и потянулся к биноклю.
— Я тебе вот что скажу, — проговорил он задумчиво. — Для обычных читателей, неспециалистов, некоторая доля антропоморфизма, может быть, и полезна. Так легче подвести их к сочувствию и состраданию по отношению к животным. К тому, чтобы поставить благо того или иного вида, или даже отдельного животного, превыше собственной выгоды или удобства. Не всем же учеными быть, правда? Небось твоя приятельница, поэтесса Рут Питтер, сейчас согласилась бы с моими словами… Или взять Джона Клэра — отличный натуралист-любитель, ни в какой сентиментальности отнюдь не замеченный, но вот пишет свои стихи о природе, и ведь не без антропоморфизма! А как еще прикажешь свою любовь выражать? Но вот древняя формулировка, что, мол, «Господь создал человека по образу и подобию Своему», как мне кажется, сильно дело подпортила… И я не только безграмотную западную цивилизацию имею в виду, не только невежественных горожан! Твои коренные новозеландцы, племя маори, тысячу лет истребляло гигантских моа, пока всех не выбили без остатка! Пора уже нам начать рассматривать Человека просто как один из множества видов, населяющих эту планету. Если случилось так, что он оказался самым разумным, значит, и спрос с него наибольший. Он должен сделать так, чтобы остальные виды могли вести нормальную естественную жизнь при его минимальном вмешательстве.
— Согласен, что мы — самый хищный и разрушительный вид, но вот что касается самого разумного — не уверен, — усмехнулся Локли. — Тут все, знаешь ли, спорно. Возьмем, к примеру, перелетную птицу! Она из плоти и крови, как ты, я или наш министр охраны окружающей среды, она тоже дышит воздухом, имеет пять чувств и живет на той же планете. Она понятия не имеет о днях недели и о часах дня, о Рождестве и «железном занавесе» и вообще о чем-либо, от чего зависит строй жизни людей и образ их мышления. Ее осознание земной жизни в корне отлично от нашего. Мы называем это инстинктом, но как здорово он работает! Даже по сравнению с разумом! Птица знает, как использовать ветер, температуру и давление воздуха, магнитное поле, воздушные течения, как приспосабливать численность стай к наличному корму, она знает, на кого ей охотиться и кто будет охотиться на нее… Куда уж нам, невежественным людям, с ней состязаться!
— По такой логике Господь может быть и собакой, и альбатросом, — улыбнулся сэр Питер. — Или, например, тигром. Очень даже может… Не говоря уже о том, что многие живые существа кажутся нам прекрасными — а можем ли мы позволить себе утратить хоть частицу дарованной нам красоты? — все упирается в понятия чести и достоинства, ты не согласен? Я имею в виду истинное достоинство, в том смысле, которое придавал ему Платон. Тигр должен изначально иметь возможности приблизиться к образу идеального тигра, а воробей — к образу идеального воробья… Это и к крысам тоже относится, — добавил он не без горечи. — К крысам острова Мэн… Я думаю, наша задача — сделать так, чтобы все животные жили в таком мире, где каждое из них могло бы занять свое место и должным образом развиваться. По крайней мере, пока это не мешает нашему собственному выживанию и стремлению к счастью…
Рональд кивнул.
— Согласен. Только добавлю, что с точки зрения реального мира мы с нашим интеллектом на самом деле избыточны. Реальный мир — это звери и птицы. За ними в прошлом — десятки тысяч лет жизни на одних инстинктах. Они и в будущем переживут нашу искусственную цивилизацию. Наш разум — всего лишь тоненькая надстройка над скопищем первобытных инстинктов. Другое дело, что сейчас именно он все более направляет дела всей Земли, вроде того как этот руль направляет движение лодки…
Не договорив, он тоже подхватил бинокль и навел его на что-то по левому борту.
— Или мои старческие глаза меня обманывают, или там в самом деле что-то плывет. Смотри, Питер, похоже, это тюлень! Весь черный, а здоровенный какой… Я и не знал, что тюлени здесь водятся! Может, случайно какой заплыл?
Сэр Питер покрутил колесико, наводя резкость.
— Это не тюлень, Рональд, — сказал он, присмотревшись. — Доверни-ка немножко в ту сторону… Погоди, там еще что-то белое мелькает. Странно… Чайка, что ли, на воду села? Нет, не похоже… Давай-ка проверим!
Локли подбавил газу, повернул нос «Ориельтона» влево, и тот запрыгал по неровным приливным волнам.
— Бог ты мой! — вырвалось вдруг у Питера Скотта. — Знаешь, Рональд, что там такое?
— Ну?
— Там две собаки плывут!
— Где? Там? А Лохнесского чудовища поблизости не видать?
— Говорю тебе, две собаки! Точно, я рассмотрел! Причем одна вот-вот ко дну пойдет… Лучше поторопимся, может, удастся их вытащить! Вот бедолаги!.. Какая нелегкая их туда занесла? Наддай, Рональд! И лево на борт, еще левее возьми!
Еще через минуту-другую сэр Питер сбросил анорак, закатал рукава, вооружился длинным багром — и, зацепив за ошейник, выволок на палубу вялое, холодное, безжизненное с виду тельце черно-белого фокстерьера. Он отнес его на корму и положил к ногам Рональда Локли.
— Боюсь, этому уже не помочь, — сказал сэр Питер. — Второй еще барахтается, да смотри, пытается уплыть прочь… Лодку развернуть сможешь?
На более крупной собаке ошейника не оказалось. Питер Скотт ухватил тяжеленного мокрого зверя за загривок и чуть не надорвался, затаскивая его на палубу. Пока «Ориельтон» набирал ход и ложился на прежний курс — к югу, в сторону речного устья, сэр Питер кое-как отволок трясшегося и рычавшего пса в маленькую рубку, где уложил на пол.
— А терьер-то еще дышит, — сообщил ему Рональд Локли, водя рукой по ребрам пса. — Смотри, как ему кто-то голову разукрасил! К тому же он изрядно нахлебался воды, но сердечко еще стучит… Возьми руль, Питер, а я искусственное дыхание сделать попробую!
— Он замерз до полусмерти, — сказал сэр Питер, усаживаясь на корме и тоже ощупывая терьера. — Давай его возле двигателя погреем!
— Сперва надо дыхание запустить. И я понять не могу, что это за рана? Глянь-ка, швы!.. Ты слышал когда-нибудь, чтобы собаке нейрохирургическую операцию делали?.. И как эта парочка в воде оказалась? Неужели их какие-нибудь нелюди за борт выкинули?..
Сэр Питер не успел ответить. Пес в рубке принялся лаять, причем так, словно собирался драться насмерть с любым, кто туда войдет. Его яростный рев заглушал рокот двигателя и шум волн. При этом лай звучал удивительно членораздельно. «Р-р-р-р» — низкий рык, и затем отчаянно-свирепое: «А-вуф! Р-р-р-рауф! Ра-вуф! Рауф!»
— Ишь ты, Рауф-Рауф, — сказал Питер Скотт. — Так и смотрит, кому бы кишки выпустить. Здорово его кто-то разозлил! Или перепугал до смерти. А может, то и другое…
— А я начинаю надеяться, что малыш все же выкарабкается, — продолжая размеренно нажимать на грудную клетку фокстерьера, заметил Рональд. — Смотри-ка, сердечко уже уверенней бьется… — И обратился непосредственно к обмякшему тельцу: — Давай, давай, маленький… давай, бедняжка ты мой!
Еще три минуты спасительных усилий, и терьер открыл глаза.
— Питер, — позвал Локли. — Я знаю, это глупо звучит, но знаешь, что сейчас бы здорово пригодилось? Бутылочка с горячей водой…
— Сейчас согрею, — сказал сэр Питер. — Пустая бутылка найдется, да можно и полотенце на худой конец намочить… А ты сунь покамест песика под куртку да держи руль крепче!
Когда сэр Питер, пригнувшись, вознамерился войти в рубку, огромный черный пес бросился на него, лая, точно Цербер — на пропащие души. Однако потом, продолжая лаять, забился под складной стол. Делая вид, будто вовсе не обращает на него внимания, Питер Скотт разжег примус и поставил чайник, благо тот висел на кардане[107] и не боялся качки, и заодно погрел ладони, пока закипала вода.
— Как там терьер, Рональд? — прокричал он наружу.
— Явно лучше! Дыхание еще не полностью восстановилось, но, думаю, он свое возьмет, когда как следует отогреется… Питер, а ты заметил, сколько народу на дюнах? Человека четыре или пять, причем двое — военные… И они нам машут! С чего бы вдруг, а?
Сэр Питер выставил из рубки сперва бинокль, потом голову.
— Один из штатских похож на Джима Роуза, смотрителя Дригга, — сказал он погодя. — Тут ведь в дюнах природный заповедник, ну, да ты знаешь… И у Джима не в обычае просто так махать руками всем лодкам, которые мимо идут. Сверни к берегу, а, Рональд? Нам все равно ждать прилива, так хоть выясним пока, что у них за переполох… Дно здесь песчаное, можем потихоньку выскользнуть на отмель, а потом прилив нас сам снимет. Осадка небольшая, как раз в пределах слышимости и окажемся…
Питер Скотт забрал у Рональда терьера, завернул его в хорошо отжатое горячее полотенце и перенес в рубку. Большой пес тотчас перестал лаять и сперва обнюхал товарища, а потом принялся вылизывать ему уши.
— Еще возьмешь говядины, Рональд?
— Нет, спасибо, мне хватит.
Питер Скотт вытащил нож, откроил ломтик мяса и сделал себе сандвич. Взяв его в руку, он сжал другую в кулак и как бы нечаянно опустил ее вниз, к самому носу терьера. В первый момент черный пес исполнился подозрений, но потом его нос зашевелился, он нерешительно обнюхал руку сэра Питера и наконец осторожно лизнул ее. Тот вскинул глаза и встретил ответную усмешку Рональда Локли, сидевшего на руле.
— Как по-твоему, — спросил он, — имя у этого громилы есть?
При звуке его голоса большой пес снова разразился лаем, но скоро умолк, потому что ни один из мужчин ничуть не встревожился и не начал делать резких движений.
— Не удивлюсь, если его зовут Рауф-Рауф или как-нибудь в этом духе, — ответил Рональд. — Последние минут двадцать он только это и твердит!
— Что ж, привет, Рауф, — сказал сэр Питер и почесал ему за ухом. — На-ка тебе косточку…
* * *
Снаружи занималось стылое, серенькое ноябрьское утро. Мистер Пауэлл сидел за кухонным столом, помешивая ложечкой чай и глядя, как за окошком снуют по лужайке скворцы.
Вошла жена и поставила возле раковины поднос с остатками завтрака.
— Почему бы свет не включить, Стив? — спросила она. — Не надо мрак разводить… Приободрись, милый. — И она ласково обняла мужа за плечи. — Не стоит унывать. Не так уж все и плохо.
— Мне все кажется, что я подвел вас обеих, — пробормотал мистер Пауэлл, чувствуя себя очень несчастным.
— Еще чего выдумал! Вот что, послушай-ка…
— Я просто понять не могу, почему они так со мной поступили, — сказал мистер Пауэлл. — Единственное, что в голову приходит, — вероятно, я по каким-то параметрам им не подошел. Чему-то не сумел соответствовать. А ведь я из кожи вон лез, особенно поначалу. Вписаться хотел… Да вот, похоже, не вышло…
— Послушай меня, родной, не надо расстраиваться и себя казнить. Если честно, эти люди даже не стоят того, чтобы ты из-за них переживал! Обошлись с тобой хуже, чем с собакой какой-нибудь! Отчего бы просто не забыть об этом? Все может даже к лучшему обернуться. Тем более что и переезжать прямо сейчас не нужно…
— Там на подносе не осталось чего-нибудь для обезьянки? — спросил мистер Пауэлл, косясь через плечо в сторону раковины. — Ей, кажется, сегодня уже получше.
— Обезьянка? Знаешь, милый, это единственное, что меня немного волнует, — сказала миссис Пауэлл. — Им ведь здорово не понравится, если выплывет, что это ты забрал ее из центра. Может, утром в понедельник отправишься на работу пораньше и вернешь ее на место? Никто и не догадается, кроме разве что старого Тайсона, но и тогда ты мог бы…
— Не буду я никуда ее возвращать, — ответил мистер Пауэлл. — Ни под каким видом. И пусть думают все, что им заблагорассудится.
— Но это всего лишь одно-единственное животное, милый, одно из тысяч! С другой стороны, они тебя для перевода собирались рекомендовать…
— Мне трудно объяснить, — сказал мистер Пауэлл. — Собственно, я это даже не ради самой обезьянки сделал, а больше ради себя… Короче, обратно я ее не понесу. Пусть у нас живет.
— Но она ведь нам не принадлежит. Это их собственность…
— Я знаю. Собственность! — Мистер Пауэлл помолчал, постукивая пальцами по пластиковой столешнице. — Не больше, чем я сам! Сандра, милая, знаешь, я тут размышлял кое о чем… Мы ведь не хотим отсюда съезжать, так? Еще один переезд может дорого обойтись Стефани, и потом, чего доброго, нам снова придется жить в каком-нибудь большом городе, а ей так нравится здесь… Здешняя жизнь явно пошла ей на пользу. Только доктор сказал…
— Погоди, Стив, я…
— Дай договорить, милая. — В кругу родных и близких мистер Пауэлл был порой способен проявить некоторую властность и даже достоинство. — Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Дело в том, что я серьезно подумываю о том, чтобы вообще сменить профессию. Подобрать себе что-нибудь прямо здесь, в этих местах, чтобы не нужно было уезжать.
— Ты имеешь в виду что-нибудь, не связанное с лабораторными исследованиями?
— Вот именно. Конечно, в деньгах мы потеряем, это понятно, но, тем не менее, я хотел бы попробовать. Заняться преподаванием, может, даже фермой обзавестись… Наверное, надо будет сходить в «Мэнор», переговорить с Джеральдом Греем — он тут все и всех насквозь знает. Может, подскажет чего.
— Это очень серьезный шаг, Стив…
— Я знаю, милая. Серьезный, рискованный и опасный… — Он попытался подражать местному говору, Сандра улыбнулась, а мистер Пауэлл продолжал: — Просто дай мне некоторое время на размышление, хорошо? Честно, никаких резких движений делать я не намерен, — сказал он, словно речь шла о том, чтобы свалиться в тот самый водяной бак. — Я просто… ну… не знаю, как сказать… я просто как-то стал чувствовать, что всякая жизнь заслуживает уважения, что всякое существо имеет право самостоятельно распоряжаться собственной жизнью… Не знаю, как еще выразить… — Мистер Пауэлл нахмурился и мокрым пальцем стал собирать со стола крошки. — Ладно, что прежде смерти помирать! — Он поднялся со стула и нежно поцеловал жену. — Как у Стефани сегодня дела?
— Погода для нее слишком уж давящая, — ответила Сандра, не торопясь высвобождаться из его объятий. — А так ничего. Позавтракала с аппетитом.
— Пойду ей почитаю, — сказал мистер Пауэлл. — Только сперва обезьян…
— Иди к дочке, милый, а обезьянку я сама покормлю, — пообещала Сандра. И добавила, видя, что мистер Пауэлл заколебался: — Знаешь, я постепенно начинаю к ней привязываться. Ох, Стив! — И она снова обняла его за шею. — Знай, милый, я всегда буду на твоей стороне. Я во всем тебя поддержу. Ты у нас такой молодец! Ты все правильно делаешь. Мы всех победим!
И мистер Пауэлл, не на шутку воодушевленный, готовый действительно почувствовать себя молодцом, отправился наверх. Поднимаясь по лестнице, он уже прикидывал, удастся ли сохранить нынешний уровень достатка, пока он будет переучиваться на педагога.
Кровать Стефани стояла возле окна. Девочка смотрела на кормушку для птиц и на озеро, видневшееся вдали. Увидев на пороге отца, она прижала пальчик к губам и взглядом указала ему на домик-кормушку, подвешенный снаружи. Мистер Пауэлл тотчас остановился и осторожно повернул голову, но ничего примечательного не увидел.
— Поползень прилетал, папа. И еще замерзяблик…
— Кто?..
Стефани рассмеялась:
— Так Джек Николсон в кино зяблика называл!
— В самом деле? Что-то ни разу не слыхал… Ну, как дела у нас сегодня, котенок?
— Ну… С утра немножко болит… Думаю, потом полегчает.
— Таблеточку дать?
— Дай, пожалуйста.
Он опорожнил кружку для питья, принес свежей воды и дал девочке таблетку. Стефани, морщась, проглотила лекарство, а потом принялась расчесывать свои длинные волосы. Сперва с одной стороны, потом с другой.
— Пап, знаешь что? — сказала она и снова посмотрела в окно.
— Да, деточка?
— Я ведь обязательно выздоровею, правда?
— Еще как выздоровеешь! А почему ты…
— Я… ну просто… папочка… — Стефани вдруг вскинула голову, отбросила со лба волосы и положила щетку. — Я временами думаю, что для меня, может быть, окажется слишком поздно. Они не успеют придумать лекарство…
— Обязательно успеют, — со всей мыслимой убежденностью ответил мистер Пауэлл.
— Откуда ты знаешь?
— С каждым днем ученые знают все больше, — проговорил он и взял на руки своего умирающего ребенка. Прижался щекой к щеке дочери и стал бережно укачивать ее. — Они все время ставят разные опыты, они никогда столько не знали, сколько сегодня! Они…
— А как они что-то узнают с помощью опытов?
— Есть много способов, — ответил мистер Пауэлл. — Например, они заражают подопытное животное какой-нибудь болезнью и потом пробуют разные средства, пока одно из них не подействует.
— Но животное ведь мучается и болеет? Это нехорошо…
— Я тоже так думаю, маленькая, но без этого нельзя обойтись. Хотел бы я посмотреть на такого отца, который пожалел бы подопытное животное, а своему ребенку в помощи отказал! Такие опыты за последние сто лет весь мир изменили, Стеф, и это не преувеличение. Честно, маленькая, ты только верь! Я вот, например, точно знаю, что с тобой все будет в порядке!
И он любовно взъерошил ей волосы.
— Папа, я только их расчесала!..
— Ой, прости. Ну, раз зашла речь о волосах, значит, тебе точно стало лучше. Угадал?
Она кивнула.
— Ты мне почитаешь?
— Конечно. Давай-ка узнаем, что происходит в зоопарке у доктора Дулиттла… — И он взял книжку со столика у кровати. — Знаешь, тут всего несколько страничек осталось. Давай закончим ее и сразу начнем новую. Как тебе «Сад доктора Дулиттла»?
— С удовольствием, папочка.
— Хорошо. Итак, до чего мы в прошлый раз добрались?
— Томми Стаббинс и все остальные пришли к доктору обсудить завещание старого Трогмортона…
— Точно. Стало быть, устраивайся поудобнее… И вот Томми Стаббинс говорит доктору: «Смотрите, доктор, — докончил я, еще раз показывая ему обрывок пергамента. — Если приставить этот клочок ко всему остальному, последняя строчка будет выглядеть так: …в пользу Ассоциации предотвращения жестокости по отношению к животным, по крайней мере именно так я это понимаю. Именно на это мистер Трогмортон при жизни потратил очень значительные суммы. Вот у кого его мерзавец-сын Сидни хочет отобрать огромное наследство! Доктор, он намеревается ограбить животных!.. Мы все жадно следили за выражением лица доктора, молча размышлявшего над моими, должно быть, довольно-таки бессвязными разглагольствованиями…»
— Что такое «разглагольствования»?
— Это… — Мистер Пауэлл задумался, как объяснить. — Это когда кто-нибудь произносит очень страстную, взволнованную речь… О животных или еще о чем-нибудь…
* * *
Невыносимый холод скогтил его и облепил со всех сторон, словно паутина — обреченную муху, и в этих когтях Надоеда медленно взлетал и кружился, и ветреный закат окрашивал алым его распростертые крылья. Парение не зависело от его воли, он не мог ни остановиться, ни вернуться на землю. Он чувствовал себя листком, что кружится в воде над отверстием слива. Сам он не двигался, его просто несло к черному отверстию посредине, из которого, как он уже знал, не будет возврата. Потом Надоеда заметил, что там, внутри, стоит мистер Эфраим — убийца и жертва одновременно. Он похлопывал себя по колену и подзывал Надоеду, вот только морозная тишина не доносила ни звука. А рядом со смуглолицым человеком, слева и справа, стояли Кифф и лис. И еще свинцовые волны катились, катились по ветру далеко внизу…
Зрачки Надоеды подернуло ледком, он уже понял, что умер, и, не страшась падения, только вглядывался сквозь сумерки. Теперь он отчетливо видел, что мир на самом деле представляет собой огромное плоское колесо. Мириады его спиц были водой, деревьями и травой, и все это безостановочно вращалось, подставляя себя то солнцу, то луне. И у каждой спицы стояли животные. Все животные, которых он когда-либо знал. Лошади, собаки, зяблики, мыши, ежи, кролики, коровы, овцы, грачи — и еще превеликое множество тех, кого фокстерьер ни разу не видел. Здесь были огромный полосатый кот и невероятная рыба, фонтанами бросавшая воду в самое небо. А посредине, на самой оси, стоял человек. Он держал в руках кнут и безжалостно хлестал всех животных, чтобы они крутили колесо, приводя в движение его мир. Одни звери кричали, истекая кровью и пытаясь вырваться из упряжки, другие молча падали наземь, а третьи затаптывали их, спотыкаясь на ходу. Надоеда присмотрелся и понял, что человек все делал неправильно. Мир был прекрасно способен вращаться и без его усердного вмешательства. Все, что требовалось от человека, — это поддерживать его в равновесии на хрупкой оси, лишь по необходимости подправляя численность животных по ту или иную сторону колеса… А он занимался тем, что метал в великую рыбу копье со взрывающимся наконечником, и ее фонтан окрашивался кровью. Полосатый кот словно бы плавился, постепенно уменьшаясь до размеров мыши, и еще какое-то огромное серое существо кричало страшно и жалобно, размахивая длинным хоботом, потому что человек выламывал у него длинные белые бивни.
А колесо вращалось, и мистер Эфраим молча подзывал Надоеду, приглашая его в сообщество мертвых…
Фокстерьер никак не ждал, что вся сцена вдруг начнет распадаться на части и исчезать, истаивая, словно иней, украсивший оконные стекла, облетая, точно осенние листья с деревьев на краю леса, — вот сорвался с ветки один, потом еще, и вот уносятся уже все… Видение распадалось, зато стали видны гладкие деревянные доски, а затем появился и запах. Пахло маслом, смолой и человеком. И еще — начал постепенно отступать холод. Явственные иголочки тепла пронизывали его, словно птичья песенка — предрассветные сумерки.
Поскуливая от потрясения и боли, которыми сопровождалось его возвращение в мир живых, Надоеда завозился на месте, пытаясь осознать неисповедимые запахи и зрительные образы, обрушившиеся на него буквально со всех сторон. Темнота попыталась было снова сомкнуться, но фокстерьера не оставляло ощущение, что его все время тянули куда-то наверх, словно вытаскивая из колодца. К онемевшему от холода телу постепенно возвращалась чувствительность, и боль казалась совершенно невыносимой. Колесо мира, закат, небо — та реальность превратилась в почти неуловимую тень. Зато крепчали запахи парусины, веревок и свежего морского ветра. И кто-то почесывал Надоеде за ухом…
Наконец он приподнял голову и огляделся. Первым, кто попался ему на глаза, был Рауф, трудившийся над большой костью. Надоеда не без труда дотянулся до нее и осторожно лизнул. У нее в самом деле был вкус мяса. Надоеда сделал вывод, что они с Рауфом умерли.
— Рауф… прости меня. Остров…
— Что там про остров?
— Ну, Собачий остров. Я на самом деле все выдумал. Я хотел утешить и подбодрить тебя. Такого острова нет…
— И ничего ты не выдумал, — ответил Рауф, дробя мощными челюстями сахарную головку. — Мы как раз туда и плывем.
— Ты о чем? Куда мы… ой, мои лапки! Сейчас у меня все косточки лопнут… Ой, Рауф…
— Этот человек — не белый халат, вот я о чем. И он совсем не собирается отдавать нас белым халатам. Точно тебе говорю!
— Да, да, ты прав… Никаких белых халатов больше не будет…
— Это правильный человек. Я уже понял. Я ему доверяю. Знаешь, он меня из бака вытащил.
— Рауф, я видел… такое колесо… А откуда ты взял, что ему можно верить?
— Он пахнет… ну… хорошо пахнет. Безопасно, что ли. И он нас везет на Собачий остров!
За пределами рубки, в которой расположились спасенные псы, полюбившийся Рауфу человек сложил рупором ладони у рта и принялся что-то кричать. Рауф взял свою кость, вышел наружу и устроился с нею поближе к резиновым сапогам человека. Спустя некоторое время Надоеда высвободился из теплой ткани, в которую его завернули, и последовал за приятелем. Все качалось вверх-вниз, сбивая его с толку, а дух машинного масла перебивал все прочие запахи. Второй человек что-то ласково проговорил и нагнулся погладить фокстерьера по голове.
— Мамка моя сука! Вот они, настоящие хозяева! — выговорил Надоеда. — Только, похоже, они умерли, как и мы. А почему здесь все так качается? Придется привыкнуть… Тут вообще все по-другому, только небо и ветер точно такие же… И колесо куда-то пропало… вот и хорошо, не хочу его больше видеть.
Человек Рауфа перестал кричать. Теперь он слушал другой голос, отвечавший ему откуда-то издали. Рауф поставил передние лапы на борт и смотрел туда же, куда и человек. Надоеда попытался присоединиться к ним, но все еще непослушные лапки подвели его, он запрокинулся и упал. Человек в очках — тот, что гладил его, — подхватил фокстерьера на руки.
И Надоеда увидел волны, увенчанные крутыми белыми гребнями. А за ними, не слишком далеко — продуваемые ветром дюны с развевавшимися косицами жесткой травы. И еще там были люди. На песке стояло несколько мужчин, и один из них, спустившись к самой воде, что-то кричал Рауфову человеку.
— Рауф, смотри! У двоих — красные шапки и коричневая одежда!
— Ну и что? С этим человеком мы в безопасности. Он никому нас не позволит обидеть.
— Вот уж никогда не слыхал, чтобы ты о людях так говорил…
— Все когда-нибудь случается в первый раз, — хмыкнул Рауф.
Под днищем мягко заскрипел песок, лодку качнуло, и тут же качка прекратилась. Человек Рауфа перелез через борт, ступив прямо в воду, и вброд зашагал к дюнам.
Рауф напряженно всмотрелся и вдруг спросил:
— А почему это один из них на песке лежит?..
— Который? Где? Ой…
Надоеда смотрел на берег и ждал, когда человек растает в воздухе и исчезнет, но этого не происходило. Вот между лежавшим мужчиной и фокстерьером прошел Рауфов человек, но тот по-прежнему не исчезал.
И вот он заметил Надоеду.
И окликнул по имени…
Надоеда кинулся через борт в путаницу водорослей, мусора и хлещущих волн. Сквозь лай Рауфа, сквозь крики чаек — сквозь белое облако рододендронов в цвету — до него донесся голос хозяина. Единственного человека на всем белом свете. И, как утро прогоняет ночь, растапливая холодную тьму, так невероятный взрыв чувств начисто развеял темные облака, так долго туманившие ясный разум терьера. В уши Надоеде хлынула вода, его лапки оскальзывались на поросших водорослями камнях. Кое-как отряхнувшись, он шариком ртути взвился по склону дюны…
И хозяин крепко обнял его, прижимая к груди.
Даже Шекспир, во всей славе его драматургических достижений, не взялся описывать воссоединение Леонта с возлюбленной[108], которую тот успел похоронить и оплакать. Он поступил правильно, и пусть критики говорят что угодно… Так что позвольте мне опустить занавес над сценой трогательного единения на прибрежных дюнах Дригга. Это было зрелище из тех, которые бесполезно описывать. Собака и человек выглядели так, будто пережили гибель и воскресение мира. Говорят, это называется чудом. Вот только чего здесь было больше, радости или печали?..
Знаете, читатель, я всегда думал, что никакое событие, пусть сколь угодно странное и эмоционально насыщенное, не способно выйти за рамки времени и пространства. Ибо время, которое Леандр проводил с Геро, все-таки измерялось минутами и часами[109], а песня сирен состояла из вполне определенных музыкальных нот. Прекраснейшее вино может быть выпито только один раз, и чем больше слов мы употребим ради описания его вкуса, тем глупее они будут звучать. Но что, если мы дерзнем продолжить мысль, высказанную майором Одри, и предположим, что животное, живущее одним инстинктом, здесь и сейчас (и к тому же уверенное, что оно умерло), способно чувствовать радость даже острее, чем его хозяин (который со всей определенностью знал, что по-прежнему жив)?
Мистер Вуд плакал и не скрывал своих слез, Надоеда без устали вылизывал ему лицо. Питер Скотт, Джон Одри и все остальные деликатно отвернулись, спустились к самому берегу и не сговариваясь принялись рассуждать на разные отвлеченные темы — виды на прилив, осадку «Ориельтона», якорную стоянку в Рэйвенглассе…
Правда, долгого разговора не получилось. Через луг, смрадно дыша бензиновым перегаром, подкатил большой лимузин. Кое-как одолев ухабистую дорогу, машина медленно миновала кустики песколюба и остановилась неподалеку от того места, где мистер Вуд все не отпускал от себя Надоеду.
На заднем сиденье лимузина помещался досточтимый Уильям Харботтл и при нем — замминистра.
Мужчины, удалившиеся на берег, вернулись к мистеру Вуду. Министр выбрался из машины.
— Доброе утро, — обратился он к поднявшему голову мистеру Вуду. — Вы, похоже, один из доблестных охотников, наконец-то отловивших этих ужасных собак. Позвольте выразить вам глубокую благодарность. Уверен, ко мне присоединятся многие тысячи наших сограждан.
Мистер Вуд непонимающе смотрел на него. Так смотрит человек, которого побеспокоили за молитвой или оторвали от размышлений о будущей, несомненно, чудесной картине.
— Майор! — сказал Грелка Билл, поворачиваясь к Джону Одри. — Давайте без промедления покончим с этой неприятной обязанностью. Пристрелите собаку.
— Сэр, собака находится в руках своего законного владельца, — ответил десантник. — Ни при каких обстоятельствах я…
— Владелец собаки? Вот это новости! — воскликнул замминистра. — Я-то думал, научный центр… Впрочем, боюсь, это ничего не меняет. Делайте свое дело, майор. Пристрелите собаку!
— Со всем уважением, сэр, — ответил Джон Одри, — вы надо мной не начальник. Я подчиняюсь только своему батальонному командиру. Так что стрелять я ни под каким видом не буду. А комбату я свои соображения изложу при первой возможности.
Грелка Билл уже набирал воздух в грудь для сокрушительной отповеди, когда рядом с майором Одри появился еще один человек.
— Прошу прощения, сэр, — сказал майор Роуз. — Я, вообще-то, хранитель здешнего природного заповедника. По закону здесь запрещено убивать каких-либо животных. Сюда и оружие-то огнестрельное запрещено проносить! Вынужден отметить, что в заповедник также не допускаются автомобили, за исключением моего собственного. Вы сюда заехали, не имея на то никакого права. Поэтому почтительнейше прошу вас немедленно удалиться!
Однако Грелка Билл отступать не спешил.
— По-моему, вы еще не поняли… — начал было он, но тут плечом к плечу с двоими мужчинами вырос третий. Длинноволосый, всклокоченный, одетый в грубошерстный даффл-коут — и вооруженный фотоаппаратом, точно Персей — головой горгоны Медузы.
— На случай, если вы меня не знаете, господин министр, позвольте представиться, — сказал этот человек. — Дигби Драйвер, специальный корреспондент «Лондонского оратора». Чтобы сберечь ваше и наше время, просто скажу: если собака будет застрелена, сэр Айвор Стоун при моем всяческом содействии устроит так, что ваше имя станет притчей во языцех отсюда и до самого Букингемского дворца, о палате общин я уж вовсе молчу… — И добавил с улыбкой: — Вы ведь знаете, мы это действительно можем.
Грелка Билл недаром был членом британского кабинета министров. Он сделал долгую паузу, разглядывая неуступчивую троицу, стоявшую перед ним на песке. Потом без дальнейших комментариев удалился к своей машине. Было слышно, как он велел своему заместителю вести переговоры вместо себя.
Замминистра подошел с настороженным видом, явно хорошо соображая, каким боком ему может выйти сложившаяся ситуация.
— Итак, — начал он, — я полагаю, что…
Однако никому не было суждено узнать, что конкретно он полагал. Ибо в этот самый момент из-за спины слегка вздрогнувшего сэра Питера Скотта выскочило страшилище, отчетливо смахивавшее на медведя. Оно ощерило на замминистра длинные белые клыки и залаяло так грозно, словно собиралось отстаивать Английский банк.
— Рауф! Рауф-Рауф! Гр-р-р-р-рауф! Гр-р-р-р-рауф! Рауф!
Но и замминистра недаром был высокопоставленным чиновником. Он счел за лучшее немедленно ретироваться в машину. Лимузин медленно попятился, развернулся и покатил прочь. Рауф с лаем побежал следом.
— Во дела! — закричал Дигби Драйвер, по-мальчишески приплясывая на песке. — Выставочный образец скандала!.. И я дважды заснял Грелку Билла — как он смотрит сквозь окно на собаку, а рожа — вот-вот штаны испачкает! Фотки классные выйдут, только бы пленка не подвела…
— А у меня все-таки на душе кошки скребут, — проговорил майор Одри. — Бог свидетель, мы правильно поступили. Но, признаться вам честно, я себя чувствовал…
— Расслабьтесь, майор! — И Дигби Драйвер хлопнул десантника по спине. — Все путем! Вы были великолепны! Это же какой поворот сюжета, а?! Вы человек военный, но, думаю, вы все же слышали о такой фигне, четвертая власть называется? Я серьезно, приятель! Спорю на что угодно, сэр Айвор за этот материал мне японский орден Целомудрия отстегнет. Пятой степени. Нет, ну как мы урыли старину Харботтла, а? Поимели, как графа…
И он снова принялся было выкидывать коленца среди полос выброшенной приливами ламинарии, но тут же умерил свое веселье: его взгляд остановился на бледном, залитом потом лице мистера Вуда, все так же сидевшего у подножия дюны.
Журналист быстро подошел к нему.
— Ну как вы? — спросил он. — В порядке?
— Не то чтобы совсем, но это не важно, — отозвался мистер Вуд. — Надоеда, Надоеда, маленький мой, не беспокойся, все хорошо… — (Заметим в скобках, что Надоеда и не думал ни о чем волноваться.) — Мы поедем домой, малыш, мы поедем домой! Я за тобой буду присматривать… Мы с тобой теперь — парочка инвалидов, так что придется и тебе о хозяине позаботиться… Ну-ка, сознавайся, а кто это тут у нас, такой большущий и черный? Это твой приятель, наверное? Мы ему, Надоеда, тоже непременно хорошие руки найдем. Ну-ка, большой пес, иди сюда…
И Рауф замер, отдаваясь непривычному блаженству: за какой-то неполный час его гладила по голове уже вторая человеческая рука.
— Эй, на берегу! — окликнул Рональд Локли, который все это время стоял в воде у борта «Ориельтона» и не давал приливу отнести суденышко прочь. — Питер, нам, по-моему, пора отплывать! Как ты, готов?
Сэр Питер Скотт о чем-то быстро переговорил с майором Роузом (посторонних ушей коснулись слова «Герб Пеннингтонов» и еще «бар»), после чего вернулся на борт, переключил винт на реверс — и «Ориельтон» легко снялся с мели, унося двоих отважных натуралистов в сторону речного устья. Майор Одри и полковой старшина зашагали туда, где дожидались их рядовые десантники, а майор Роуз с Дигби Драйвером подняли мистера Вуда и осторожно препроводили в «Триумф».
— Извините, если не в свое дело лезу, — несколько неуверенно проговорил репортер, пока мистер Вуд с трудом переставлял по песку загипсованную ногу. — Только вам сейчас, вероятно, какая-то помощь не помешала бы? Я не знаю, куда вы хотите, обратно в больницу или домой, но…
Надоеда и Рауф по пятам следовали за ними.
— Кто-то же должен позаботиться об этих собаках, — с усилием делая очередной шаг, сказал мистер Вуд. — Я, по крайней мере, попытаюсь…
— Да вам самому сиделка нужна! — воскликнул Дигби Драйвер. — А то как бы дело не кончилось портретом в траурной рамочке! Знаете, я тут подумал… Мне всяко придется на несколько дней задержаться в ваших местах. Начать с того, что обо всем связно написать надо… ох, воскресные газеты с руками оторвут… Так вот, если вы не против, я бы остановился у вас и заодно помог хоть как-то разобраться с делами. В смысле, если вы не возражаете против треска пишущей машинки и каких-то телефонных звонков… с оплатой на том конце, разумеется…
— Буду очень благодарен, — сказал мистер Вуд. — Но вы уверены, что вас это не затруднит?
— Абсолютно! — улыбнулся журналист. — По правде говоря, мне уже много лет до такой степени не хотелось встать на чью-то сторону! Много лет!.. А что касается министра… я ему такой член покажу… будет выглядеть еще глупее того козла Бойкотта, зуб даю!
И вот мистер Вуд кое-как устроился на заднем сиденье «Толедо», и Надоеда, по обыкновению, вскочил к нему на колени, а Рауф занял пока еще непривычную позицию у ног. Машина тронулась, и некоторое время все молчали, силясь переварить окончание таких долгих невзгод. Только Дигби Драйвер еле слышно хихикал, крутя руль.
— «Сногсшибательная сцена на побережье», — бормотал он себе под нос, прикидывая, каким может стать заголовок. — «Заместитель министра обращен в бегство»… С эксклюзивными фотографиями… Если бы не прозорливость и бдительность «Лондонского оратора», среди песчаных дюн природного заповедника Дригг могла разыграться сцена ужасающей несправедливости… Не далее как вчера так называемые Чумные Псы, а на деле — ни в чем не повинные четвероногие жертвы современной охоты на ведьм, устроенной бюрократами из Уайтхолла…
* * *
— Рауф?..
— Ну?
— Ты ведь вроде хотел остаться с тем человеком в резиновых сапогах?
— Не знаю. Может, и хотел… Только я решил, что лучше уж я останусь с тобой, Надоеда. За тобой присмотр нужен, а за ним — нет. Да и человек твой, по-моему, ничего… Знаешь, а я и не представлял, сколько на свете, оказывается, хороших людей! Правда, на этом Собачьем острове все по-другому, не так, как там, где мы раньше были? Как же здорово, что мы сюда все-таки добрались! Пожалуй, я тут еще научусь кое-чему…
— Похоже, славно мертвыми быть, — сказал Надоеда. — Кто бы мог подумать, верно? Теперь Надоеда всегда будет хорошим псом. И Рауф, если уж на то пошло, — тоже хороший пес…
* * *
И вот берег опустел окончательно. Только чайки кружатся да несколько чернозобиков бегают по самой кромке воды. Ветер успокоился, а с ним притихли и волны, и можно рассмотреть, как ныряет гагарка. Острые лезвия мечеподобного тростника обвисли, касаясь песка, и сквозь образованные ими арки видно небо, темнеющее на востоке. Сейчас эти листья так же неподвижны, как и корни, пронизавшие песок. Подальше от берега, там, где эти корни успели превратить рыхлую землю в более прочную и плодородную почву, тростник уступает место густой пушистой траве.
Прилив, пузырясь, с шепотом наступает на берег, волна сменяет волну, и на песке постепенно исчезают следы Рауфа и Надоеды, Дигби Драйвера и сэра Питера Скотта… Скрываются даже безобразные колеи, оставленные колесами отступавшего лимузина.
Как раз перед тем, как прилив достигает наибольшей высоты, чайки все сообща снимаются с места. У дельты, образованной слиянием трех рек, они поворачивают в глубь суши и начинают набирать высоту. Теплые воздушные потоки несут их над Рэйвенглассом, через Манкастер-Фелл, вдоль Тарахтелки, вьющейся по Эскдейлу… Там, в вышине, еще не село солнце — оно только-только опускается позади острова Мэн, но внизу, в ранних сумерках зимнего вечера, уже начинает собираться туман. Он покрывает Морщинистый кряж и одинокую вершину Грейт-Гейбла, кутает каменистый хребет Миклдора и длинное южное плечо Скэфелла, он наползает низинами, скрывая перевал Хард-Нотт-Пасс, Камень трех графств и журчащий между ними ручей Кокли-Бек. Становится все темней, но далеко на востоке, за Доу-Крэгом и Леверс-Хаусом, светятся в ночи огоньки Конистона. А еще дальше мерцает озеро — полоска тусклого серебра в почти невидимых берегах…