— Потом.

— Перекличка! — объявила фройлен Зибих и пошла по проходу в конец палаты.

На каждом ее шаге дети выкрикивали свои фамилии.

— Алыкаев!

— Филиппов!

— Волков!

— Шмерц!

— Извицкий!

Госпожа эрциер кивала с самодовольным видом. Вот что значит выучка! Вот что значит грамотный подход! Даже от глупых, не способных к порядку русских детей при должном упорстве можно добиться результата.

— Новгородцев!

— Стоп! — сказала фройлен Зибих, и Димка, уже готовившийся выкрикнуть свою фамилию, так и остался стоять с открытым ртом.

— У нас — свободная койка, — сказала она, глядя на него своими круглыми зелёными, ничего не выражающими глазами. — Ты спишь наверху?

Димка промолчал.

— Antworte mir! — потребовала фройлен Зибих.

Она ударила папкой мальчишку по голове.

— А Лёшка? — стараясь не разреветься, спросил Димка.

— Was?

— Лёшка точно умер?

— Да! И это было потому, что он был плохой ребёнок! Непослушный. Ты тоже. Когда вы пойдёте сдавать кровь, я скажу, чтобы из тебя её выкачали всю специально. Хоть так послужишь Германии.

— Не надо.

— Warum? (Почему?)

Фройлен Зибих выдернула Димку в проход и несколько раз, чтобы всем было видно, повернулась вместе с ним в одну и в другую сторону.

— Посмотрите! — она подняла Димкину руку. — Вот что ваш приятель с собой сотворил! Siehe! Разожми!

После секундной борьбы Димке пришлось растопырить пальцы.

— Считаем все вместе! Erster, zweiter, dritter. Alle! Сколько?

— Три, — нестройно ответили приютские.

— Правильно, — сказала фройлен Зибих. — А их должно быть пять! Куда же Дитмар дел ещё два пальца? А он…

Она вдруг замолчала, и лицо её с маленьким, злым подбородком сделалось жалким и непонимающим. Приглушённая стенами, на улице басовито взревела сирена, и где-то неподалёку тут же заработала зенитная установка. Тух-тух-тух-тух!

— Was ist das? — вздрогнув, прошептала фройлен Зибих.

— Кажется, воздушный налёт, — сказал Олежка Змиев.

Фройлен Зибих побледнела.

— Bleiben sie, wo sie sind! (Оставайтесь на месте!)

Она двинулась к лестнице. Каблуки её туфель выбили звонкую дробь из ступенек. Все мальчишки, не сговариваясь, сбились теснее и запрокинули головы к высоким окнам. Словно подгадав, над крышей приюта пронёсся стремительный, крылатый силуэт.

— Это же наши, — тихо произнёс кто-то.

Димка сглотнул неожиданно вспухший в горле ком.

— К-ха… как наши?

— Со звёздами.

Приютские запереглядывались. Глаза каждого поблёскивали неуверенной, невозможной надеждой. А дальше они уже кричали, прыгали, обнимались друг с другом, обессиленно валились на пол, на койки и снова вставали. Полетели вверх снятые майки, потом кто-то подкинул подушку, и после некоторой паузы, необходимой, чтобы переварить такое вызывающе-наглое нарушение порядка, подушки взмыли уже целым десятком.

— Наши!

Звякали и качались задетые абажуры.

— Ура! Ура! Бомби их!

— Чтобы все сдохли!

— Бей их!

Наверное, мальчишек не остановило бы даже появление разъярённого Олафа на пороге палаты. Но Олаф, скорее всего, прятался сейчас в подвале вместе с остальными воспитателями. Возможно, воспитатели в страхе забились в камеры. Вот бы их там и запереть!

— Бей! — сипел Димка сквозь боль в груди.

Здание вздрагивало, но бомбы ложились далеко, где-то на окраине. Приютские гадали, куда целят бомбардировщики. По укреплениям или по складам? Зенитная установка заходилась в кашле. Тух-тух-тух-тух! Сирена гудела, не переставая.

— Надо бежать! — крикнул кто-то.

— Куда?

— К нашим!

Над "Химсдорфом" на бреющем пролетел самолёт, рядом что-то свистнуло, негромко грохнуло раз, другой, из окон брызнуло стекло, посыпалось дождём. Все отбежали от осколков. В небе плыл чёрный дым.

— Зенитка, — сказал Колька Филиппов, — слышите? Накрыли!

Действительно, "тух-тух-тух" больше не раздавалось.

— Ура!

— Надо в лес, в лес!

Мальчишки стали одеваться. Радостное волнение било в пятки, вертело, крутило, звенело в воздухе криками и смехом. Понятно же, там, где воздушный налёт, там и наступление. Скорое наступление! Хватит, пора и фашистам бежать к себе в Германию!

— Димка! — Олежка Змиев заметил, что Димка согнулся и кашляет. — Ты что?

— Я сейчас, — сказал Димка.

— А пальцы болят?

— Нет.

Мальчишки выскакивали мимо них в двери.

— Куртка твоя.

Олежка сунул в руки Димке тёмный ком.

— Давай, одевайся. Мы все бежим!

Димка кивнул.

— Надо только через холм.

— Ясен перец! Не через город же! Всё, мы это… Ты не медли.

Палата опустела моментально. Сирена выла. Взрывы теперь слышались на севере, и Димка, натягивая штаны, подумал, что музей, наверное, тоже бомбят. Его знобило. В голове, между глаз, пульсировала боль. Он застегнул куртку и занялся ботинками, сев на Лёшкину койку. Одно крыло бабочки, второе. Второе… На мгновение Димке сделалось так обидно, что на глаза навернулись слёзы, а пальцы выпустили шнурки. Лёшки нет! Лёшки уже нет! Умер! Ещё бы день, всего один день. Сейчас бы вместе как рванули к партизанам! Стали бы разведчиками. Лучшими в отряде. Лёшка-то точно.

Димка размазал слёзы по щеке.

Это всё-таки унтерштурмфюрер-урод его треснул. В "хорьхе", в лоб. Сволочь! Лёшка ему вообще ничего не сделал.

Он спустился по ступенькам вниз и прошёл мимо регистрационной стойки к распахнутым настежь входным дверям.

— Куда?

Фрау Доггель, держась за стену, выглядывала из коридора, ведущего в подвал. Глаза у неё были злые и испуганные, а щека и подбородок — в побелке.

— Zuruck!

Димка улыбнулся.

— Наши бомбят.

— Halt! — задушено крикнула обер-эрциер, но за Димкой не побежала.

Сирена просто надрывалась.

Димка спустился с крыльца и задрал голову в небо. Там, в вышине, среди облаков распускались дымные цветы разрывов. Улица была пуста. Над развалинами напротив приюта висело пыльное облако, а ограды не существовало.

— Димка! — выглянул из-за кучи битого кирпича Олежка Змиев. — Давай живее!

— Идите без меня! — крикнул Димка.

— А ты?

— Я Лёшке обещал.

По качающемуся, стремящемуся вывернуться из-под ног тротуару он побрёл в центр города. Голова болела всё сильнее. Мёрзла кисть искалеченной руки. Город жил затишьем. Налёт то ли окончился, то ли взял передышку.

Димка прошёл мимо врезавшегося с столб мотоцикла с коляской, но мотоциклиста, скорчившегося на руле или рядом, не увидел. Где-то за домами истошно гудел клаксон и доносилась немецкая речь. Из лишившихся стёкол окон выглядывал мужчина. Дальше Димка едва не наступил на мёртвую женщину — она лежала, схватившись за сдёрнутую с головы косынку. Пол-черепа у неё срезало вместе с волосами.

Убитые немцы тоже были. Одного накрыло на углу, груда штукатурки и досок похоронила его, оставив торчать штанину в сапоге. Ещё двое, безголовый и безрукий, лежали на земле у разбитой зенитной установки. Через два десятка шагов обнаружился сидящий на тротуаре полицай. Он был неподвижен, но что-то в нём булькало, вытекая липкой лужицей. В конце другой улицы дымил грузовой автомобиль, и там суетливо копошились фигурки в серой форме, вынося то ли убитых, то ли раненых из расколотого, как орех, здания.

Димка готов был и сам умереть под бомбой лишь бы всех фашистов размололо в мелкую пыль. Чтобы ни следа, ни напоминания. Только женщину с косынкой было жалко.

Его никто не останавливал.

Он шёл и шёл, огибая воронки и обвалы, перелез через вывороченное взрывом дерево, вышел на площадь, где с пожарной машины заливали водой горящее здание и из дверей в двери бегали немецкие офицеры, и свернул в переулок. Там Димка передохнул, собираясь с силами.

Впрочем, возможно, он на какое-то время просто отключился, потому что свет вдруг погас, а потом также неожиданно включился.

Кафе-мороженое, куда всё хотел попасть Максимиллиан, уцелело. Но тротуар перед ним был усыпан стеклом, а красивая полосатая, красно-белая маркиза висела на одном кронштейне. Музею через улицу досталось куда больше. Широкие ступеньки были разбиты, несколько тележек-жаровен раскидало взрывом, у статуи Гитлера отсутствовала вздернутая в приветствии рука, а часть колонн закоптилась.

Двери музея были распахнуты настежь. Сквозь крышу пробивался густой чёрный дым. Только не понятно было, в какой павильон попало. Может, каждому досталось?

Димка подождал, пока проедут несколько грузовиков с солдатами и гусеничный тягач с пушкой. Ноги так и норовили подломиться, а в голове постукивали звонкие молоточки.

— Всё равно, — упрямо прошептал Димка.

Он двинулся к дверям.

В музее было безлюдно. Портрет фюрера, которому читала стихи девочка, украшала огромная, на пол-лица, подпалина. Одна из больших люстр упала, разбрызгав хрусталь и стекло по полу, накренившись, как корабль в бурю. Где-то в глубине здания звенело железо — бам-бам, словно рельсу качало ветром, и она сталкивалась с такой же рельсой.

Первый зал был в относительном порядке. Серьёзно пострадала лишь экспозиция с зависшим в воздухе охотником, приняв на себя выбитую взрывом дверную створку. Охотник лежал на боку, и топорище его доисторического топора белело гипсовым сколом.

Второй зал получил сполна. Авиабомба проломила крышу и взорвалась внутри, превратив достижения немецкой промышленности и сельского хозяйства в мусор и пыль и вызвав локальный пожар. Здесь было дымно и жарко, железо звякало всё ближе. Пройдя дальше, Димка нашёл источник звука — повисшая на проводах балка била в днище искорёженного, перевёрнутого "мерседеса". Бам. Бам.

Мальчишка закашлялся.

На входе в третий зал лежали три мертвеца — усатый пожилой мужчина в куртке и ватных штанах и два немца — гауптман и ефрейтор. Их отволокли к стене и накрыли шторой, но штора сползла.

Димка по очереди перешагнул их и остановился.

Темпорам не было! То есть, постаменты и барьеры имелись в наличии, но перламутровые, переливающиеся коконы над ними не тянули вверх горбы застывшего, схваченного времени.

— Как же… — произнёс Димка, качнувшись вперёд.

Он шёл сюда ради Лёшки, ради того, чтобы попытаться воплотить в жизнь его идею и перехватить осколок на темпораме номер пять. Димка не знал ещё, как он это сделает, но твёрдо решил, что будет стараться изо всех сил. Пусть он не верил, что от этого что-то изменится, попробовать всё равно стоило. Ведь авианалёт случился так удачно!

И вот…

Димка заплакал и пошёл по проходу между темпорамами, углубляясь в темноту, едва расцвеченную дырами в крыше. Почему он не пошёл обратно, сказать он бы не смог. Перед Лёшкой было стыдно.

Погасшие темпорамы бугрились непонятными катушками, цилиндрами и воняли оплавленной проводкой. Впереди вдруг звякнуло, у дальней стены вспыхнула лампа, и Димка спрятался за подвернувшийся выступ.

У "тевтобургской" темпорамы перед ямой в полу с поднятой закрывающей её решёткой вытягивалась худая тень. В яме что-то звякало и вздыхало.

— Frederick, — услышал Димка голос старика-распорядителя, — bist du bald? (ты скоро?)

— Verbinde generator, herr Holmer (Подключаю генератор, господин Хольмер), — ответили ему снизу.

Старик подождал с десяток секунд и нетерпеливо наклонился снова.

— Verbunden?

— Ja.

В омертвелой пустоте зала голоса были слышны отчётливо.

Из ямы пыхнуло светом, потом оттуда вылез мужчина и, вытирая руки, пошёл к незаметной двери в стене.

— Jetzt mache, — сказал он, пропадая.

Старик-распорядитель с кряхтением опустил решётку, закрывая отверстие.

— Blode bombardierung! Woher kommt das russische flugzeug? (Дурацкая бомбежка! Откуда здесь русские самолеты?) — сокрушённо покачал он головой.

Раздался знакомый стрёкот. "Тевтобургскую" темпораму охватило голубоватое свечение, где-то внутри неё всё с большей скоростью, посвистывая, принялись раскручиваться магниты, проращивая из возвышения горб электромагнитного поля.

— Oh, — сказал старик-распорядитель, — Gott sei dank! (Слава Богу!)

Его напарник появился в двери.

— Arbeiten? — спросил он.

— Ja. Schlie?en noch ungerade module. (Да. Подключи пока нечётные модули).

— Alles? (Все?)

— Naturlich.

Напарник опять пропал. Старик завозился с панелью у подножия постамента, кокон темпорамы подрос, сравнявшись с верхней смотровой площадкой.

Димка, наблюдая, тискал руку. Ладонь под синеватыми рубцами в окружении шелушащейся кожи покалывало, будто иглой.

— Neunte und funfte! (Девятая и пятая!) — крикнул Фредерик.

Постамент, к которому приник Димка, дрогнул, внутри него засвистело, заискрило, коротко пыхнул и рассеялся в воздухе сизый дымок. Кокон темпорамы, оплетённый электрическими разрядами, с натугой поднялся вверх.

— Gut! — крикнул старик.

Волосы на голове у Димки встали торчком. Он отступил, едва не сбив ограничительный барьер. По темпораме побежали разводы. Застрекотало. Пол вокруг слабо осветился, отражая идущее сверху сияние.

Это какая? Димка остановил на темпораме взгляд и через мгновение, рывком, как и раньше, оказался наблюдателем застывшего во времени артиллерийского расчёта, существовать которому осталось не дольше секунды.

Пятая! "Бой в июне"!

Димка едва не закричал от радости. Перед ощущением близкой удачи отступили и головная боль, и боль в руке и в груди. Только внутри всё затряслось, будто и его незнакомый Фредерик незаметно подключил к генератору. Ура. Но тише, тише. Димка переступил, выбирая лучшее место.

Ах, осколок был слишком высоко! Но разве это может остановить советского мальчишку? Димка побежал к соседней, тёмной ещё, темпораме и, стараясь не шуметь, потащил от неё барьер к намеченной точке.

— Siebte und dritte! (Седьмая и третья!) — кажется, объявил Фредерик.

Но Димка не особенно вслушивался. Он раздобыл ещё четыре барьера и соорудил из них и из тех барьеров, что были в наличии, приступку. Сооружение получилось шаткое, не слишком высокое и потрескивало, стоило на него поставить ногу. Свалиться — раз плюнуть.