— Всё.

Унтерштурмфюрер остановил "хорьх" у крыльца "Химсдорфа". На окнах второго этажа шевельнулись занавески — кто-то из приютских выглянул наружу.

— Вышли, — сказал унтерштурмфюрер.

Димка с Лёшкой выбрались из автомобиля. Лёшку покачивало, видно было, что удар в лоб не прошёл для него бесследно.

— Как ты? — шепнул ему Димка.

— Нормально. Только плывёт всё.

Унтерштурмфюрер хлопнул дверцей и обошёл "хорьх".

— Быстро! — он коленом подопнул Димку в направлении приюта. — Я устал с вами возиться.

Лёшке досталось тоже. Из носа у него вдруг закапало. Это унтерштурмфюрера развеселило.

— О, замечательно! — со смехом сказал он, наблюдая как Лёшка с мутными глазами задирает подбородок и ловит капли крови ладонью. — Дождик, лейся, лейся.

Димка потянул Лёшку на крыльцо.

— Что такое?

В дверях возникла фрау Доггель.

— Плохо себя вели, — объяснил унтерштурмфюрер. — Пришлось наказать.

— Вот как?

Обер-эрциер спустилась по ступенькам вниз и вместо того, чтобы помочь, отвесила Лёшке пощечину. Голова мальчишки мотнулась, он упал на четвереньки, выскальзывая из Димкиных рук, и просунулся за каменные столбики перил. Его с натугой вырвало кислой, коричнево-жёлтой кашицей.

— Фу!

Фрау Доггель отступила, осмотрела свою ладонь на предмет Лёшкиной крови и обстоятельно вытерла её платком. Лёшка, отплёвываясь, не пытался подняться. Куртка на нём задралась, рубашка выбилась из штанов, открыв грязную спину в синяках.

— Даже не знаю, что с ним делать, — сказала фрау Доггель.

— Рекомендую три дня карцера, — сказал унтерштурмфюрер. — И одному, и другому. Дитмар тоже отличился, посмотрите на его пальцы.

— Oh, mein Gott!

Фрау Доггель с испугом и отвращением зафиксировала взгляд на повисшем на вытянувшейся коже толстом безымянном пальце и торчащем в сторону мизинце на Димкиной руке.

— Wie ist das moglich? (Как это возможно?)

— Сунул руку, куда не следует.

— Angsttraum. Олаф!

Фрау Доггель быстро поднялась к дверям.

— Олаф!

Она исчезла в здании. Спустя минуту появился каменнолицый скандинав, за его спиной промелькнула фройлен Зибих.

— Sie wollen, dass ich diese jungs nehme? (Хотите, чтобы я забрал ребят с собой?) — спросил он у унтерштурмфюрера.

Тот улыбнулся.

— Tun sie mir einen gefallen (Сделайте одолжение). In karzer.

— Ja.

Олаф спустился к Лёшке и, перехватив его поперёк туловища, вытащил из-под перил. Затем пришёл черёд Димки. Его скандинав цепко поймал за ухо.

— Komm!

Он танком попёр в приютские двери, заставляя пленников самих заботиться о том, как уберечь себя от косяков. Димка едва успел повернуться боком, и его лишь стукнуло в лопатку. А Лёшка, не имея возможности к манёвру, врезался в дерево коленями. Но Олафа это не остановило. Он только перехватил его поудобней.

— Komm schon, schweine!

Путь Димке был знаком.

Каждый из мальчишек "Химсдорфа" отсидел в карцере по десять-пятнадцать дней. И совершенно не имело значения, насколько хорошо ты исполняешь приказания фрау Доггель или кого другого. В "Химсдорфе" в одиночную камеру сажали не только за провинности, но и профилактически, по алфавиту. Чтобы они не думали, что им здесь курорт. Грошев, будь любезен! Сеутов, твоя очередь!

Поворот налево, короткий коридор и спуск в подвал. Железная решётка и рубильник, с поднятием которого включается уходящий вглубь помещения ряд лампочек под низким потолком.

От бетонного пола веяло холодом.

Олаф пронёс, протащил мальчишек к дальней стене, где за крепкими, обитыми жестью дверями находились камеры.

— Тебе — сюда, сченок.

Отщёлкнув засов локтем, скандинав сунул Димку в узкое пространство с сырыми стенами, деревянным лежаком и поганым ведром.

— Los!

Бухнула дверь, лязгнуло железо. Стало темно. Что делал Олаф с Лёшкой, Димка уже не видел. Судя по удаляющимся шагам, он отволок его в особую, обитую войлоком "тихую" камеру, чтобы мальчишки не смогли переговариваться.

Световая полоска под дверью не продержалась и минуты. Олаф вышел и выключил рубильник. Подождав, Димка осторожно двинулся к двери.

— Лёха!

Димка прислушался к звукам снаружи и обхватил себя руками. Тихо. Холод настырно лез под куртку. Большая удача, что хоть её оставили. Олаф недотумкал. Мальчишка привалился к двери плечом. Что-то рядом мягко шлепнулось на пол. Пум! С потолка? С двери? Не сразу в голову пришла мысль, что это, должно быть, окончательно порвал с ладонью безымянный палец. И точно! Димка торопливо проверил — вместо пальца теперь нащупывалась пустота и похожая на бумагу, шелушащаяся кожа.

— Лёшка, — просипел Димка, — у меня пальца не стало!

Ответа не было.

— Лёшка, ты живой?

Димка прижался к двери ухом. Нет, услышать что-либо было невозможно. Он снял ботинок и на одной ноге проскакал к стене. Шлёп, шлёп. Звук от ботинка выходил несерьёзный, даже если с размаху бить каблуком, взявшись за носок.

Шлёп.

— Лёшка!

Димка замер, едва ему показалось, что Лёшка тоже, ответно стучит в стенку. Секунды текли, но звуки не повторялись. Может, Лёшка уснул? А если ему там совсем плохо? Если он там лежит и умирает? А вдруг он умрёт? Нет-нет, этого не случится, испуганно подумал он. И папа жив, только пропал, его, наверное, контузило или ранило, но он выкарабкался и снова воюет. Получил медаль "За мужество". И мама… Её просто отнесло с толпой в сторону, она успела забежать за угол прежде, чем взорвалась авиабомба…

Димка лёг на лежанку.

После войны вообще все оживут, сказал он себе, чтобы не плакать. Надо только победить. Иначе не считается.

— Давайте, миленькие, — прошептал Димка солдатам, сражающимся под Молотовым, Уфой, Чкаловым, всем сердцем желая им выстоять и перейти в наступление.

Ему виделись взрывы и огонь, и танк из темпорамы, и "мессершмитт", пикирующий к высыпавшим из железнодорожного состава человеческим фигуркам. Поезд был санитарный, с красными крестами, и отец, прыгнув с насыпи, бежал от него к лесу.

Димка напрягся, словно посылая ему часть своей жизни и отклоняя пулевые трассы. Мимо. Мимо. Мимо!

— Давайте.

Слёзы всё-таки полились. Димка сжался в комочек. Хрустнул, отстал мизинец, но было совсем не больно. Он даже выдернул его сам, перекрутив кожу. Глухо отозвалось поганое ведро, только попал в него палец или ударил в боковину снаружи, было не ясно.

Если Лёшка умрёт…

Тогда он вырастет и найдёт унтерштурмфюрера. И тоже ему со всей силы — в лоб, чтобы череп треснул! И будет смотреть ему в глаза: нравится?

А фройлен Зибих станет отжиматься на время и бегать вниз, в столовую, за десять секунд. А не успеет, останется без еды.

Вот так!

Димка плотнее укутался в куртку и незаметно для себя уснул. Ему казалось, он бредёт босой по снегу за высоким человеком в тулупе и в валенках, а вокруг сугробы, тихий морозный лес, деревья в комьях снега. И очень-очень светло. Дяденька, мне холодно, говорит проводнику Димка, но тот идёт, не обращая на него никакого внимания. Наст хрустит, проламываясь. Кромка острая, того и гляди порежет пятки. Человек в тулупе, не оборачиваясь, машет рукавицей, приглашая следовать за ним дальше. Дяденька, а я скоро увижу папу? — спрашивает Димка, чувствуя, как немеют ноги. Скоро! — гудит проводник. Почти дошли. Он начинает кружить вокруг высокой, под небо, ёлки, и Димке приходится обходить её тоже. Дерево всё проворачивается, проворачивается, грозя задеть колючими лапами, но они никак не могут выйти на свои же следы. Какая-то бесконечная ёлка! Наконец человек останавливается и показывает под ёлку: вот твой папка.

А под ёлкой — холмик.

Папка! — кричит Димка и начинает разгребать снег. Родное лицо проступает из-под него, оно белое, восковое, ни кровинки, рот и нос в ледяной корке, а глаза — чёрные провалы.

Папка!

Димка гребёт дальше, освобождая отца от страшного снежного плена. Вот появляется воротник ватной куртки, вот плечи и грудь, вот прижатая к сердцу рука. Рука вдруг с хрустом дёргается и бьёт Димку по щеке.

— Дитмар!

— Пап, я Димка, — шепчет Димка.

— Дитмар!

Лицо отца оплыло, отдалилось, и из серой снежной круговерти сна проступил низкий бетонный потолок. Мальчишка заморгал.

— Живой?

Димка сморщился и попытался отпихнуть твёрдые пальцы, сжавшие его челюсть, но не попал по ним рукой.

— Встафай!

Возникший в поле зрения Олаф поставил мальчишку на непослушные, словно чужие ноги и придержал рукой, чтобы тот не упал.

— Всё, сченок, можешь идти.

— К-куда?

Димка застучал зубами от холода.

— В палату. Твой срок фышел.

— Уж-же?

— Нет, — усмехнулся скандинав. — Но два трупа за раз — это много. Сказали выпустить, а то и ты окочуришься. Даф-фай!

Он толкнул Димку к распахнутой двери, под электрический свет, видимо, ожидая, что тот упадёт. Но Димка устоял, только лбом ширкнул по выступающему углу и уцепился здоровой рукой за косяк.

Олаф захлопал.

— Gut gemacht!

Выбравшись из камеры, Димка сделал шаг и, дрожа, остановился. До него только сейчас, в трясучке, дошло, что сказал Олаф. Два трупа — много. Много? Значит, один уже есть? А кто может быть этим одним, если он, Димка, жив?

— Лёшка!

Горло подвело, разбухло кашлем.

— Лёш… кха…

— В палату, сченок.

Олаф оказался рядом и на корню пресёк намерение мальчишки двинуться к дальней камере.

— Сдох тфой Лёшка, — он взял арестанта за шкирку. — Окоченел, когда я пришел смотреть. Фынесли уже.

— Пусти!

Димка забрыкался, но сил у него было мало, к тому же Олаф без предупреждения сильно ударил в живот.

— Сфинья!

Он потащил сипящего, пытающегося глотнуть воздуха Димку за собой. На первом этаже в глаза мальчишке заглянула фрау Доггель. Обер-эрциер для этого не поленилась разжать грубыми пальцами его зажмуренные веки.

— Синий, но живой, — сказала она так, будто то, что Димка жив, составляло для неё некоторую неприятность.

— В палату? — спросил Олаф.

— Ja, — кивнула фрау Доггель. — Пусть поспит пока. Фройлен Цапфер его осмотрит потом. Ну-ка.

Она приподняла Димке подбородок, раздвинув в улыбке подведённые помадой губы.

— Ты хочешь что-то сказать, Дитмар? Sagen sie mir, bitte.

— Вы Лёшку убили! — выкрикнул Димка ей в лицо. — Убили! Сволочи!

Олаф заткнул ему рот ладонью. Обер-эрциер сморщилась.

— Он умер сам, — сказала она, прихватив мальчишку за короткие волосы. — Потому что русские дети — слабые и никчёмные. И из них вырастают взрослые свиньи, которые тоже никуда не годятся. Благодари нашего фюрера, который в бесконечной своей доброте посчитал, что вы всё же можете быть полезны, и при перевоспитании станете для германской нации хорошими работниками и слугами. Поэтому у вас есть крыша над головой, питание и коллектив воспитателей, поставивший своей целью добиться от вас послушания. Хотя ты, Дитмар…

Фрау Доггель качнула головой, потом взяла Димку за искалеченную руку.

— Фу, ты посмотри на это. Кому будет нужен такой работник? Без двух пальцев. Нет, я запомню, что тебя ещё надо наказать.

Она брезгливо отщипнула кусочек помертвевшей кожи.

— Кошмар!

— Так куда его? — спросил Олаф.

— Кажется, я ясно сказала, куда, — подняла на него глаза фрау Доггель.

— Понял.

Скандинав потащил Димку на второй этаж.

Палаты были пусты. Приютских выгнали на уборку заднего двора и запущенных помещений в левом крыле здания. Абажуры. Тумбочки. Прямоугольники одеял и серые треугольники подушек. Выскобленный детскими руками пол.

— Из палаты не выходить, — приказал Олаф. — Спать.

— Иначе — карцер? — спросил Димка.

Олаф кивнул.

— Обязательно.

Он подождал, пока мальчишка разденется и, пыхтя, как старик, заберётся на свою койку на верхнем ярусе, и только потом ушёл.

Димка хотел было спуститься обратно, хотя бы назло и потому, что внизу было Лёшкино спальное место, но обнаружил, что тело отказалось слушаться хозяина. Он лежал на животе, полный ватной, словно у мертвеца, тяжести, и сил у него хватило только на то, чтобы коленкой сбить в складки одеяло, надеясь им укрыться, и выковырять рукой припрятанную в наволочке тонкую хлебную корку.

Так, с коркой во рту Димка и уснул, умудряясь ее посасывать и покусывать даже во сне. Сон был тёмный, неясный, болезненный, всё казалось, будто он растёт, распухает после темпорамы и не может куда-то влезть. Ныли отпавшие, несуществующие уже пальцы. Сквозь сон слышался голос фройлен Зибих, но что она хотела, выяснить было невозможно. Шуршали шаги, негромкие голоса объявляли перекличку, потом кто-то сказал: "Димка, Димка", но его сердито окрикнули, спине, плечам и ногам сделалось теплее, ещё теплее, пока не стало совсем хорошо.

Одеял навалили, подумал Димка и уснул уже окончательно.

— Ditmar!

И тут же злая рука, тряся, вырвала Димку из объятий сна.

Он закашлял, сжимаясь под одеялами. В груди появилась режущая боль.

— Ditmar!

Рука нашла плечо и, сжав, потянула его наружу.

— Genug jetzt, — простонал Димка.

— Sofort!

Фройлен Зибих, проявившись, хлопнула мальчишку по спине.

— Помогите ему, — сказала она. — Иначе утренняя поверка не состоится.

Приютские, набежав, спустили Димку на пол.

— Держись, — шепнул ему кто-то.

— Сейчас уже утро? — спросил Димка.

— Да.

Мальчишки заняли свои места, выстроились в две шеренги у коек, задрали вверх подбородки. Димка сделал то же самое, щурясь на электрический свет. Серые майки. Синие трусики.

— Also, zweiundzwanzig sekunden.

Фройлен Зибих остановилась в проходе. В руках у нее были секундомер и папка.

Вместо Лёшки рядом, плечом в плечо, стоял Олежка Змиев, дышал с присвистом. Под глазами у Олежки темнели круги.

— Хочешь? — спросил он Димку, скрытно показывая кусок хлеба.