Сообщение из Джоблинга, штат Коннектикут, было получено только через сорок восемь часов, и в течение этого времени Грант несколько раз порывался поехать к той женщине в Хэмпстеде и выколотить из нее правду. Но он умел брать себя в руки. Ждать оставалось недолго. Очень скоро она узнает, что вся ее тонкая игра, ее ложь раскрыты.

Нужно дождаться донесения.

И когда донесение наконец пришло, оказалось, что ждал он его не зря.

Грант одним махом пробежал бумагу глазами, а затем откинулся на спинку кресла и расхохотался.

— Если я кому-нибудь понадоблюсь в течение дня, — сказал он сержанту Уильямсу, — скажешь, что я в Сомерсет-Хаусе.

— Слушаюсь, сэр, — смиренно ответил Уильямс.

Грант вгляделся в почему-то поскучневшее лицо Уильямса — тот явно был немного обижен тем, что Грант на этот раз действует в одиночку, — и что-то вспомнил.

— Кстати, Уильямс, с тобой очень хочет познакомиться мисс Холлард. Она просила меня привести тебя как-нибудь пообедать у нее.

— Меня? — покраснел Уильямс. — С чего это?

— Наслушалась рассказов о том, какой ты замечательный, и вот просила меня выяснить, когда у тебя будет свободный вечер. А у меня такое предчувствие, что к субботе у нас с тобой появится повод кое-что отпраздновать, и, по-моему, праздновать стоило бы вместе с Мартой. Суббота тебя устроит?

— Да как сказать, обычно мы с Норой ходим по субботам в кино, но если я занят на дежурстве, она идет с Джен. С сестрой своей. Не вижу, почему бы ей не сходить с Джен и на этой неделе.

— Когда она узнает, что ты отправился обедать к Марте Холлард, она, пожалуй, подаст на развод.

— Это Нора-то? Вот уж нет! Она спать не ляжет до моего прихода, только бы узнать, как была Марта Холлард одета, — добродушно ответил Уильямс.

Грант позвонил Марте, спросил, можно ли ему привести сержанта Уильямса в субботу вечером, и отправился в Сомерсет-Хаус.

Этой ночью у него не было бессонницы. Он был как ребенок, который спешит уснуть, чтобы приблизить завтрашний день. Завтра один недостающий кусочек встанет на свое место и головоломка будет решена.

А если этот кусочек не подойдет? Значит, картинки не получится. Но Грант не сомневался, что он подойдет.

За короткий промежуток времени с того момента, как он потушил свет, и до того, как уснул, перед его умственным взором прошли «рядовые участники» дела. Когда завтра тот маленький кусочек встанет на место, жизнь для многих из них изменится к лучшему. И в первую очередь для Уолтера. Даже тени не останется от подозрения, лежавшего на нем. Вздохнет с облегчением Эмма Гарроуби — ее Лиз отныне будет вне опасности. А как насчет Лиз? Она испытает неизъяснимое облегчение. Испытает облегчение и мисс Фитч, только к нему примешается и легкая грусть. Но уж она-то сумеет описать это чувство в очередном романе.

И у Тоби найдется, с чем себя поздравить, подумал Грант и расхохотался. А Серж Ратов утешится.

Сайлас Уикли и внимания не обратит.

Он вспомнил слова, оброненные как-то Мартой, насчет того, что Лесли и Лиз отлично спелись. У них сложились такие хорошие естественные отношения, сказала она. А может, Лиз станет обидно, когда этот маленький кусочек встанет на свое место завтра? Он надеялся, что нет. Ему нравилась Лиз Гарроуби. Он предпочел бы думать, что никакого значения Сирл для нее не имел. Что она испытает лишь радость и облегчение, узнав, что с ее Уолтера снимается подозрение.

Как это сказала Марта? «По-моему, Уолтер ничего не знает о Лиз, а вот Лесли Сирл, мне кажется, знает о ней многое». Поразительно, как это поняла Марта, не подозревая, что лежит в основе проницательности Сирла. Не так-то уж важно, думал Грант, что Уолтер многого не знает о Лиз. Зато Лиз — и в этом он был уверен — знает об Уолтере абсолютно все, и это было уже хорошим фундаментом для счастливой супружеской жизни.

Он все старался решить, компенсирует ли потерю свободы брак с таким милым, умным, очаровательным существом, как Лиз Гарроуби.

Вереница собственных влюбленностей — в большинстве своем, романтических увлечений — отступала куда-то вдаль, по мере того как он погружался в забытье.

Но на следующее утро в его мыслях присутствовала только одна женщина. Та, которая жила в Хэмпстеде.

Никогда, даже в самые юные годы, не испытывал он такого нетерпения, идя на свиданье, как в это утро на пути к Холли-Пэйвмент. И был неприятно удивлен, когда, сойдя с автобуса и направив шаги в сторону нужной ему улицы, вдруг почувствовал сердцебиение. Он уже и не помнил, когда сердце его билось учащенно по причинам иным, кроме физических.

Черт бы побрал эту особу, думал он, черт бы ее побрал.

Холли-Пэйвмент оказался мирным, залитым солнцем переулочком, таким тихим, что даже важно разгуливающие по мостовой голуби, казалось, производили шум. Номером 9 был обозначен двухэтажный дом, верхний этаж которого был, очевидно, перестроен в ателье художника. На дощечке, прибитой к двери, были две кнопки звонка и против каждой аккуратная деревянная табличка; на верхней значилось: «Мисс Ли Сирл», на нижней: «Нэт Гансэдж. Фурнитура».

Интересно, что это за фурнитура такая, подумал Грант, нажимая верхнюю кнопку, и вскоре услышал женские шаги, спускающиеся по лестнице вниз. Открылась дверь, и перед ним предстала она.

— Мисс Сирл? — услышал он свой голос.

— Да, — ответила она, выжидательно глядя на него, освещенная солнцем, невозмутимая, но слегка недоумевающая.

— Я старший инспектор Грант из следственного отдела Скотланд-Ярда, — недоумение ее, как он заметил, при этих словах несколько усилилось. — Мой коллега сержант Уильямс приходил к вам вместо меня неделю тому назад, поскольку я был занят, но, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с вами сам.

«Только попробуйте возразить, черт вас подери», — сказал он про себя, негодуя на свое расходившееся сердце.

— Да, конечно, — спокойно сказала она, — проходите, пожалуйста, я живу наверху.

Она закрыла за ним дверь и повела его по лестнице наверх в свою мастерскую. В помещении стоял крепкий запах кофе — хорошего кофе, и, приглашая его войти, она сказала:

— Я как раз завтракаю. Договорилась с мальчиком, который приносит газеты, что он будет покупать мне каждое утро булочку и оставлять внизу вместе с газетами. Вот и весь мой завтрак. Но кофе много. Выпьете чашку, инспектор?

В Ярде шутили, что у Гранта две слабости: кофе и еще раз кофе. Пахнул он отлично. Но он не собирался распивать что бы то ни было с Ли Сирл.

— Спасибо. Я только что пил.

Она налила себе вторую чашку, он посмотрел на ее руку — ничуть не дрожит. Вот же чертова баба! Еще немного, и он начнет восхищаться ею. Сотрудник из нее был бы первоклассный.

Ли Сирл была высокого роста, хороша собой — худоба ее не портила — и совсем еще молода на вид. Голову ее обвивала толстая коса. На ней был длинный, до полу, халат блекло-зеленого цвета, вроде того, что носила Марта; длинные, как у Марты, ноги придавали ее облику элегантность.

— У вас очень большое сходство с Лесли Сирлом, — сказал он.

— Да, нам об этом часто говорили, — резко ответила она.

Он обошел комнату, разглядывая картины с видами Шотландии, они все еще были выставлены на обозрение. Традиционные зарисовки традиционных пейзажей, но выполнены они были с какой-то неукротимой самоуверенностью, с яростью даже. Они, казалось, во все горло кричали на вас с холстов. Не представлялись зрителю, а нападали на него. «Смотри на меня, я — Сюильвен!» — орал Сюильвен, очертания горы на картине были еще причудливей, чем в реальности; Кулин — зеленовато-синий бастион на фоне бледного утреннего неба — был воплощением высокомерия; даже в спокойных водах Киршорна таился дерзкий вызов.

— Вы специально заказывали хорошую погоду? — спросил Грант и тут же, чтобы не показаться слишком уж нелюбезным, прибавил: — На западе Шотландии постоянно идут дожди.

— Только не весной. Сейчас там лучшее время года.

— А как вы нашли тамошние гостиницы? Говорят, они не слишком комфортабельны.

— Я гостиницы своим присутствием не обременяла. Спала в машине.

Тонко, подумал он, очень тонко.

— О чем вы хотели поговорить со мной?

Но он не спешил. Эта женщина стоила ему очень большого труда и неприятностей. Нет, он не намерен торопиться.

От картин он перешел к книжным полкам.

— Вас, насколько я понимаю, интересуют всякого рода аномалии?

— Аномалии?

— Например, полтергейсты. Сыпавшаяся с неба рыба. Стигматы. Что-то в этом роде.

— Мне кажется, что всех художников, вне зависимости от их средств самовыражения, интересуют отклонения от нормы. Вы так не думаете?

— О трансвестизме[7] у вас, кажется, ничего нет.

— Почему вы о нем вспомнили?

— Значит, термин вам знаком?

— Разумеется.

— Но это явление вас не интересует?

— Насколько я знаю, литература на эту тему весьма скудна. Так, какие-то научные брошюрки и статьи в «Ньюс оф ди Уорлд».

— Вам следует написать монографию на эту тему.

— Мне?

— Но вам же нравятся отклонения от нормы, — невозмутимо сказал он.

— Я ведь художница, инспектор, а не писательница. Кроме того, вряд ли кого-то заинтересует в наши дни книга о женщинах-пиратах.

— Пиратах?

— Ведь все они были пиратами, моряками или солдатами.

— Вы считаете, что мода на них прошла одновременно с модой на Фиби Хессель? Да ни в коем случае! Она возникает снова и снова. Как раз на днях в Глостере умерла женщина, которая проработала более двадцати лет грузчиком, таскала бревна и уголь, и даже врач, лечивший ее во время ее последней болезни, не догадывался, что она не мужчина. Да я сам занимался не так давно одним делом. Молодой человек, живший в окрестностях Лондона, попался на воровстве. Обыкновенный молодой человек, имевший много приятелей. Хорошо играл на бильярде, был членом мужского клуба и ухаживал за одной из местных красавиц. Однако после медицинского обследования выяснилось, что он вполне нормальная молодая женщина. Раз в один-два года это обязательно где-нибудь случается. В Глазго, в Чикаго, в Данди. В Данди молодая женщина жила в меблированных комнатах, где, кроме нее, проживали еще десять мужчин, и ни у кого никогда не возникало никаких вопросов. Вам неинтересно?

— Вовсе нет. Меня интересует только, ставите ли вы подобные аномалии в один ряд с полтергейстами и стигматами?

— Нет, ни в коем случае! Безусловно, есть женщины, которые чувствуют себя лучше в мужской одежде. Но многие наряжаются в нее из любви к приключениям, кое-кто из экономических соображений. А есть и такие, которые только этим путем могут осуществить свой замысел.

Она попивала кофе, слушала его — любезная хозяйка, занимающая незваного гостя, терпеливо дожидающаяся, когда он наконец сообщит ей о цели своего визита.

Да, подумал Грант, она могла бы быть надежным союзником.

Сердце его утихомирилось и билось сейчас в привычном ритме. Все это были ходы в игре, вести которую он научился уже давно: состязание двух умов. Его интересовала ее реакция на его ходы. Наступление с флангов она отразила. Сумеет ли отбить лобовую атаку?

Он отошел от полки с книгами и сказал:

— Мисс Сирл, вы были очень дружны с…

— С Лесли? Но я же уже…

— Нет. С Маргрит Мерриам?

— Мар… Не понимаю, о чем вы.

Явная промашка. Задумавшись хотя бы на секунду, она непременно сообразила бы, что никаких оснований отрицать свое родство с Маргрит у нее нет. Но столь неожиданно прозвучавшее в его устах имя привело ее в замешательство, и она потеряла бдительность.

— Настолько дружны, что не способны были трезво оценить ее?

— Говорят вам…

— Не надо. Не говорите мне ничего. Я сам скажу вам кое-что, что, безусловно, облегчит в дальнейшем наш с вами доверительный разговор, мисс Сирл. Я познакомился с Лесли Сирлом на приеме в Блумсбери. На одном из сборищ литераторов. Он пожелал быть представленным Лавинии Фитч, и я согласился познакомить их. Когда мы пробивались через толпу, нас сдавили так, что мы оказались прижатыми друг к другу. У полицейских специально развивают наблюдательность, но я и без того заметил бы любой маленький дефект с такого расстояния. У Лесли Сирла были красивые серые глаза и на радужной оболочке левого глаза просматривалась коричневая крапинка. Я потратил очень много времени, усилий физических и умственных, пытаясь выяснить все, что касалось исчезновения Лесли Сирла, и, благодаря врожденной находчивости и большой доле везения, достиг той стадии, когда мне недоставало всего одной крошечной детали, чтобы подтвердить свою версию. Коричневой крапинки. Я нашел ее сегодня внизу на пороге вашего дома.

Он умолк. Она сидела, держа на коленях чашку с кофе, и, опустив голову, смотрела в нее. В наступившей тишине тиканье стенных часов казалось томительным и громким.

— Странная вещь — половой инстинкт, — сказал Грант, — когда нас в тот день сдавили в толпе и вы засмеялись, глядя на меня, я вдруг смутился. Почувствовал замешательство. Знаете, как иногда бывает с собаками, когда они чувствуют, что над ними смеются. Я понимал, что никакого отношения к вашему смеху оно не имеет, но так и не мог уяснить себе причину своего смущения. В прошлый понедельник днем, приблизительно без четверти час, я начал постепенно догадываться, в чем дело, и в результате чуть не угодил под такси.

Выслушав его, она подняла глаза.

— Вы что, звезда Скотланд-Ярда? — спросила она без большого интереса.

— Что вы! — сказал Грант. — Нас, таких, дюжинами считают.

— Вы мне показались человеком недюжинным. Мне, по крайней мере, таких встречать никогда не приходилось. И вряд ли дюжинный полицейский сумел бы докопаться до того, что случилось с Лесли Сирлом.

— Ну, это не моя заслуга.

— Нет? Так чья же?

— Доры Сиггинс.

— Доры… А кто это?

— Она забыла свои туфли на сиденье у меня в машине. Аккуратно упакованные в бумагу. Но в прошлый понедельник без четверти час, как раз когда я очутился прямо под носом у такси, они превратились в пакет нужного размера.

— Какого размера?

— Размера пустого пространства в вашем сундучке для фотографических принадлежностей. Я пытался уложить на это место пару ботинок Сирла — будьте уверены, на это сообразительности мне хватило — но согласитесь, ни одному дюжинному детективу-трудяге не могла прийти в голову мысль, что в пакете завернуты вещи столь экзотические, как дамские туфли и яркий шелковый головной платок. Да, кстати, в описании женщины, которая вошла в автобус на перекрестке у базара, мой сержант указывает: «свободный габардиновый плащ».

— Правильно. На мне было выворотное непромокаемое пальто.

— Специально для этого случая приобретенное?

— Нет. Я купила его давным-давно, чтобы разъезжать налегке. В нем я могла ночевать на открытом воздухе, а днем, вывернув, съездить на званый чай.

— Мне немного досадно, что именно я со своим стремлением помочь незваному гостю, оказавшемуся среди незнакомых людей, способствовал успеху вашей мистификаций. Отныне я пальцем не пошевелю ради незнакомого человека.

— Вы это так восприняли? — медленно сказала она. — Как мистификацию?

— Давайте не будем торговаться из-за слов и вернемся к сути дела. Я не знаю, как воспринимаете свой поступок вы сами. Но это самая настоящая мистификация, причем достаточно жестокая. У меня сложилось такое впечатление — у вас был замысел или выставить Уолтера Уитмора дураком, или поставить его в очень трудное положение.

— Ничего подобного, — сказала она просто. — Я замышляла убить его.

Эти слова прозвучали так искренне, что Грант даже встал.

— Убить его? — повторил он, внимательно вглядываясь в нее, забыв легкий тон.

— Мне казалось, что такие люди не должны жить, — сказала она.

Она приподняла стоявшую у нее на коленях кофейную чашку, чтобы поставить ее на стол, но рука ее так дрожала, что ей это не удалось.

Грант подошел к ней, осторожно взял чашку и поставил на место.

— Вы возненавидели его за то, что, как вам казалось, он позволял себе по отношению к Маргрит Мерриам? — спросил он.

Она кивнула. Пытаясь утишить дрожь лежащих на коленях рук, она изо всех сил стиснула их.

Он помолчал. Как странно думать, что эта хитрая затея, принятая им за остроумный способ покончить с маскарадом, была на самом деле хорошо продуманной операцией по заметанию следов преступления.

— И что же заставило вас передумать?

— Как ни странно, началось все с одной пустяшной фразы, сказанной Уолтером. Это было в тот вечер, когда Серж Ратов закатил скандал в пивной.

— Какой фразы?

— Уолтер сказал, что, обожая кого-то так, как Серж, человек теряет рассудок. Это заставило меня слегка задуматься, — она помолчала. — И потом, мне понравилась Лиз. Она оказалась совсем не такой, как я ее себе представляла. Я видела в ней девушку, укравшую у Маргрит Уолтера. А в действительности Лиз совсем не такая. И это тоже немного смутило меня. Но по-настоящему остановило меня… это то… это то…

— Вы узнали, что той, кого вы так любили, на самом деле не существовало.

На мгновение она задержала дыханье.

— Не представляю, как вы догадались, — сказала она наконец.

— Но так это или не так?

— Да, да! Я узнала… Видите ли, никто не знал о нашем с ней родстве, и люди говорили о ней в моем присутствии свободно. Особенно Марта. Марта Холлард. Как-то раз после обеда я провожала ее домой. И то, что я услышала от нее, просто потрясло меня. Я всегда знала, что Маргрит распущенная и своенравная… Но человеку гениальному это простительно, и, кроме того, она казалась… такой ранимой, что все это вы невольно прощали…

— Да, я понимаю.

— Но та Маргрит, которую знали Марта и другие, была мне совершенно незнакома. Вряд ли я привязалась бы к ней так, если бы… Помню, я наконец сказала — «По крайней мере она жила», на что Марта возразила: «Беда в том, что она другим жить не давала. Она создавала вокруг себя водоворот такой силы, — сказала Марта, — что люди, ее окружавшие, попадали в безвоздушное пространство и либо гибли от удушья, либо разбивались насмерть, налетев на первую же каменную стену». Так что, понимаете, мне уже расхотелось убивать Уолтера. Но я продолжала ненавидеть его за то, что он ее бросил. Этого я простить ему не могла. Забыть, что он ушел от нее, а она из-за этого покончила с собой. Да, я знаю, знаю, — отмахнулась она, видя, что он хочет ее перебить. — Не потому, что так сильно любила его. Теперь я это понимаю. Но, если бы он остался с ней, она и сейчас была бы жива, живы были бы ее гений, ее красота, ее веселое очарование. Он мог бы подождать…

— Пока ей не надоест? — вставил Грант, более сухо, чем хотел, и она поморщилась.

— Долго ждать не пришлось бы, — сказала она печально и искренне.

— А что, если я скажу, что передумал, и попрошу у вас чашку кофе? — сказал Грант.

Она взглянула на свои непослушные руки и сказала:

— Только налейте себе сами. Хорошо?

Она внимательно смотрела, как он наливает кофе, а затем сказала:

— А вы все-таки какой-то не такой полицейский.

— Когда Лиз Гарроуби поделилась со мной таким же наблюдением, я ответил, что скорей всего она сама как-то не так представляет себе полицейских.

— Будь у меня сестра как Лиз, моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Но у меня не было никого, кроме Маргрит. И, узнав, что она покончила жизнь самоубийством, я какое-то время была как помешанная. А откуда вы узнали о Маргрит и обо мне?

— Мы получили донесение от полиции в Сан-Франциско, и в нем была указана фамилия вашей матери — Мэтсон. Через какое-то время — излишне долгое, я бы сказал, — я вспомнил, что как-то вечером в ожидании телефонного звонка стал, чтобы скоротать время, читать «Кто есть кто в Театре». Я обратил внимание на то, что имя матери Маргрит Мерриам тоже Мэтсон. И поскольку я старался выяснить, не существует ли какой-то связи между вами и Уолтером, я решил, что надо узнать, не кузина ли вам Маргрит.

— Кузина. И даже более того. Мы обе были единственными детьми. Наши матери были норвежками, только одна вышла замуж за англичанина, а другая — за американца. Когда мне было пятнадцать лет, мама взяла меня с собой в Англию и там я впервые встретилась с Маргрит. Она почти на год старше меня, но выглядела моложе. Она уже тогда была блистательна. И все вокруг нее, все, что она ни делала, сверкало. Мы раз в неделю писали друг другу, и каждый год до того, как мои родители умерли, мы ездили летом в Англию, и я встречалась с ней.

— Сколько лет вам было, когда умерли ваши родители?

— Семнадцать. Они умерли во время эпидемии испанки. Аптеку я продала, но фотографическое оборудование сохранила — мне нравилось это дело, и я оказалась способна к нему. Но мне хотелось путешествовать, фотографировать мир и все, что есть в нем прекрасного. Поэтому я села в машину и поехала на Запад. В то время я ходила в брюках, потому что они стоили дешевле и в них было удобней; кроме того, раз уж рост ваш один метр восемьдесят — или около того, — женская одежда не так уж вас и красит. Я никогда не относилась к брюкам как к камуфляжу, но вот однажды произошел случай, заставивший меня задуматься: я стояла, склонившись над машиной, и копалась в двигателе, когда ко мне подошел какой-то человек и спросил: «Эй, парень, спички есть?» Я дала ему прикурить, он кивнул мне, бросил: «Спасибо, парень» — и пошел себе дальше, даже не оглянувшись. Это заставило меня задуматься. Одинокая девушка всегда рискует попасть в неприятную историю — в Соединенных Штатах, во всяком случае, это так — даже девушка моего роста. И девушке гораздо труднее проникнуть в среду профессионалов, между которыми существует жестокая конкуренция. Я решила попробовать. Попытка удалась. Удалась на славу. На Побережье я начала хорошо зарабатывать. Начала фотографировать тех, кто мечтал о карьере киноактера затем снимала самих киноактеров. Но каждый год я ненадолго приезжала в Англию в своем подлинном облике. Лесли мое настоящее имя, но обычно меня называли Ли. Она всегда звала меня Ли.

— Значит, по паспорту вы женщина?

— О да! Под именем Лесли Сирл я живу только в Штатах. Да и то не все время.

— Так что, перед тем как отправиться в Уэстморленд, вам всего лишь понадобилось заскочить в Париж, с тем чтобы оставить там след Лесли Сирла, на случай, если кто-то окажется излишне любопытным.

— Да. Какое-то время я прожила в Англии. Но, по правде говоря, я не думала, что этот след мне понадобится. Я хотела покончить заодно и с Лесли Сирлом. Найти способ убрать из жизни одновременно и Уолтера, и его. Так, чтобы это не выглядело убийством.

— Вне зависимости от того, намеревались ли вы совершить убийство или просто — как это вышло на деле — поставить Уолтера в трудное положение, развлечение обошлось вам довольно дорого.

— Дорого?

— Вы теряете профессию, приносившую вам хороший доход, несколько мужских костюмов на все случаи жизни от лучших портных, дорогой набор туалетных принадлежностей и шикарных чемоданов. Да, кстати, это не вы украли перчатку Лиз Гарроуби?

— Нет, я украла пару. Из кармана на дверце машины. Сначала я не подумала о перчатках, но вдруг мне пришло в голову, что женские перчатки весьма убедительный штрих. То есть в том случае, когда речь идет о половой принадлежности. Почти такой же убедительный, как губная помада. Кстати, вы забыли упомянуть, что в том маленьком пакетике была еще и моя помада. Вот я и взяла пару перчаток Лиз. Они бы мне, конечно, не налезли, и я решила, что буду ими просто помахивать. Я услышала, что Уолтер идет по коридору, а тут еще он окликнул меня и спросил — скоро ли я? Я заторопилась, схватила перчатки из отделения для воротничков и только потом увидела, что у меня только одна. А другая, значит, так и осталась там?

— Осталась. И в какой-то степени еще больше запутала следствие.

— Да? — сказала она. Впервые на лице ее промелькнула легкая улыбка. Подумав немного, она прибавила: — Теперь уж Уолтер больше никогда не будет так твердо уверен в Лиз. Одно хорошее дело я все-таки сделала. Есть какая-то высшая справедливость в том, что сделать это должна была женщина. Непостижимо, как вы сумели догадаться, что я женщина, всего лишь по внешним очертаниям небольшого пакета.

— Вы мне льстите. Мне никогда не приходило в голову, что вы могли оказаться женщиной. Я просто думал, что Лесли Сирл скрылся, переодевшись в женское платье. Я предполагал, что, возможно, это были ваши вещи и что он поехал к вам. Но то, что Сирл отказался от всего, что достиг в жизни, и бросил все свое имущество, несколько озадачило меня. Он никогда не сделал бы этого, если бы не мог тут же воплотиться в другую личность. Именно тут у меня впервые мелькнула мысль, а не мистификация ли это, может, он вовсе и не мужчина. Мысль не показалась мне такой уж дикой, потому что незадолго до того я имел возможность проследить дело, где арест за воровство привел к столь же неожиданным результатам. Я видел, как в общем-то легко все это проделать. А тут и вы появились. Предстали во весь рост, так сказать. Личность, в которую без малейшего промедления мог воплотиться Сирл. Личность, спокойно пребывавшая «на этюдах» в Шотландии, пока Сирл околпачивал интеллигенцию в Орфордшире, — он перевел глаза на расставленные по комнате картины. — Вам пришлось взять их напрокат или вы сами писали их?

— Да нет. Я писала их сама. Я обычно уезжаю на лето в Европу и пишу там картины.

— Вы когда-нибудь были в Шотландии?

— Нет.

— Вам непременно надо туда съездить. Грандиозная страна. Но откуда же вы тогда узнали, что у Сюильвена такой заносчивый вид?

— Именно таким он выглядел на открытке. Вы шотландец? Ведь Грант, кажется, шотландская фамилия?

— Шотландец-отступник. Мой дед родом из Стратспи, — он оглядел сомкнутые ряды полотен-доказательств и улыбнулся: — Такого прелестного, основательного и убедительного алиби я еще никогда не видел.

— Не знаю, — сказала она, с сомнением рассматривая их. — Мне кажется, художник скорее воспринял бы их как признание. В них есть что-то вызывающее и вредоносное. И к тому же злое. Разве нет? Теперь, после того как я узнала Лиз и… стала взрослее и Маргрит умерла в моем сердце, как умерла она в реальности, я бы написала их по-другому. Знаете, каково бывает узнать, что человека, которого вы любили всю жизнь, на свете никогда и не было. Тут не захочешь, а повзрослеешь. Вы женаты, инспектор?

— Нет, а почему вы спрашиваете?

— Не знаю, — сказала она уклончиво. — Просто мне интересно, как случилось, что вы так быстро поняли, что произошло со мной после того, как я узнала о Маргрит. Ну и, наверное, от женатых людей ждешь больше сочувствия к душевным потрясениям. Что в общем-то глупо, обычно они так заняты собственными переживаниями, что на других у них сочувствия просто не хватает. Вот неженатые, те… те помогут. Налить вам еще кофе?

— Кофе вы варите еще лучше, чем пишете картины.

— Вы, по-видимому, пришли не для того, чтобы арестовывать меня, иначе не стали бы пить у меня кофе.

— Совершенно верно. Не стал бы. Я не стал бы пить его даже с человеком, способным зло подшутить над кем-то.

— Но вы не возражаете против того, чтобы выпить чашку в обществе женщины, которая долго и тщательно продумывала план убийства?

— Однако передумала. Знаете, на свете не так уж мало людей, которых я и сам охотно убил бы. Да и вообще, при том, что тюремный режим не намного жестче, чем в школах средней руки, а отмена смертного приговора дело ближайшего будущего… Я, пожалуй, возьмусь и составлю списочек à la Gilbert. А потом, немного постарев, одним махом всех разом прикончу — потому, что один или десять разницы не делает, — и удалюсь на покой, зная, что до конца дней уход и стол мне будут обеспечены.

— Вы очень добрый, — сказала она ни с того ни с сего. И, помолчав, прибавила: — В общем-то я ведь не совершила никакого преступления. Судить меня не за что. Правда?

— Дорогая мисс Сирл, фактически вы совершили чуть ли не все преступления, перечисленные в уголовном кодексе. И самое тяжкое и непростительное из них — это пустая трата времени и без того перегруженных работой полицейских нашей страны.

— Но это же не преступление? Для чего же еще существует полиция? Я не хочу сказать, для того, чтобы заставлять ее попусту тратить время, но разве не должна она доискиваться, нет ли в происшедшем чего-то подозрительного? Ведь нет же закона, согласно которому можно привлечь к ответственности за злую шутку, как вы это называете.

— Не забывайте статью «Нарушение общественного порядка». А подвести под эту статью можно очень многое.

— И что бывает с теми, кто нарушает общественный порядок?

— Вам прочтут небольшую нотацию и оштрафуют.

— Оштрафуют?

— На сумму, которой, как правило, не хватает, чтобы покрыть расходы, связанные с судопроизводством.

— Значит, меня не посадят в тюрьму?

— Нет, если, конечно, вы не скрыли от меня какой-то еще проступок. А в том, что это с вас могло статься, как говорят у нас в Шотландии, я не сомневаюсь.

— О нет! — сказала она. — Нет! Вы действительно знаете обо мне все. Не понимаю, как это вы сумели, но это так.

— У нас замечательные полицейские. Разве вы не слышали?

— Когда вы пришли ко мне, высматривая коричневую крапинку у меня в глазу, вы должны были быть совершенно уверены, что знаете обо мне все.

— Вы правы. Но и наши полицейские не лыком шиты. Они просмотрели по моей просьбе Книгу метрических записей в Джоблинге. Ребенок, которого мистер и миссис Дарфи Сирл увезли с собой, покидая Джоблинг, был — как нам сообщили — девочкой. Зная об этом, я бы несказанно удивился, не обнаружив этой коричневой крапинки.

— Значит, меня обложили со всех сторон?

Он заметил, что руки ее перестали дрожать. Ему было приятно, что она овладела собой настолько, что могла перейти на шутливый тон.

— Вы заберете меня с собой сейчас?

— Ни в коем случае. Это мой прощальный визит.

— Прощальный? Разве можно прийти попрощаться к кому-то незнакомому?

— Что касается наших взаимоотношений, то здесь у меня перед вами преимущество, — может, я для вас и незнакомец, или почти незнакомец, но вы-то сидите у меня в печенках уже недели две, и я буду несказанно рад выдворить вас оттуда.

— Значит, вы не заберете меня в участок или еще куда-нибудь?

— Нет, если, конечно, вы не обнаружите намерения покинуть страну. В этом случае рядом с вами непременно возникнет полицейский чиновник с настоятельной просьбой остаться.

— Нет, нет. Я вовсе не собираюсь бежать. Я искренне раскаиваюсь в содеянном. Я хочу сказать, раскаиваюсь в том, что… была причиной стольких неприятностей и… наверное, даже… мучений.

— Да! Мучения, пожалуй, самое подходящее слово.

— И больше всего я сожалею, что из-за меня пришлось страдать Лиз.

— Затеять ту совершенно необоснованную ссору в «Лебеде» было с вашей стороны просто неоправданной жестокостью. Вы не находите?

— Да, да! Это было непростительно. Но он просто взбесил меня. Он был так самодоволен. Так беспричинно самодоволен. Все всегда давалось ему легко, — она заметила, что Грант хочет возразить, и заговорила быстрее: — Да, даже смерть Маргрит! Он ведь тут же нашел утешение в объятьях Лиз. Он никогда не знал одиночества! Ни страха! Ни отчаяния! Ничего по-настоящему мучительного! Он был твердо убежден, что ничего непоправимого с ним случиться не может! Если умрет его «Маргрит», всегда найдется какая-нибудь «Лиз». Я хотела заставить его страдать. Запутаться так, чтобы не видеть выхода. Столкнуться с неприятностями и не знать, как поступить. И не говорите, что я не была права. Таким самодовольным он уже никогда не будет. Будет? Или нет?

— Я думаю, что не будет. Да, я уверен в этом.

— Мне жаль, что пострадала Лиз. Я с радостью пошла бы в тюрьму, чтобы только это исправить, — но сделанного не воротишь. Однако теперь она получит от меня другого Уолтера, не того, за которого собиралась выйти замуж, а гораздо лучшего. Она ведь правда влюблена в этого жалкого эгоиста. Что ж, я постаралась переделать его для нее. Не удивлюсь, если отныне это будет совсем другой человек.

— Если вы никуда не уедете, я, пожалуй, поверю в то, что вы народная благодетельница, а вовсе не злоумышленница, привлеченная по статье за «Нарушение общественного порядка».

— Что же будет со мной дальше? Мне что, сидеть дома и дожидаться?

— К вам явится констебль и торжественно вручит вызов в полицейский суд. Кстати, у вас есть свой адвокат?

— Да. Один старичок. Он сидит в забавной небольшой конторе и хранит мои письма, пока я не приду за ними. Фамилия его Бинг. «Перри, Перри и Бинг». Но, как мне кажется, он ни тот и ни другой.

— Тогда лучше сходите к нему и расскажите обо всем, что вы натворили.

— Обо всем?

— Обо всем, что относится к делу. Пожалуй, можно умолчать о ссоре в «Лебеде», ну и о тех моментах, за которые вам особенно стыдно, — заметив ее реакцию, он поспешил добавить: — Только многого не опускайте. Адвокаты предпочитают знать все, а шокировать их почти так же трудно, как полицейских.

— Я шокировала вас, инспектор?

— Не слишком. После вооруженных грабителей, шантажистов и мошенников иметь дело с вами было скорей приятно.

— Я увижу вас после того, как мне будет предъявлено обвинение?

— Нет. По всей вероятности, докладывать по этому делу будет всего лишь скромный сержант.

Он взял шляпу и на прощанье еще раз окинул взглядом вернисаж пейзажей Западной Шотландии, написанных одним и тем же художником.

— По-моему, одна из этих картин причитается мне в качестве сувенира, — сказал он.

— Берите любую. Все равно они подлежат уничтожению. Какую бы вы хотели?

Она, совершенно очевидно, не понимала, шутит он или говорит серьезно.

— Даже не знаю. Мне нравится Кишорн, но, насколько я помню, он совсем не так агрессивен. А если я возьму Кулин, мне в комнате самому не останется места.

— Но ведь она же всего около полуметра на… — начала она, но тут же сообразила: — Да, конечно. Вы правы, в ней есть что-то давящее.

— Боюсь, что у меня нет времени выбрать как следует. Я должен покинуть вас. Тем не менее благодарю за предложение.

— Заходите еще, когда вы будете свободней, и выберите спокойно.

— Спасибо. Пожалуй, я так и сделаю.

— Когда суд вернет мне право называться честной женщиной, — она дошла вместе с ним до лестницы. — Глупейший финал, вы не находите? Задумать убить кого-то и кончить нарушением общественного порядка.

Слова эти прозвучали так, будто их произнес сторонний наблюдатель. Грант внимательно посмотрел на нее. А потом сказал, словно вынес заключение:

— Вы исцелены!

— Да, я исцелилась, — грустно подтвердила она. — Больше я никогда не наглуплю по молодости лет. Все прошло, но об этом будет приятно вспоминать.

— Быть взрослым тоже неплохо, — сказал ободряюще Грант и пошел вниз по лестнице.

Уже открыв дверь, он оглянулся и увидел, что она все еще стоит, глядя ему вслед.

— Да, кстати, — сказал он, — а что это за фурнитура такая?

— Что? А, это? — она рассмеялась. — Пояса, воротнички, бантики и букетики из стружки, которые женщины втыкают в волосы.

— Прощайте! — сказал Грант.

— Прощайте, старший инспектор Грант. Спасибо вам!

Он вышел на залитую солнцем улицу, спокойный и всем довольный.

Пока он шел к автобусной остановке, чудесная шальная мысль вдруг осенила его. А что, если позвонить Марте и спросить, как она смотрит на то, чтобы пригласить на обед в субботу еще одну даму, и если она скажет: «Ну конечно, приводи с собой кого хочешь», — пригласить Ли Сирл.

Увы, это совершенно невозможно. Инспектору следственного отдела Скотланд-Ярда подобные поступки, указывающие на известную ветреность, легкомыслие даже, которые, при данных обстоятельствах, можно было бы охарактеризовать как достойные сожаления, совершать не пристало. Потакать своим желаниям могут всякие там Лесли Сирлы, еще не достигшие поры зрелости, людям же взрослым и притом солидным следует вести себя благопристойно.

Ну и потом, ведь существуют компенсации. Собственно, вся жизнь построена на компенсациях. Экстравагантные выходки — это для молодежи, взрослые люди имеют свои взрослые радости.

И никакие радости юных лет никогда не заставляли его сердце трепетать так, как сейчас — в предвкушении момента, когда этим же утром он доложит обо всем своему шефу Брайсу и увидит выражение его лица.

Чудесная, ни с чем не сравнимая перспектива.

Его просто разрывало от нетерпения.