В одном из залов мы сошлись клинок к клинку под крышей, которая была полностью сделана из кости. Лишь когда шальные болты раскололи материал над нами и его осколки застучали по броне, я понял, что купол над нами каким-то образом был образован из человеческих зубов.

Большую часть времени я едва мог расслышать рев Нагваля или пальбу нашей наступающей орды. Мысли ящероподобных мозгов полуживых чудовищ, гнездившихся в удушливом мраке, давили на мои собственные, заполоняя чувства тупым голодом и тошнотворным отчаянием. Я обливался потом, силясь не дать их примитивным потребностям нарушить мое сосредоточение.

Ультио сопровождала нас в облике своих киборгов и боевых роботов Синтагмы. Они маршировали неровным шагом, окрашивая все кровью при каждом взмахе своих механических лап и ионизируя зловонный воздух копьями молний из наручных пушек. Плоть, на самом деле плотью не являвшаяся, горела, источая смрад, который не поддавался законам природы. Это эхо требухи налипало на нашу броню, проникало в системы подачи кислорода, впитывалось в поры.

В тот день я убивал Пожирателей Миров. Убивал Гвардейцев Смерти и Сынов Гора. Убил воина из Альфа-Легиона, которого душил, пока сознание не стало его покидать, а затем расколол его голову об пол. Я убивал Повелителей Ночи, Детей Императора и да – даже Тысячу Сынов. Я всадил клинок в раскрытый рот атакующего легионера в шипастой броне, а другого порубил на лишенные конечностей останки. Выдрал переднюю часть черепа воина голыми руками. Звук, который он издал, когда его голова разрывалась на части, уже не был человеческим.

Некоторых из них я убивал скачущими дугами испепеляющих молний варпа. Других убивал, воспламеняя воздух вокруг них беспощадным огнем, порождая демонов в инкубаторах их сердец, или же состаривая их и заставляя их тела распадаться на месте. Разрушения истончили пелену, и с обеих сторон на свет появлялись бегающие и вышагивающие демоны с клинками, которых не требовалось призывать – им дарило жизнь исключительно насыщение резней.

Люди Даравека убивали нас в ответ, прореживая ряды Черного Легиона в самом сердце нашего же флагмана. Мясницкий счет в этом абордаже шел на десятки тысяч, незваные гости учиняли опустошение, прокладывая себе дорогу через экипаж.

Из наших воинов сильнее всего пострадали Рассеченные, оказавшиеся на грани полного истребления. Порой нам приходилось перепрыгивать через их раздувшиеся тела. Демоны внутри были мертвы так же, как и те космодесантники, которыми они завладели. Мы продирались сквозь десятки трупов, застывших в боевой форме, где демон и человек сливаются в смертоносный гибрид, в совершенстве умеющий убивать. Временами и атакующие и защитники использовали тела Рассеченных для строительства баррикад. Необходимость – богиня столь же жестокая, как и все в Пантеоне – несомненно смеялась в тот день.

Впоследствии это меня заботило. Впоследствии я думал о собранном урожае жизней. Но в тот момент эти мысли меня не посещали. Я бежал по залам в залитом кровью черном доспехе и с недостойным исступлением вопил вместе с Леором и его людьми.

– Даравек! – выкрикивал я вслух, и мой голос эхом разносился по мутировавшим коридорам.

Даравек! – снова и снова посылал я грубые и примитивные психические импульсы.

Нагваль сопровождал каждую передачу ревом, его ярость была под стать моей. Посредством его чувств я видел корабль как постоянно меняющееся марево, озаренное мерцающими огнями душ живых существ. Я всаживал Сакраментум в подергивающиеся тела легионеров, которых он рвал на части и бросал на палубе, а он обрушивался на тех, кого я оставлял ранеными, и потрошил их клыками и когтями. Мы никогда еще не охотились в такой гармонии.

Я наткнулся на Тагуса Даравека посреди перестрелки, когда он пытался пробиться к мостику. Исходя пеной, он выкрикивал имя Эзекиля, словно заклинание, требуя от Абаддона показаться и жалуясь, что ему приходиться вырезать отбросы Черного Легиона из-за того, что их владыка трус.

Ему не приходило в голову, что Абаддон может находиться на борту «Вечного крестоносца», не говоря уж о том, что мой повелитель мог уже быть мертв, сраженный рукой куда более достойной, нежели рука Даравека.

Коридор ничем не выделялся, он был точно таким же, как тысяча других проходов внутри корабля. Пол устилал неровный океан обломков уничтоженных автоматонов Синтагмы. Опаленный металл и фонтаны искр дополнительно омрачались телами в черных доспехах.

Один из поврежденных «Таллаксов» Синтагмы, лежавший на полу, повернул ко мне свое выпуклое лицо. Окровавленный, пронизанный жилами проводов череп под разбитым лицом-крышкой глядел наружу посредством механических имплантатов, заменявших ему глазные яблоки.

– «Тан», – произнес он, издавая скрежещущий визг из-за нарушения вокализации. – «Тан». Сообщает. Абордажные. Группы. Возвращены.

– Благодарю тебя, Ультио, – отозвался я. – А теперь уводи нас отсюда.

А затем, обведя взглядом сражающих воинов, я закричал: «Даравек!» и устремился в свалку.

Я не видел, как погиб Делварус. К этому моменту от него осталась лишь искореженная фигура у ног Даравека: крылатая, увенчанная рогами и держащая оружие, которое срасталось с его кожей, когда он принимал боевую форму. Уродливый оскал мутировавшего лицевого щитка его шлема обмяк в смерти. Сразивший его удар топора вскрыл торс от горла до паха, обильно залив пол отвратительными внутренностями, груда которых еще подрагивала от остатков демонической жизни.

Он не входил в Эзекарион, однако являлся высокопоставленным офицером Легиона – как способным, так и преданным. Выплачивая свой долг, я намеревался также отомстить за него и за его павших братьев. Именно об этом я думал, когда шагнул под железный ливень и бурю взрывов болтерных зарядов, выставив перед собой кинетический щит, который переводил всю получаемую энергию в звук и свет. Я как будто толкал перед собой солнечную вспышку. Даже мне самому пришлось отвести взгляд, пока генетически улучшенные глаза не приспособились.

– Убийца! – услышал я оклик Дравека. – Где твой хозяин, пес?

Он наступил на останки Делваруса, втаптывая скрытую шлемом голову Дваждырожденного в палубу. Из черепа хлынули кровь и размазанная ткань мозга.

– Где Абаддон?

Он не знает, – осознал я. И в этот миг, когда мне предстало неведение Даравека, я и ощутил несомненное откровение. В моем сознании пронеслись слова Ашур-Кая – корявые и глупые стишки Токугры, донесшие последнее пророчество моего бывшего наставника.

В ответ я атаковал, держа в руке меч. Больше никаких угроз, никаких слов. Я усвоил все уроки, касавшиеся Даравека. Он расхохотался и встретил мой натиск своим собственным.

У нас не вышло рыцарского поединка: не было ни суровой обстановки, ни пораженных свидетелей. Мы бежали навстречу друг другу, стреляя, проклиная и набирая скорость – точно так же вели себя все остальные воины вокруг нас.

Топор сошелся с мечом, и столкнувшиеся силовые поля издали рык. Сражаясь, я пел, повторяя тизканскую мантру сосредоточения и направляя свою волю в плоть, чтобы та двигалась быстрее и била сильнее. Эффект опьянял, и жжение молочной кислоты в перетруженных мускулах было малой платой за возможность увидеть, как шипастое лицо Даравека напряглось от необходимости сопротивляться моей неожиданной силе.

Мы стояли лицом к лицу, упершись клинками и борясь. Заряд из болтера попал мне в колено сбоку, грозя лишить равновесия. Три снаряда с треском разорвались на искореженных плечах «Катафракта» Даравека. Он лишь навалился с новой силой.

Я выплюнул ему в лицо полный рот слюны, за что немедленно был вознагражден шипением растворяющейся плоти, когда кислота начала въедаться ему в щеку. Мне хотелось попасть в глаза, но в последний момент он дернулся вбок.

– Сдавайся, Хайон, – прошептал он с тошнотворным удовольствием. Его щека и уголок рта растворялись в считанных дюймах передо мной, но он не выказал боли, а высунул язык длиной почти в полметра и хлестнул им меня по лицу. Я отвернул голову, задерживая дыхание от смрада его больных зубов, и Даравек усмехнулся.

– Сдавайся, – сказал он, вложив в свои слова приказ.

Я был к этому готов. Думал, что готов, однако после его слов мои руки ослабли. Я напряг хватку. Руки задрожали. Битва вокруг нас больше не существовала. Все, что я мог – противостоять его воле. Ничего более мои чувства вынести не могли.

Он теснил меня назад. Мои сапоги скользили по палубе, скрежещуще визжа на два голоса. Я снова плюнул, но Даравек опять уклонился. Он вновь ухмылялся, уверившись в победе.

– Отдай мне свой меч, Хайон, – выдохнул он мне в лицо.

Я не мог говорить. Не мог призвать силу ни на что, кроме борьбы с его подавляющей мощью. Вместо этого я потянулся в его мысли, прошивая его разум рвущими ударами своего беззвучного голоса:

НЕТ.

Как только это слово вонзилось в его сознание, я сомкнул хватку своих простертых мыслей вокруг его мозга. Я оплел его разум тенетами, баюкая его, грозя раздавить и проращивая свои чувства глубоко внутрь черепа.

На изуродованном лице Даравека мелькнуло сомнение. Его замешательство длилось меньше толики вдоха, но этого мне хватило, чтобы снова восстановить свою устойчивость против него.

Я знаю, как ты проследовал за нами, Даравек. Ты следовал за мной. Не за судьбой. Не за роком. Не за Абаддоном. Ты следовал за мной. Я заподозрил это в тот же миг, как ты вырвался из шторма. Ашур-Кай видел это во сне давным-давно, не понимая истины. А наверняка я это понял, когда увидел, как ты выкрикиваешь имя Абаддона, будучи не в силах его почувствовать. И есть лишь один способ, каким ты можешь иметь надо мной такую власть.

Мы – космические десантники. Мы не ведаем страха. Но то, что вспыхнуло в покрытых коркой глазах Даравека, являлось ближайшим подобием страха, на какое мы способны, и, клянусь кровью Пантеона, это было прекрасное зрелище.

– Хайон, – прорычал он. Я покачал головой, отказываясь слушать.

У тебя есть что-то, некогда принадлежавшее мне.

Больше предупреждений ему не досталось. Я вырвал из него это – тот аспект меня, который он похитил при помощи своего колдовства. Осколок моей души, позволявший ему делать вид, будто он победил и убил меня при Дрол Хейр; часть моего сердца, дававшая ему возможность переделывать мои воспоминания; элемент моего духа, благодаря которому он манипулировал мной и противостоял всем моим попыткам его убить. Я вырвал это из его крови и мозга и телекинетическим толчком отодвинул нас друг от друга. Мои пальцы скрючились, словно когти, как будто выдирание правды из его тела было физическим действием в той же степени, что и психическим.

Оно вышло не по своей воле и вышло без изящества.

Сущность потянулась из плоти Даравека туманными полосами крови, сгущаясь и обретая форму. Я попятился с клинком в руке, зная, какой облик оно примет и убеждая себя, что я готов.

Если бы я смог его убить, от контроля Даравека надо мной осталось бы одно лишь позорное воспоминание.

Сущность шевельнулась, взвихрилась и сформировалась. Создание, которое стояло перед нами, защищая своего нового господина, яростно сверкнуло белыми глазами, пронизанными молниями кровеносных сосудов, и оскалило обсидиановые зубы, бросая вызов на звериный манер.

Нагваль заревел в ответ. Он был таким же крупным и мощным, как зверь, его мех состоял из той же дымной субстанции, а когти и челюсти – из того же несокрушимого черного стекла. Рев моего просперского саблезубого тигра был громче всех звуков, что я слыхал прежде, и всех, что услышал впоследствии. Ярость и ненависть демона слились в одно-единственное слово. В имя.

ГИРА.

Волчица – некогда моя волчица – повернулась навстречу новому противнику. Они прыгнули одновременно, и оба громадных зверя-демона врезались в ряды сражающихся воинов неистовой бурей мелькающих когтей и грызущих клыков.

Я уже бежал. Сакраментум пропел в воняющем фицелином воздухе. Даравек парировал, вскинув топор, чтобы отвести удар в сторону, но Сакраментум – клинок, выкованный из трофейного меча примарха Сангвиния – рассек рукоятку уступавшего ему оружия и продолжил свое падение. Он обрушился прямо сквозь кисть Даравека, расщепив ее надвое, прошел через бронированное запястье, отсек предплечье у локтя и глубоко вгрызся в ворот Владыки Воинств, с резким хрустом погрузившись до самой груди.

– Драх`ниен… – выговорил Тагус Даравек, встретившись со мной неверящим взглядом.

Я рванул меч вверх, высвобождая его. Голова Владыки Воинств скатилась с плеч и закувыркалась под движущимися ногами ближайших бьющихся воинов. Его разложившиеся крылья опали, словно изъеденные гнилью паруса, и с влажным шлепком ударились о палубу.

Нагваль, – передал я. Рысь моя.

Гира выла. Нагваль рычал. Первый звук был жалобным скулением раненой собаки. Второй же – урчащим рыком большой кошки-охотника, которая совершает убийство.

Сражаясь за свою жизнь, кошки вцепляются врагу в горло, а если это инстинктивное действие не приносит результата – если другой хищник прижал их спиной к земле – они бьют задними лапами, чтобы вспороть добыче живот и выпотрошить противника. Нагваль делал и то, и другое. Гира – порченая и преображенная инкарнация волчицы, столь долго служившей мне прежде – находилась поверх рыси. Ей следовало бы сомкнуть челюсти на морде Нагваля, но кошка-тигрус глубоко всадила волчице в горло свои сабельные клыки, при этом раздирая волчьи бока громадными когтистыми лапами. Следовавшие один за другим кромсающие удары вышибали из брюха Гиры демоническую слизь, разбрызгивая телесную жижу при каждом секущем взмахе.

Издав рев, которым гордилась бы настоящая просперская рысь, Нагваль перекатился и сбросил волчицу в сторону. Изорванное тело Гиры рухнуло на пол передо мной, и я двинулся на нее, крепче сжав Сакраментум.

Снова сомкнув на горле Гиры челюсти, Нагваль прижал ее, не давая подняться. От него исходила горделивая ярость, и я отправил в ответ бессловесный импулс облегченной благодарности. В тот день он славно мне послужил.