– Мелочная тварь, – бросил я Даравеку.

– Хайон, все кончено, – позвал меня обратно к себе Абаддон. Я не послушался.

– Ты следующий, – посулил я Тагусу Даравеку. Тупая пульсация в обрубке руки раздражающе отвлекала. Я сконцентрировался, заставляя плоть срастаться по новой и начиная процесс выращивания, на который требуется время даже при наличии психического дара. И все же я поднял меч, направив острие на военачальника, которого не смог убить столько раз до этого. – Ты следующий.

– Тебе за них стыдно, не так ли? – спокойно отозвался он. – За все эти неудачи.

Он читал мои мысли. Не напрягаясь. Мне никогда не доводилось встречать другого колдуна, способного проникнуть в мой разум без колоссальных усилий, если вообще способного на это.

– Хайон, – позвал Абаддон, на сей раз громче, – все кончено.

Но я не шевелился.

– Чего ты хочешь от этого момента? – поинтересовался у меня Даравек. – Ну что, по-твоему, может произойти? Ты всего с одной рукой одолеешь меня на клинках? Пустишь против меня в ход свое могучее колдовство и выдернешь душу из тела?

Я шаг за шагом надвигался на него. Его воины потянулись к оружию, но я не обращал на них внимания. Без Нагваля и Нефертари, охотящихся возле меня, я ощущал себя как будто голым, но в моей крови многообещающе пел адреналин. Я мог его убить. Мог убить Даравека прямо там. Я это знал.

Он ухмыльнулся, и в щели его растянувшейся пасти показались почерневшие зубы.

– На колени, – сказал он мне.

И я опустился на колени. Они с жутковатым звоном ударились о пол из призрачной кости. Это была поза не воина, приносящего клятву службы, а раба перед господином. Я ощутил ошеломление братьев, но это было просто ничто в сравнении с моим собственным.

Эзекиль, – попытался предупредить я, однако мой беззвучный голос был сдавлен и задушен, как если бы военачальник держал меня руками за горло. Я попробовал подняться, но обнаружил, что меня парализовали спазмы мышц, а легкие перехватило так, что они едва могли сделать вдох.

Даравек приблизился ко мне. С его горящих крыльев падали пепельные перья, разлагающуюся голову окружал призрачный ореол величия.

– Извинись за эту неуместную выходку, – велел он с бесконечным терпением в голосе.

Я вырежу твое сердце из…

– Прости меня, – произнес я. Мой рот пришел в движение. Слова хлынули наружу.

– Простить тебя за что? – в уголке рта Даравека надулся и лопнул пузырь темной жижи. Я попытался встать. Вместо этого моя гортань извергла еще более тихие и спокойные слова покорности:

– Прости меня за эту неуместную выходку.

– Славно, – он облизнул зубы, демонстративно смакуя маслянистую слюну, висевшую между клыков. – Хайон, я гадал, скрываешь ли ты правду от братьев из страха, что они могут убить тебя за нее. Но теперь я вижу в твоих глазах незнание и понимаю, что ты ничего не скрываешь. Ты просто не помнишь Дрол Хейр.

Я ничего не мог поделать с отвратительной глумливостью его голоса.

– Там нечего помнить, – ответил я, безуспешно пытаясь подняться с колен. – Такая же битва, как и остальные.

Поверх его ухмылки проступила липкая пена ядовитой слизи, и он произнес слова, годами раздражавшие меня – слова, которые я слышал более сотни раз:

– Искандар Хайон умер при Дрол Хейр.

Этот глупый слух. Всего лишь очередная ложь в устах тех, кто так часто путешествовал между группировками по ненадежным ветрам нашего адского прибежища.

Какой бы властью надо мной они ни обладал, в тот момент она ослабла достаточно, чтобы я смог заговорить:

– Ты глупец, – сказал я ему.

– Я знаю, что ты умер, Хайон, – заверил меня Даравек. – Это я вспорол тебе горло.

Атака на мой разум произошла без предупреждения. Это было слишком фрагментарно для воспоминания, однако слишком ярко для психической имплантации. На меня обрушились образы и сцены, напрочь лишенные сколько-либо явной упорядоченности, а на их фоне – странное чувство медленно забрезжившего осознания.

Бег по колено в грязном, шипящем снегу Дрол Хейр. Белая шуга испещрена брызгами крови.

(кровь моя кровь это моя кровь)

Наполовину погребенные в снегу тела, заиндевевшие от мороза в тот же миг, как упали. Алхимический туман настолько густой, что напоминает утреннюю мглу. Вопли воинов и мутантов, утопающих в ядовитом смоге.

(сделай что-нибудь колдун)

Отдача болтера. Удары десантных капсул, рубрикаторы Ашур-Кая присоединяются к моим, и земля сотрясается от их прибытия. Мой топор

(Саэрн секира из кузнечных горнов Фенриса)

врезается в ржавый полумесяц: топор Даравека.

(Искандар Хайон наконец-то мы встретились)

Стремительный порыв воздуха

(треск керамита)

и ощущение невесомости, удушья, глаза высосаны досуха, пальцы немеют от мороза, собственный череп кажется невыносимым бременем,

(ты мой, сын Магнуса)

давление, как телекинез, но не физическое – давление не на тело, а на саму душу. Земля не просто содрогается, а дребезжит, словно солнце заслонила тень железного бога.

(идут богомашины-титаны)

Пронзительный визг боевого горна, предупреждающего тех, кто внизу. Привкус озона от перегруженных, подвергающихся испытанию пустотных щитов. Яростный волчий вой. Сталь рвется под массой шерсти и бритвенно-острых клыков.

(Гира моя волчица моя смертоносная охотница отнята у меня уничтожена Гором Перерожденным)

Кровь всасывается. Кость покидает свое место. Мясо превращается в фарш.

(где Нефертари почему она не здесь это было до ее прихода в Ока до того как она стала моим орудием)

А затем, на пределе напора на чувства, жалкая милость освобождения.

(это сейчас)

(это тогда)

Слабость и свобода, как у марионетки с обрезанными веревками. Лязг керамита о призрачную кость.

Я поднял глаза на Даравека, здесь, на Тайал`шаре, и выдохнул воздух, отдававший на вкус старой кровью.

– Ты не можешь убить меня, – с омерзительной благожелательностью произнес он. – Ты мой, Хайон. Я вспорол тебе горло триста лет назад и вырвал из раны твою душу.

Ты лжешь, – я резанул его этими словами, будто ножом. ЛЖЕШЬ. 

Он отвел их, не приложив ни малейшего усилия.

– Мне не нужно лгать, маленький раб. Подумай о том, что узнал сегодня. Подумай о том, кому на самом деле служишь.

Я заставил себя посмотреть на других легионеров возле Даравека. Это была правда? Души скольких из них были связаны таким же образом?

Даравек взмахнул топором.

– А теперь возвращайся к своему хозяину, убийца.

Вновь став хозяином собственному телу, я судорожно глотнул воздуха. Мышцы сводило, нервы работали с перебоями, но я поднялся на ноги, преодолевая красную пелену боли и изо всех сил стараясь показать, что меня не потрясло то, как непринужденно он дергал мое тело за ниточки.

Сперва я убрал меч в заплечные ножны. Затем воспламенил оскверненное знамя психическим огнем и сжег его в пепел за три удара сердца. А потом подобрал серый железный шлем Ульреха, перевернул его, чтобы вытряхнуть отсеченную голову на пол из призрачной кости, и забрал шлем с собой – трофей в память об этом моменте.

Однако мои сердца громко стучали. Во мне струился стыд, стыд и чувство поражения. Теперь мои неудачи были резко подчеркнуты. Думаю, что до тех пор мои доклады о безуспешных попытках убийств вызывали у Абаддона сомнения. Чтобы убедиться, ему потребовалось увидеть все собственными глазами.

Теперь мы знали, почему я провалился.

Никто из братьев никак не прокомментировал мои мольбы, когда я вернулся в строй. Телемахон отодвинулся от меня, словно покорность Даравеку была заразной.

Очень бегло осмотрев обрубок моей руки, Илиастер покрыл его замазкой для брони. Он был практичен, а потеря конечностей едва ли критична, когда речь идет о ранениях легионеров.

– Ты знал? – спросил я у него. – Знал, что он убил меня при Дрол Хейр?

В моем исполнении эти слова звучали безумием.

– Это вообще правда?

По глазам Илиастера я понял, что ему ничего не было известно. Увидев меня на коленях, он считал это правдой, но нет – наверняка он в любом случае ничего не знал.

Телемахон первым встретился с Абаддоном взглядом. Его серебряное лицо было бесстрастно, но я ощущал его липкую радость от того, сколь явно открылась моя слабость. Вне всякого сомнения, он собирался поговорить с Абаддоном наедине – спросить, можно ли мне теперь доверять, можно ли было вообще когда-либо мне доверять…

Абаддон оставался закрыт от меня. Он ничего не проявлял и не выдавал. Я ожидал по меньшей мере злости, однако казалось, что нет даже ее.

Он окликнул Даравека:

– Даравек, если у тебя нет другого чемпиона, который хочет умереть, пора нам поговорить об этом перемирии.

– Думаю, твой любимчик донес свое мнение, а я донес свое, – Даравек шагнул вперед, копирую движение Абаддона. – Итак, начнем.

Призраки Варпа

Вам известно, мои радушные хозяева, что в промежутке между тем давним днем и нынешним пленом моя рука восстановилась. Я стою перед вами в этой камере, скованный и ослепленный, и вы можете видеть изменения, произведенные над моей плотью. Моя рука отросла – возможно, уместнее будет сказать «регенерировала» – хотя и сформировалась в сильно преображенном виде по сравнению с тем, какой была до ее потери.

Это была моя первая мутация и далеко не последняя. Рубрика Аримана очистила Тысячу Сынов от мутаций, но только тех, кто был слабо одарен психически, и исключительно путем уничтожения их физических тел. Остальные из нас податливы к капризам варпа и собственным прегрешениям точно так же, как и все прочие существа, обитающие внутри Ока. Если вы полагаете, будто мой бывший брат Азек никак не преобразился под своей броней, отмеченной прикосновением Ока, значит вы так же опасно наивны, как был он сам, когда разрушил наш Легион.

Ариман верит, будто совершенно не изменился. Вы знали об этом? Но я видел вопящую пустоту на том месте, где когда-то было его лицо.

Пока шла наша встреча с Даравеком, я изо всех сил старался не обращать внимания на муку потери и сводящую с ума иллюзию боли в отсутствующих пальцах, беззвучно повторяя просперские мантры концентрации.

– Я до сих пор чувствую свои пальцы, – в какой-то момент произнес я про себя.

Илиастер начал тихо описывать физиологические причины этого.

– Тихо, глупцы, – прошептал Телемахон, все еще сосредоточенный на Абаддоне с Даравеком.

Я понимал, почему Абаддон решил привести всего троих из нас, и осмелюсь заявить, что это показало Даравеку, сколь мало мы его опасались, однако из-за рисовки моего повелителя мы серьезно уступали в численности. Я обвел взглядом строй воинов перед нами, узнав пару из них по старым битвам. Одному из них, Эктралу Чешуйчатому, я даже служил как наемник в те годы, когда еще не надел черное. У меня не было уверенности, кто эти воины – новая элита телохранителей Даравека после того, как мы с Илиастером расправились с его былыми сородичами, или же собрание младших командиров, которое должно было произвести на нас впечатление. Я знал лишь одно – всех их нам не перебить.

Предсказывала ли Мориана детали этой встречи? Видела ли, чем она закончится? Как бы мне ни хотелось этого знать, но я не осмеливался рисковать, отправляя Абаддону телепатический импульс, чтобы Даравек не услышал наши общие мысли. Знание о том, что он способен читать мои, уже само по себе достаточно уязвляло.

В ночном небе над разрушенным куполом бурлил варп. Здесь его бесконечная песнь звучала громче, эссенция не-реальности нашептывала и пела тем, кто собирался стать ее чемпионами. Абаддон и Даравек являлись связующими звеньями для этих наполовину видимых, наполовину ощущаемых сил, но я не мог разобрать во взывающих к ним голосам ничего по-настоящему осмысленного. Слово «голоса» тут даже не вполне точно – первородные силы мягко запускали когти в души обоих воинов. Неясный звук был лишь формой, в которой мое чересчур человеческое сознание воспринимало игру богов.

Вид искажающегося неба навел меня на мысли о том, в чем признался Абаддон после моего возвращения с Маэлеума. Когда он сообщил Эзекариону о бремени, одолевающем его дух, речь также шла о разумах, не ограниченных смертью. У самого Абаддона толком не было ответов, он лишь упомянул о неотступной тяге – физической и духовной потребности – вновь выбраться в реальное пространство и отыскать источник песни варпа, безостановочно звучавшей у него в ушах.

– Я вижу меч, откованный на закате, – напряженным голосом сказал он нам. – Вижу, как умирает звезда, и ее пеплом питают машины великого золотого трона. Вижу первое убийство, когда брат губит брата, и ярость убийцы вместе с мукой убитого становятся бурей по ту сторону пелены.

В таком же стиле он говорил еще какое-то время. Я не стал смеяться над ним за подобную поэтичность. Она не вызывала у меня смеха – она ужасала меня. Мне никогда еще не доводилось видеть его столь близко к надлому. Зрелище того, как Абаддон бормочет о своих беспокойных снах полным пророчеств шепотом, было одним из самых тревожных в моей жизни. Его золотистые глаза остекленели в отчужденном безумии, как будто кто-то или что-то залезло ему в мозг и дергало за ниточки, принуждая клыкастый рот говорить от своего имени.

В бесконечной песни варп сулил ему невообразимый приз, однако ему было никак не узнать, что же это на самом деле за сокровище. Чем бы оно ни являлось, его трубный зов разносился по волнам эмпиреев. Оно вдыхало надежду и выдыхало обещания.

– Это демон? – спросил Леор, столь же пораженный и встревоженный, как и все мы. – Как ты можешь верить такому предложению?

– Мне нет нужды ему верить, – ответил Абаддон, резко очнувшись от своих скверных грез. – Мне надо лишь овладеть им.

– Он будет твоим, – заверила его Мориана. – С момента, когда ты возьмешь его, и до тех пор, когда возложишь себе на чело венец Императора, он будет твоим товарищем и твоим оружием.