Навсегда

Едва я закрыл глаза, как снова очутился в детской колонии. И сразу — лицо Вали Шевчука: радостное и растерянное, потому что он уезжал из детской колонии. Вот ведь как — навсегда уезжал! Мама его, в белом полушубке, шапке-ушанке, в ремнях, наспех бросала Валины вещи в чемодан:

— Скорей, скорей, поезд ждать не будет!

И они вдвоем потащили этот чемодан по нашей узенькой тропке.

И снег тогда падал, и мы кричали:

— Валька! Прощай! Валька!

— Прощайте! — кричал он.

Навсегда. Он уезжал навсегда.

Комната после его отъезда осталась неприбранной. На полу валялась бумага, Валин шарф.

— Э, смотрите, шарф забыл!

— Теперь уж все.

— Теперь не отдашь.

На Валину кровать у окна перебрался Витька. Он перестилал постель и напевал что-то: ему, как и всем нам, вдруг, сразу стало не хватать Вали, и его рисунков, и его голоса — как он тихонечко подбирал вторую к любой песне, и потом по этой песне, по ровному ее полотну будто шла вышивка из его вторы:

Вдруг Витька закричал:

— Гладите-ка!

Я подбежал.

— Забыл! Смотри, Валя еще что-то забыл!

Под матрасом лежал газетный сверток. Мы достали его, аккуратно развернули газету. В свертке были три стреляные гильзы, оловянный пугач, желтая пряжка со звездой и Валин большой альбом с рисунками. Это был целый дневник в рисунках с подписями.

Мы начали рассматривать альбом. Возле трехэтажного кирпичного дома стоит, прислонившись к столбу, женщина в платке и смотрит, смотрит вслед уходящим солдатам. Подпись: «Первый день войны».

А на другой стороне листка — лошади. Они скачут, гривы их развеваются, и вокруг них высокие травы.

И еще рисунок: «Мы едем в Ташино». Ребята с мешками и чемоданами на платформе. Вагон. Ступеньки вагона. А рядом — раненый солдат на костылях.

И еще: «Ташино. Ветка сосны»…

И портреты ребят из нашей детской колонии.

Мы листали дальше и дальше, и вдруг — стоп! — начат танк, не дорисован, перечеркнут. И вложено письмо.

«Дорогой Валя! Хочу описать тебе последний бой твоего отца, Николая Ильича Шевчука…»

Письмо было большое, подробное, было видно, что Валиного отца любили и горевали о нем. В последнем бою батарея, которой командовал Валин отец, уничтожила шестнадцать фашистских танков. Николай Ильич геройски погиб.

А кончалось письмо так:

«Валя, мы гордимся подвигом твоего отца. И пусть сохранится память о нем на долгие-долгие годы. Навечно».

Мы молчали.

Ребята окружили нас:

— Валькин альбом, да?

— А портреты здесь?

— Давайте, ребята, возьмем свои портреты.

— Захотел бы, сам дал.

— Все равно альбом пропадет.

— Стоп! — сказал Витя. — Подумаем до завтра. А сверток пускай пока лежит, где лежал.

Ночью мы с Витей долго сидели у печки.

— Слушай, — говорил он, — я все думаю: как же так — чтобы рисунки эти пропали. И письмо. И все вообще.

— Что вообще? — не понял я.

— Ну вот был отец Вали, его храбрость, его подвиг… Потом сам Валька — его песни и рисунки… И вдруг — не успел уехать — и нет ничего, альбом разорвать, похватать гильзы… А?

— Да никто ничего и не хватал.

Но Витя не слушал меня, говорил о своем:

— Что мы, чужие, что ли?.. Или вот еще. Мы с тобой собрались на фронт. А у меня в чемодане остается здоровенная пачка отцовых писем.

— И у меня — от мамы и от отца.

— С собой же их не потащишь, верно? И не оставишь никому, потому что… ну как же — ведь это только мне написано, для меня.

— Конечно. Да.

— Надо придумать что-то. Чтобы все сохранилось. Понимаешь?

Я понимал. Да, да, я понимал. Только не умел сказать тогда. Да и сейчас, наверное, не сумею. Короче, мы говорили с Витей в ту ночь о памяти, о том, чтобы сберечь дорогое.

— Ой, знаешь, что я придумал?! — зашептал Витя. — Давай сделаем тайник. Спрячем все Валино, и мое, и твое — все, что хотим сохранить.

— Верно, Витька! Чтобы навсегда, на вечные времена!

Мы еще долго шептались. Теплые струи ночи уже колебались, уступая рассвету, когда крепкий, беспробудный сон навалился на нас.

Утром мы с Витей попросились на кухню чистить картошку. Это было за день до побега.