Но: вот что такое убить врага своими руками, лицом к лицу. И вот что на душе у человека, когда он один, и его прихватывает. Завтра он будет стыдиться своего пафоса и чувствительности. Но сейчас, в одиночестве, на грани смерти, над телом врага, это – момент истины. Это уже завтра, в сравнительной безопасности, твои чувства и слова покажутся тебе выспренными и неуместными. Вот таков человек – много сторон у личности, и каждая есть, и каждая правда.

«На Западном фронте без перемен» не имеет себе равных в мировой литературе как энциклопедия войны – Великой войны, Первой мировой, в частности.

Вот жизнь в госпитале, вот безнадежных раненых увозят из общей палаты в отдельную для умирающих, чтоб беречь психику остальных и удобнее потом отвозить в морг, это – приговор; но одному все-таки удается вернуться из этой «пред-мертвецкой», и все торжествуют с ним вместе!

А вот как работает огнемет, и люди превращаются в живые факелы.

Вот газовые атаки, туман у земли и в углублениях, свежий воздух как ледяная вода, куски перегоревших легких, которые выкашливают мучительно умирающие отравленные.

А вот как уязвима человеческая плоть: как осколок вскрывает спину так, что видна работа легких, как отрывает подбородок, как вспарывает бедро, и человек в две минуты истекает кровью, становясь серым и мертвым, как делается маленькая пулевая дырочка в ноге, груди, голове.

Вот наложивший в штаны новобранец – а ведь нередкое дело с новичками на передовой, да, не принято было об этом писать.

Горя, падает с неба сбитый аэроплан – а вражеский аэроплан в один вылет скашивает из пулемета целую роту новобранцев.

Ходят в атаку с гранатами или револьвером и саперной лопаткой: это удобнее штыка, ею можно рубить шею, лицо. Вот, кстати, жутко изуродованный инвалид в госпитале кудахчет: во что могут превратить лицо два удара лопаткой…

…Вот в эту войну было брошено юное поколение, и в этой войне сгорело. Вот так они жили на войне и вот так они умирали. Вот что они думали и вот что чувствовали.

И то, что в конце Пауль Боймер гибнет – даже уже не важно, это уже не больно, не переживается, мы к этому готовы, мы все уже поняли про эту войну, – это просто как заключительный выдох в повествовании. Мы не видим, как это произошло, это как-то в стороне, без подробностей, тихо, сразу, не больно и не страшно – просто жизнь кончилась. И не могла не кончиться – это ушедшее поколение, стертое, сгоревшее, исчезнувшее, предназначение которого было – вот так воевать, жить на войне, вот радоваться такой радостью, мучиться такими муками – и уйти, лечь в землю. И это были хорошие заключительные кадры первой экранизации, американской, 31-го года: строй мальчиков в военной форме идет, уходит в темную мглу, растворяется в ней – и вот один из них вдруг оглядывается на нас, смотрит – и это финальный стоп-кадр.

Без романа Ремарка «На Западном фронте без перемен» представить себе ту войну невозможно. На минуточку. Это книга уникальная.

…Собственно, он и остался главной своей частью, большей, лучшей, на той войне. И все его книги о ней – это, по сути, одна книга: продолжения, дополнения продолжений. «Возвращение», «Черный обелиск», «Три товарища». Военное поколение, их изломанные души и судьбы, их мировоззрение.

При этом. При этом! В сугубо литературной табели о рангах на первом месте стоит другой роман, вышедший в этом же 1929 году. Разумеется, это «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя.

Если Ремарк был журналистом и автором до этого лишь одного ученического, малоизвестного романа – то его ровесник (на год моложе) Хемингуэй был уже писателем сформировавшимся и состоявшимся. Кроме журналистики, за ним была уже книга рассказов «В наше время», он был уже автором блестящей короткой прозы, вошедшей в канон ХХ века. Он опубликовал уже тремя годами ранее шедевральный роман «И восходит солнце». Его вторая жена, Полин Пфейфер, редактировала в Париже журнал мод, была из очень состоятельной семьи, вращалась в свете и умело и старательно, пользуясь связями, «раскручивала» мужа, как сказали бы сейчас, в модных кругах, влиявших на формирование общественного мнения и, в частности, литературного вкуса также насчет современной литературы. Не только что носить и где отдыхать – но и что читать. Париж был в большой моде, послевоенная инфляция позволяла американцам на доллары жить в Париже очень дешево, и там сформировались свои тусовки, как журналистская и интеллигентская, так и сравнительно светская. Парижский журнал мод – это очень круто, Полин была эффектна, соответствующе одета, материально состоятельна, и она формировала мнение о своем муже как абсолютном литературном гении всеми силами и умело. Необходимо учесть – нисколько не умаляя Эрнеста Миллера Хемингуэя – что подъему и взлету его славы она очень способствовала; в этом плане он ей был просто немало обязан, и отлично это сознавал. Там были непростые отношения – перечитайте знаменитый рассказ «Недолгое счастье Френсиса Макомбера».

Я хотел только сказать, что в литературной табели о рангах Хемингуэй стоял выше Ремарка, и гораздо выше. И роман его, «Прощай, оружие», тоже рассматривается критикой и литературоведами как произведение, ну, более литературно качественное, чем «На Западном фронте». И роман этот сделал тридцатилетнего Хемингуэя окончательно знаменитым, и тиражи – впервые для его книг – были очень высокие, и с этого момента Хемингуэй начал становиться тем великим Хемингуэем, кумиром и символом, который мы знаем и помним.

Я принадлежу к поколению, на которое Хемингуэй оказал огромное влияние. Его демонстративно скупая манера письма, его утопление в подтекст всего, чего можно и нельзя, его честность, возведенная в принцип и абсолют, его категорическое неприятие ни малейших намеков на пафос, патетику и вообще «высокие чуйства», его стремление к совершенной естественности и простоте как главный художественный принцип – это оказало огромное, решающее влияние на художественный вкус целой генерации и писателей (коих не много-то и пришлось), и читателей – что очень немаловажно.

Пардон за избитое сравнение: стиль Хемингуэя, если уподобить телу и тому подобное – это фраза без жира и плавных обводов, без соединительной ткани и одежных покровов: это кости, сухожилия, твердые мышцы, суть обнажена и отжата от воды.

Скупая и точная честность без малейших прикрас – как мировоззрение и творческий принцип.

И в случае с романом о войне этот эстетический принцип сработал как нельзя лучше.

Построение «Прощай оружия» почти диаметрально противоположно «Западному фронту». Начиная с того, что тененте Генри, лейтенант Генри, вообще никакого отношения по жизни к этой войне не имеет. Во-первых, он американец, а Америка в этой войне не участвует (пока, на данный момент). Во-вторых, он служит в итальянской армии – чужой армии. Добровольцем пришел, но тем не менее. В-третьих, он служит в медицинских частях, военно-полевая медицина, санитарная машина и снабжение – то есть не убивать должен, а скорее спасать; что тоже симптоматично.

То есть: главный герой, участник Великой войны – чужой он этой войне, да вообще он не отсюда.

Начинается роман с описаний войны как чего-то сравнительно неблизкого и отстраненного. Где-то слышны артиллерийские разрывы, где-то идут сражения в горах за рекой, под окнами движется военная техника и проходят солдатские колонны: а герой все это наблюдает и описывает.

Героя же мы впервые видим в публичном доме, распивающего бутылку игристого вина с приятелем. А военные передвижения они наблюдают, стало быть, из окна борделя. То есть отчаянные вояки!

Чудесная тыловая жизнь: пьют и ухлестывают за медсестрами. О, эта шлюха-война!

И эти тыловики-медики получают боевое задание: ожидается наступление, бои с австрийцами, надо развернуть ближе к передовой перевязочные пункты и подогнать машины для эвакуации раненых. Геройский тененте Генри, отправляясь на это геройское задание, получает от симпатичной ему медсестры Кэтрин Баркли образок со Святым Антонием – как оберег.

Итальянцы вообще все блестящие солдаты (хотя бандиты просто отличные). Это вообще народ удивительных мужчин: как солдаты трусливы, ленивы и совершенно недисциплинированны – но как бандиты готовы пристрелить или прирезать кого угодно. Возможно, потому, что бандиты норовят убивать в спину, из засады, безоружных, застигнутых врасплох и так далее – а солдат должен идти с товарищами в явный и опасный бой с другими столь же вооруженными и готовыми драться врагами.

Трудно говорить о героизме народа, если на Корсике считалось мужской доблестью и даже долгом застрелить врага в спину из засады (читайте хоть «Коломбу» Мериме.)

Итак, тыловая шваль доблестной итальянской армии – все эти санитары, механики, шофера санитарных машин и прочие помогальщики – открыто демонстрируют свой высокий боевой дух: говорят, что дезертировали бы обязательно, если бы карабинеры не прихватывали за это семьи дезертиров. Ведут антивоенные разговоры: надо кончать воевать, все горы все равно у австрийцев не отвоюешь, да и австрийцам не нужна Италия, прекратить воевать – и все. Интересно, что именно американец, чужак, объясняет итальянцам, что воевать надо!

Затем – ключевая сцена сюжета, узловой момент: герой ранен в бою. Он со своими шоферами в блиндаже закусывает спагетти, сыром и вином – и тут крупнокалиберный снаряд разносит все в прах. Тененте Генри в результате эвакуируют и помещают в американский госпиталь в Милане, крайне комфортабельный, в отдельную палату, он требует у сестер вина и газет, – и там их уже завязавшийся роман с медсестрой Кэтрин Баркли переходит в любовь.

Ему делают удачную операцию, за лето он поправляется – но от этой войны одни сложности, все сложно, все искажено! Они с Кэтрин не могут пожениться – потому что тогда ее отправят подальше от армии и мужа, обратно в Англию (она англичанка) или еще куда. Она уже беременна – а тененте Генри опять отправляют на фронт. В смысле – в его санитарные части, к машинам, фургонам с красным крестом.

В части – боевая обстановка: у одного сифилис, у другого запой, достают скабрезностями своего военного священника, жалуются, что в борделе давно не меняли девочек: «Это уже не девочки, это уже старые боевые друзья». Вы знаете, прославленная драма «Прощай, оружие» – это ведь местами циничная сатира на самом-то деле, то есть объективно так получается; это весьма многожанровый роман: антивоенный, любовный, описательно-пейзажно-дневниковый, трагический – и также сатирический.

А-а! И вот тут начинается немецкое наступление. А немцев они боятся не скрывая. Происходит большой драп итальянской армии. Бесконечная колонна по раскисшей дороге под дождем: солдаты, дезертиры, беженцы, уходящие от немцев крестьяне со своим скарбом. Хотя видят они немцев только раз, издали: над парапетом моста с неправдоподобной скоростью скользят головы в касках – это проезжает велосипедная рота. Как призраки. Но паника полная.

И беспорядочно сваливающие с фронта солдаты, в грязи под дождем, ведут смелые антивоенные речи: чуть не все социалисты, войну ненавидят, офицеров надо перестрелять, и так далее. Массовый патриотизм и героизм.

И вот у моста через реку стоят под дождем жандармы и отлавливают поголовно офицеров – как бросивших свои части. И после недолгого летучего суда – каждого расстреливают.

Внимание! На войне лейтенант Генри убил одного человека: своего сержанта, который отказался помогать выталкивать машину и хотел уйти. А сейчас на войне смерть всерьез ожидает его самого – от руки своих жандармов: он офицер, и явно переодетый немецкий диверсант – говорит по-итальянски с акцентом.

Это враг на войне – почти невидимый призрак. А свои, которые расстреляют – видны и слышны отлично!

Вот так выглядит смерть на войне! Вполне издевательская книга, вы не находите?

Генри толкает жандармов, бежит к реке, прыгает в воду, ныряет, – ему удалось избежать смерти. Избежать смерти на войне. Не слепого удара снаряда в блиндаж – а вполне прицельного жандармского выстрела в голову.

Он заключает сепаратный мир. Для него война кончилась. Он едет на платформе под брезентом вместе с орудиями – символичное соседство: им просто по пути, они просто в одном поезде, но назначение у них теперь разное. И размышляет о своей судьбе…

И вот тут следует знаменитая фраза, декларация экзистенциализма, приведшая в восторг массу поклонников:

«Я создан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть, пить и спать с Кэтрин».

Из уст солдата и дезертира, героя совершенно положительного и симпатичного, своего, авторского альтер эго – это таки звучит, это серьезно, значимо, многозначительно.

А потом он добирается до своей Кэтрин, и они живут вместе, и тененте Генри произносит себе слова, Хемингуэй пишет эти несколько фраз, жестокую сентенцию, которую потом будут переписывать себе миллионы и поколения читателей; я помню эти слова с девятого класса, когда-то они были памятны всем сколько-то приличным читающим людям:

«Когда люди приносят столько мужества в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, но только без особой спешки».

И вот сразу после этого места в тексте, этой фразы романа – они встают утром, и все прекрасно – но совершенно ясно, что ничего хорошего впереди не будет. Не так жизнь устроена, чтоб конец был хороший.

Тененте Генри грозит арест как дезертиру, и они с Кэтрин грозовой ночью переправляются через озеро в нейтральную Швейцарию. Где тихо живут вдвоем в любви, ни в ком не нуждаясь. Но ей приходит время рожать, роды тяжелые, и она умирает, ребенок также мертвый. Герой остается один. Вот и все содержание.

И масса деталей: пейзажи, разговоры, подробности прогулок, еды и выпивки. (Вообще Генри – человек культурный: еще где-то в начале книги он между дел отпускает замечание, что фрески особенно хороши, когда начинают осыпаться, скажем.) Пейзажи вообще выписаны у Хемингуэя мастерски, любовно и старательно, они действительно напоминают живописную манеру Сезанна, которого Хемингуэй считал лучшим из французских пейзажистов и старался делать то же на письме.