Пятнадцатого февраля к полудню над Лондоном навис густой желтый туман. Руфус ван Олдин находился в своем номере в «Савое» — такая погодка располагает к труду — Найтон был очень доволен, последнее время ему было трудно добиться от своего шефа внимания к делам, а когда он осмеливался слегка поторопить его, тот грубо его одергивал. Сегодня же ван Олдин, казалось, погрузился в работу с головой, и секретарь стремился максимально использовать такой счастливый случай: как всегда, очень ловко он полегоньку пришпоривал хозяина, но тот даже не замечал этого.

Но и сейчас ван Олдин не мог отрешиться от мысли о дочери: его тревожило какое-то замечание относительно Рут, случайно оброненное Найтоном. Что-то очень важное. Он изо всех сил старался вспомнить, что именно не давало ему покоя, но ничего не получалось. Он с сосредоточенным видом кивал Найтону, совершенно не вдумываясь в то, что тот говорит, и, как только секретарь умолк, углубившись в какую-то бумагу, сказал:

— Может, вы расскажете мне все еще раз?

Найтон на миг растерялся.

— Вы имеете в виду это, сэр?

Он протянул ему плотно исписанный доклад компании.

— Нет, нет, — остановил его ван Олдин, — вы говорили мне, что встретили горничную Рут прошлой ночью в Париже. Это очень меня смущает. Вы, должно быть, обознались.

— Я не мог обознаться, сэр; я ведь разговаривал с ней.

— Ну, расскажите мне все сначала.

— Я подписал бумаги у Бартеймерса и возвратился в «Ритц»[66], чтобы пообедать и успеть на девятичасовой поезд с Северного вокзала. У конторки я увидел женщину, в которой сразу узнал горничную миссис Кеттеринг. Я подошел к ней и спросил, здесь ли остановилась миссис Кеттеринг?

— Да, да, конечно, — сказал ван Олдин. — Точно. И она сказала вам, что Рут поехала дальше до Ривьеры, а ее отослала в «Ритц» ждать дальнейших указаний?

— Именно так, сэр.

— Это очень странно, — сказал ван Олдин. — В самом деле, очень странно, если только эта женщина не надерзила Рут или что-нибудь вроде того.

— В таком случае миссис Кеттеринг немедленно бы ее рассчитала и велела бы отправляться назад в Англию, а не стала бы посылать в «Ритц».

— Не стала бы, — кивнул миллионер.

Он хотел добавить что-то еще, но сдержался. Ван Олдин очень ценил Найтона и вполне ему доверял, но не в его правилах было обсуждать с секретарем личные дела своей дочери. Неискренность Рут больно ранила его, и эта случайная информация будила дурные предчувствия. Почему Рут сплавила свою горничную в Париж? Что толкнуло ее на такой странный поступок? Ван Олдин невольно подумал о том, какие необъяснимые совпадения подчас случаются в жизни. Разве могла Рут предположить, что первым человеком, с которым столкнется ее горничная в Париже, окажется его личный секретарь? Но случилось именно так, и именно так все выяснилось. Ван Олдин поморщился от последней мысли, она возникла в его сознании сама собой. А что, собственно, выяснилось — спросил он себя и тут же разозлился — зачем играть с самим собой в прятки, ведь ясно, что тут опять замешан Арман де ла Рош. Горько было сознавать, что его дочь обманута таким человеком, однако нельзя было не признать, что Рут угодила в достойную компанию: многие благородные и умные дамы не могли устоять перед обаянием графа. Мужчины видели его насквозь, но женщины — другое дело.

Ван Олдин подыскивал слова, чтобы усыпить подозрения секретаря.

— У Рут всегда семь пятниц на неделе, — заметил он и добавил с деланной небрежностью: — Горничная ничего не говорила… э… почему у Рут изменились планы?

Найтон ответил, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно естественней:

— Она сказала, сэр, что миссис Кеттеринг неожиданно кого-то встретила.

— Неужели?

Натренированное ухо секретаря уловило нотки напряжения.

— Понимаю… мужчину или женщину?

— Помнится, она сказала, мужчину, сэр.

Ван Олдин кивнул, худшие опасения подтвердились, он поднялся со стула и принялся мерить шагами комнату, как делал всегда, когда волновался. Не в силах больше сдерживаться, он разразился гневной тирадой:

— Есть одна вещь, совершенно непосильная для всякого мужчины, — вразумить женщину. Да у них просто вовсе нет мозгов. Женская интуиция! Дай Бог, чтобы одна из десяти сумела распознать мерзавца, вот где легкая добыча для всякого смазливого, с хорошо подвешенным языком парня. Если бы я мог…

Его прервали, вошел мальчик-посыльный с телеграммой. Ван Олдин вскрыл ее, и его лицо внезапно стало белым как мел. Он ухватился за спинку стула, чтобы удержаться на ногах, и махнул мальчику рукой, чтобы тот ушел.

— Что случилось, сэр? — забеспокоился Найтон.

— Рут! — хрипло выговорил ван Олдин.

— Миссис Кеттеринг?

— Погибла!

— Крушение поезда?

Ван Олдин покачал головой.

— Нет. Ее еще и ограбили. Этого слова здесь нет, Найтон, но моя девочка была убита.

— Боже мой, сэр!

Ван Олдин указал на телеграмму пальцем.

— Это из полиции в Ницце. Я должен выехать первым же поездом.

Найтон был, как обычно, в полной готовности, он взглянул на часы.

— В пять часов с вокзала Виктория, сэр.

— Хорошо. Вы поедете со мной, Найтон. Велите Арчеру собираться и сложите свои вещи. Проследите здесь за всем. Я еще хочу зайти на Керзон-стрит.

Резко зазвонил телефон, и секретарь поднял трубку.

— Да, кто? Это мистер Гоби, сэр.

— Гоби? Сейчас я не могу с ним разговаривать. Хотя подождите, у нас еще масса времени. Пусть поднимется.

Ван Олдин был сильным человеком, он снова уже обрел железное спокойствие, никто не заподозрил бы что-то неладное, когда он приветствовал мистера Гоби.

— Время поджимает, Гоби. У вас что-нибудь важное?

Мистер Гоби откашлялся.

— Передвижения мистера Кеттеринга, сэр. Вы хотели иметь о них сведения.

— Да, и что же?

— Мистер Кеттеринг, сэр, выехал из Лондона на Ривьеру вчера утром.

— Что?

Что-то в его голосе поразило мистера Гоби. Этот достойный господин, вопреки своему обыкновению никогда не смотреть на собеседника, бросил мимолетный взгляд на миллионера.

— Каким поездом он поехал? — спросил ван Олдин.

— «Голубым экспрессом», сэр.

Мистер Гоби опять откашлялся и сообщил часам на каминной полке:

— Мадемуазель Мирей, танцовщица из «Парфенона», выехала тем же поездом.