Графиня Хорбери сидела перед туалетным столиком в своей спальне в доме номер 315 на Гровенор-сквер. Золоченые щетки и коробочки, склянки с кремом для лица, круглые коробки с пудрой — атрибуты изысканной роскоши окружали ее. Но посреди этого великолепия сидела насмерть перепуганная Сесили Хорбери, губы ее пересохли, а румяна на щеках проступали уродливыми пятнами.

Она в четвертый раз перечитала письмо:

«Графине Хорбери, по делу мадам Жизели, покойной.

Уважаемая мадам!

Я располагаю некоторыми документами, ранее принадлежавшими покойной. Если это заинтересует вас или мистера Реймонда Барраклафа, я буду рад нанести вам визит и обсудить сложившееся положение.

Или, может быть, вы предпочли бы, чтобы я имел дело с вашим супругом?

Глупо перечитывать одно и то же…

Как будто от этого могло хоть что-то измениться.

Она взяла конверт — два конверта, первый с надписью «Лично» второй — с «Конфиденциально» и «В собственные руки».

«Конфиденциально» и «В собственные руки».

Скотина… Скотина…

И эта лживая старуха, которая клялась: «Все сделано для защиты клиентов в случае моей внезапной кончины…»

Черт бы ее побрал… Жизнь — это ад, ад…

«О, Боже, опять нервы, — подумала Сесили. — Это несправедливо. Это несправедливо…»

Дрожащей рукой она потянулась к флакончику с золотой крышечкой…

«Это успокоит, поможет взять себя в руки…»

Она глубоко втянула ноздрями порошок.

Так. Теперь она в состоянии думать! Что делать? Конечно, принять этого человека. Ну а где она может добыть деньги… разве что рискнуть в заведении на Карлос-стрит…[70]

Но это можно обдумать позже. Сначала — увидеть этого человека — определить, что ему известно.

Она села за письменный стол и накорябала крупными неровными буквами:

«Графиня Хорбери приветствует мистера Джона Робинсона и готова принять его завтра утром в одиннадцать часов…»

— Так годится? — спросил Норман.

У Пуаро был такой испуганный взгляд, что молодой человек покраснел.

— Боже милостивый, — проговорил Пуаро. — Что за комедию вы собираетесь разыгрывать?

Норман Гейл покраснел еще сильнее.

— Вы сказали, что небольшое изменение внешности не повредит, — пробормотал он.

Пуаро вздохнул, взял молодого человека за рукав и подвел к зеркалу.

— Поглядите на себя! — сказал он. — Единственно, о чем вас прошу: посмотрите на себя! За кого вы себя хотите выдать? За Санта-Клауса, который забавляет детей? Согласен, борода у вас не белая: нет, она черная, как у всех злодеев. Но что это за борода — она вопиет к Небесам! Дешевая борода, друг мой, и приклеена кое-как, по-дилетантски! Затем брови. У вас что, пристрастие к заемным волосам? Запах спиртового клея слышен за несколько ярдов; и если вы думаете, что никто не заметит зуба, залепленного пластырем, то вы заблуждаетесь. Друг мой, это не ваше metier[71], решительно нет — актер из вас никудышный.

— Одно время я довольно часто выступал в любительских спектаклях, — упорствовал Норман Гейл.

— Неужели? По крайней мере, вам наверняка не разрешали гримироваться самому. Даже при свете рампы ваша внешность выглядела бы крайне неубедительно. На Гровенор-сквер, при дневном-то свете… — Пуаро закончил фразу выразительным пожатием плеч. — Нет, mon ami, — продолжал он. — Вы шантажист, а не комедиант. Я хочу, чтобы при виде вас ее светлость испугалась, а не расхохоталась. Я вижу, что мои слова причиняют вам боль. К сожалению, я вынужден сказать все как есть. Возьмите это и это. — Он вручил ему несколько баночек. — Ступайте в ванну, и как это у вас в таких случаях говорят? Перестаньте валять дурака.

Раздавленный Норман Гейл повиновался. Когда через четверть часа он вернулся, лицо его было ярко-кирпичного цвета. Пуаро одобрительно кивнул.

— Tres bien[72]. Фарс окончен. Начинается серьезное дело. Вам пойдут маленькие усики. С вашего позволения, я приклею их сам. Вот. А теперь мы причешем вас по-другому — так. Этого вполне достаточно. Теперь я должен убедиться, что вы выучили текст.

Он внимательно выслушал Нормана и кивнул.

— Это хорошо. Итак, en avanr[73] — и желаю успеха.

— Я сам желаю. Не хотелось бы встретить разъяренного мужа и парочку полицейских.

Пуаро заверил его, что ничего такого не предвидится.

— Не волнуйтесь. Все будет прекрасно.

— Вашими бы устами… — пробормотал не успокоенный Норман.

В отвратительном настроении он отправился выполнять свою не менее отвратительную миссию.

На Гровенор-сквер его провели в небольшую комнату в бельэтаже. Через минуту-две появилась леди Хорбери.

Норман взял себя в руки. Он не должен, решительно не должен показать себя новичком в этом деле.

— Мистер Робинсон? — спросила Сесили.

— К вашим услугам. — Норман поклонился. «Черт возьми, я веду себя как приказчик, — с отвращением подумал он. — Какая-то жуть».

— Я получила ваше письмо, — сказала Сесили.

Норман собрался с духом. «Пусть старый болван не воображает, что я не могу играть», — сказал он себе, мысленно ухмыльнувшись. Вслух же он произнес достаточно нахально:

— Вот и хорошо — ну так что, леди Хорбери?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Ну-ну. Неужели надо входить в подробности? Всем известно, как приятно, скажем, провести выходные у моря; но у мужей часто иной взгляд на такие вещи. Леди Хорбери, по-моему, вам прекрасно известно, какие у меня документы. Удивительная женщина старуха Жизель. Всегда получала что надо. Показания горничной, прислуги и тому подобное — первый класс. Все дело в том, кому это нужнее: вам или лорду Хорбери? Я ставлю вопрос именно так.

Сесили била мелкая дрожь.

— Я продавец, — продолжил Норман, его голос становился увереннее по мере того, как он входил в роль мистера Робинсона. — Вы готовы быть моей покупательницей?

— Откуда вы получили эти… сведения?

— Леди Хорбери, это не имеет отношения к делу. Они у меня, и это главное.

— Я вам не верю. Покажите.

— Ну нет. — Норман с глумливой усмешкой покачал головой. — При мне ничего нет. Я не такой желторотый. Если мы обо всем договоримся, тогда пожалуйста. Прежде чем вы передадите мне деньги, я конечно же покажу вам бумаги. Все будет честно и благородно.

— Сколько… сколько?

— Десять тысяч — фунтов, не долларов.

— Невозможно. Такую сумму мне ни за что не раздобыть.

— Вы не представляете, чего можно добиться, если очень захотеть. Золото сейчас, правда, не в цене, но жемчуг всегда жемчуг. Послушайте, из уважения к даме, пусть будет восемь тысяч. Это мое последнее слово. И я даю вам два дня на размышления.

— Я говорю вам: я не смогу добыть такую сумму.

Норман вздохнул и покачал головой.

— Что ж, может быть, лорду Хорбери следует узнать, что происходит. Думаю, я не ошибаюсь, утверждая, что женщина, с которой муж развелся, имея на то веские основания, не получает содержания, а мистер Барраклаф — многообещающий молодой актер, но до больших денег ему далеко. Ну хватит болтать. Я ухожу — обдумайте все хорошенько и имейте в виду, что слов на ветер я не бросаю. — Он помедлил и завершил: — Жизель слов на ветер не бросала…

И быстро, прежде чем несчастная женщина сумела что-то произнести, он вышел из комнаты.

— Уф! — оказавшись на улице, Норман отер пот со лба. — Слава Богу, с этим покончено.

Не прошло и часа, как леди Хорбери принесли визитную карточку.

«Мосье Эркюль Пуаро».

Она отбросила ее:

— Это еще кто? Я не могу его принять!

— Миледи, он сказал, что пришел по просьбе мистера Реймонда Барраклафа.

— О! — Она помолчала. — Хорошо, пригласите.

Дворецкий вышел и, вернувшись, почти сразу объявил:

— Мосье Эркюль Пуаро.

Одетый как денди, мосье Пуаро вошел в комнату и поклонился.

Дворецкий закрыл за собой дверь. Сесили сделала шаг навстречу нежданному гостю:

— Вас прислал мистер Барраклаф?..

— Сядьте, мадам. — Пуаро говорил мягко, но властно.

Она машинально села. Он сел на стул рядом. Держался он по-отечески и покровительственно:

— Мадам, умоляю вас, отнеситесь ко мне как к другу. Я пришел дать вам совет. Я знаю, вы в ужасном положении.

— Ничуть… — еле слышно пробормотала она.

— Ecoutes[74], мадам, я не прошу вас раскрывать мне ваши секреты. В этом нет необходимости. Я и так все знаю. Хороший сыщик тем и хорош, что он знает все.

— Сыщик? — Глаза ее расширились. — Я припоминаю: вы были в самолете. Это вы…

— Совершенно верно, это я. А теперь, мадам, давайте перейдем к делу. Как я только что сказал, мне не нужно вашего признания. Вы не будете мне ничего рассказывать. Это я буду рассказывать вам. Сегодня утром, меньше часа назад, у вас был посетитель. Его фамилия, вероятно, Браун?

— Робинсон, — еле слышно сказала Сесили.

— Это безразлично — Браун, Смит, Робинсон — он пользуется ими по очереди. Он приходил шантажировать вас, мадам. В его распоряжении находятся некоторые доказательства… скажем, вашего неблагоразумия? Эти доказательства некогда принадлежали мадам Жизели. Теперь они у этого человека. Он предлагает их вам, допустим, за семь тысяч фунтов.

— Восемь.

— Стало быть, восемь. А вы, мадам, не в состоянии добыть эту сумму так быстро?

— Я не могу, я просто не могу… Я уже в долгах. Я не знаю, что делать…

— Успокойтесь, мадам. Я пришел, чтобы помочь вам.

Она смотрела на него в полном изумлении.

— Почему вам все известно?

— Просто потому, что я — Эркюль Пуаро, мадам. Eh bien, прочь опасения: доверьтесь мне — я разделаюсь с этим мистером Робинсоном.

— И сколько вы за это хотите? — резко спросила она.

Эркюль Пуаро поклонился.

— Я попрошу всего лишь фотографию одной очень красивой женщины — с надписью…

— О, Боже, что мне делать… — воскликнула она. — Мои нервы… Я с ума схожу.

— Нет-нет, все прекрасно. Положитесь на Эркюля Пуаро. Только, мадам, мне нужна правда, вся правда — если вы что-то утаите, мои руки будут связаны.

— И вы вытащите меня из этого кошмара?

— Торжественно клянусь вам, что вы никогда вновь не услышите о мистере Робинсоне.

— Хорошо, — сдалась она. — Я расскажу вам все.

— Прекрасно. Стало быть, вы занимали деньги у Жизели?

Леди Хорбери кивнула.

— Когда это было? Я хочу сказать, когда это началось?

— Полтора года назад. Я была в безвыходном положении.

— Проигрались?

— Да. Мне ужасно не везло.

— И она дала вам столько, сколько вы просили?

— Сначала нет. Сначала небольшую сумму.

— Кто вас направил к ней?

— Реймонд — мистер Барраклаф. Сказал мне, что она ссужает деньги дамам из общества.

— Но позднее она дала вам большую сумму?

— Да, сколько было нужно. Тогда это показалось мне чудом.

— Мадам Жизель как никто другой умела творить подобные чудеса, — сухо заметил Пуаро. — Насколько я понимаю, вы с мистером Барраклафом еще до этого стали… гм… друзьями?

— Да.

— Но вам крайне не хотелось, чтобы об этом узнал ваш муж?

— Стивен — надутый болван, — сердито воскликнула Сесили. — Он от меня устал. Он желает жениться на другой. При мысли о разводе он готов заплясать от радости.

— А вы не хотите развода?

— Нет. Я… я…

— Вам нравится ваше положение, к тому же вы получаете весьма щедрое содержание. Несомненно. Les femmes[75], естественно, приходится подумать о себе. Но я продолжаю: встал вопрос о выплате долгов?

— Да, и я… я не могла вернуть ей деньги. И тогда старая ведьма выпустила когти. Она разнюхала обо мне и Реймонде. Она узнала места, даты и все такое — не знаю уж как.

— У нее были свои методы, — сухо заметил Пуаро. — И я полагаю, она грозила послать все эти документы лорду Хорбери?

— Да, если я не заплачу.

— А вам нечем было платить?

— Да.

— Так что ее смерть была как нельзя кстати?

— Она показалась мне невероятным чудом, — честно призналась Сесили Хорбери.

— Вот именно — невероятным чудом. Но, может быть, из-за этого вы немного понервничали?

— Понервничала?

— Ну, в конце концов, мадам, во всем самолете у вас одной была причина желать ей смерти.

Она резко перевела дыхание.

— Я знаю. Это было ужасно. Я страшно переволновалась.

— Особенно из-за того, что накануне вечером вы были у нее в Париже и между вами произошло не слишком приятное объяснение?

— Старая ведьма! Она не отступала ни на йоту. По-моему, она получала от этого удовольствие. Гадкая тварь! Я ушла от нее совсем разбитая.

— И все же на дознании вы заявили, что никогда в жизни не видели эту женщину?

— Ну конечно же, что еще я могла сказать?

Пуаро задумчиво посмотрел на нее.

— Вы, мадам, не могли сказать ничего другого.

— Это был такой кошмар — сплошная ложь, ложь, ложь. Этот ужасный инспектор приходил снова и снова, терзал меня расспросами. Но я чувствовала себя в полной безопасности. Я понимала, что он лишь пытается что-то разнюхать и ничего не знает.

— Догадка должна быть основана на уверенности.

— И кроме того, — продолжала Сесили, — мне почему-то казалось, что если бы что-то и вышло наружу, то сразу. Я чувствовала себя в безопасности — пока вчера не пришло это ужасное письмо.

— И все это время вы ничего не боялись?

— Конечно, боялась!

— Но чего? Разоблачения или ареста за убийство?

Краска отлила от ее щек.

— Убийство? Но я не убивала. О, вы не верите! Я не убивала ее. Не убивала!

— Вы хотели ее смерти…

— Да, но я не убивала ее… О, вы должны мне поверить, должны. Я не вставала с места. Я… — Она умолкла. В ее прекрасных голубых глазах была мольба.

Эркюль Пуаро утешающе кивнул головой.

— Я вам верю, мадам, по двум причинам — во-первых, потому, что вы принадлежите к слабому полу, а во-вторых, из-за осы.

Она в изумлении уставилась на него:

— Из-за осы?

— Совершенно верно. Я вижу, вам это непонятно. Итак, стало быть, приступим к делу. С мистером Робинсоном будет покончено. Даю вам честное слово, что вы никогда более не увидите и не услышите его. Я сделаю так, что его, как это говорится? — и след простынет. Ну а в благодарность за мою помощь вы ответите на два вопросика. Был мистер Барраклаф в Париже накануне убийства?

— Да, мы с ним ужинали. Но он считал, что мне лучше одной сходить к этой женщине.

— Ах, вот оно что! И второй вопрос: ваше сценическое имя до замужества было Сесили Бленд. Это было ваше настоящее имя?

— Нет, мое настоящее имя — Марта Джебб. Но то, другое…

— Лучше подходило для сцены. А родились вы…

— В Донкастере. Но зачем вам это?

— Пустое любопытство. Простите меня. А теперь, леди Хорбери, вы позволите мне дать вам совет? Почему бы вам не проявить благоразумие, согласиться на развод?

— И позволить ему жениться на той женщине?

— И позволить ему жениться на той женщине. У вас великодушное сердце, мадам; а кроме того, вы будете в безопасности — о, в полной безопасности — и ваш муж будет выплачивать вам содержание.

— Не слишком большое.

— Eh bien, оказавшись свободной, вы выйдете за миллионера.

— Все миллионеры разорились[76].

— Не верьте этому, мадам. Может быть, тот, у кого было три миллиона, теперь имеет два — eh bien, этого вполне достаточно.

Сесили рассмеялась.

— Вы умеете убеждать, мосье Пуаро. Вы действительно уверены, что этот ужасный человек больше никогда меня не потревожит?

— Слово Эркюля Пуаро, — торжественно изрек тот.