Наутро после дознания Джейн не без трепета явилась в парикмахерскую Антуана.

Пресловутый мосье Антуан (а на самом деле Эндрю Лич, чьи претензии на французистость основывались лишь на наличии еврейской мамы), встретил Джейн зловеще-хмурым взглядом.

Он настолько вжился в созданный им образ, что в своем заведении объяснялся исключительно на ломаном английском. Он обозвал Джейн законченной imbecile[49]. С чего это она вздумала лететь самолетом? Что за бред! Ее легкомыслие нанесет салону непоправимый урон. Дав сполна выход своему раздражению, он сменил гнев на милость, и подружка ее Гледис выразительно ей подмигнула.

Гледис была бесплотная блондинка с надменными манерами и чуть слышным, словно доносящимся издали голоском, — но это для клиентов. В быту ее голос звучал хрипло и иронически.

— Не волнуйся, милая, — сказала она Джейн. — Этот старый болван сидит на заборе и пока выжидает, в какую сторону прыгнет кошка. Убеждена, что она прыгнет не туда, куда он думает. До скорого, милочка, идет моя старая ведьма, черт бы ее побрал. И, конечно, будет беситься, как всегда. Надеюсь, она притащилась одна — без своей чертовой собачонки.

Через мгновение чуть слышный голос Гледис донесся словно из иного мира:

— Доброе утро, мадам, вы не захватили вашего очаровательного пекинеса?[50] Как мы сегодня — шампунь, а потом к мосье Анри?

Джейн вошла в соседнюю кабинку, где в ожидании ее рыжая крашеная дама изучала свое лицо в зеркало и жаловалась подруге:

— Дорогая, сегодня я выгляжу просто ужасно, ужасно…

Подруга, со скукой перелистывавшая «Скетч» трехнедельной давности, безучастно откликнулась:

— Ты так думаешь, моя прелесть? По-моему, не хуже, чем обычно.

При появлении Джейн скучавшая подруга прекратила вялое перелистывание «Скетча» и пронзила ее взглядом. Затем она произнесла:

— Да, дорогая. Я абсолютно уверена.

— Доброе утро, мадам, — сказала Джейн с той воздушной легкостью, которая от нее требовалась и которой она достигала машинально, без малейших усилий. — Давно мы вас здесь не видели. Вероятно, отдыхали за границей.

— В Антибе, — ответила рыжая крашеная дама и в свою очередь уставилась на Джейн с нескрываемым интересом.

— Прекрасно, — продолжила Джейн, изобразив безмерное восхищение. — Чем мы сегодня займемся, шампунь и укладка или хна?

Мгновенно отвлекшаяся от изучения Джейн рыжая клиентка подалась к зеркалу и пристально вгляделась в волосы.

— Кажется, недельку потерпит. Боже, какое я страшилище!

— Чего ты хочешь в такой ранний час, дорогая? — сказала подруга.

— О, подождите, пока вами не займется мосье Жорж! — утешила клиентку Джейн.

— Скажите-ка, — рыжая дама опять уставилась на Джейн, — вы вчера выступали свидетельницей на дознании? Вы же были на том самолете, верно?

— Да, мадам.

— Боже, как увлекательно! Расскажите об этом.

Джейн постаралась угодить ей.

— Видите ли, мадам, это было на самом деле ужасно… — И она принялась рассказывать, по ходу дела отвечая на вопросы. Как выглядела та старуха? Правда, что на самолете были два французских сыщика и что вся эта история связана со скандалом во французском правительстве? Была среди пассажиров леди Хорбери? Она и в самом деле так хороша, как говорят? Кто, по ее, Джейн, мнению, совершил убийство? Говорят, что из соображений высшей политики это дело замалчивают — и так далее и тому подобное…

Это был только первый сеанс расспросов. Все клиентки, как одна, требовали, чтобы их обслужила «девушка, которая была в самолете». Всем хотелось удивить своих знакомых: «Дорогая моя, это просто невероятно. Помощница моего парикмахера — та самая девушка… Ну, конечно, на вашем месте я бы туда сходила — они прекрасно делают прическу… Жанна, ее зовут Жанна… такая миниатюрная, большеглазая. Если ее хорошенько порасспросить, она вам все расскажет…»

К концу недели Джейн почувствовала, что ее нервы на пределе. Иногда ей казалось, что, если ее еще раз попросят рассказать о происшествии, она закричит или стукнет клиентку феном.

Однако ей пришел в голову более рациональный способ успокоить свои нервы. Она подошла к мосье Антуану и смело потребовала прибавки к жалованью.

— Чего, чего? И у вас еще хватает нахальства, когда я только из жалости держу вас здесь — после того, как вы вляпались в историю с убийством. Другой на моем месте уволил бы вас немедленно. Но у меня чересчур доброе сердце.

— Вздор, — холодно возразила Джейн. — Клиентки зачастили к вам из-за меня, и вы это знаете. Если хотите, чтобы я ушла, я уйду. Я получу все, что мне причитается, у Анри или в «Мезон Рише».

— А кто будет знать, что вы там? Да что вы в самом деле из себя представляете?

— На дознании я познакомилась с парочкой корреспондентов, — ответила Джейн. — Любой из них раструбит на весь мир о том, что я переменила место работы.

Опасаясь, что она действительно уйдет, мосье Антуан ворча уступил. Гледис от души поздравила подругу.

— Молодец, дорогуша, — воскликнула она. — Куда уж теперь нашему Абраму Эндрю с тобой тягаться. Девушка должна уметь постоять за себя — иначе я даже не представляю, что со всеми нами будет. Выдержка, дорогуша, — вот чего у тебя не отнимешь, и я тобой просто восхищаюсь.

— Бороться я умею, — сказала Джейн, воинственно задрав подбородок. — Мне всю жизнь приходилось бороться.

— Никаких уступок, дорогуша, — сказала Гледис. — Не вздумай поддаваться Абраму Эндрю. Он больше будет тебя ценить. При нашей с тобой жизни уступчивость ни до чего хорошего не доведет, — впрочем, я не думаю, что мы такие уж овечки.

После Джейн стала относиться к своему рассказу, как к роли в спектакле, требующей минимальной импровизации.

В должное время пришли и обещанный ужин, и посещение театра с Норманом Гейлом. Это был на редкость очаровательный вечер, когда каждое слово, каждое признание подтверждало общность интересов и укрепляло взаимные симпатии.

Они оба любили собак и не любили кошек. Они оба любили семгу и терпеть не могли устриц. Они любили Грету Гарбо и не переносили Кэтрин Хепберн[51]. Они не любили толстых женщин и обожали черные как вороново крыло волосы. Им не нравились кроваво-красные ногти. Они не любили зычные голоса, шумные рестораны и негров. Они предпочитали ездить в автобусе, а не на метро.

Казалось почти чудом, что у двух человек может оказаться столько общего.

В один прекрасный день, когда она была на работе у Антуана, Джейн выронила из сумочки письмо Нормана.

Она подняла его, слегка заалевшись, и Гледис набросилась на нее:

— Кто он, твой дружок, милая?

— Не понимаю, что ты хочешь сказать. — Щеки Джейн теперь заливала краска.

— Ну-ну! Я вижу, что это письмо не от троюродного прадеда! Не вчера родилась: кто он, Джейн?

— Один… человек… с которым я познакомилась в Ле-Пинэ. Он дантист.

— Дантист, — с живым отвращением выговорила Гледис. — Воображаю, какая у него белозубая улыбка.

Джейн пришлось подтвердить, что улыбка у него действительно белозубая.

— Он очень загорелый и очень голубоглазый.

— Загорелым может быть кто угодно, — отрезала Гледис. — Для этого достаточно поваляться на пляже или купить в аптеке пузырек за два шиллинга одиннадцать пенсов. «Красивый мужчина — это загорелый мужчина». С глазами вроде бы порядок. Но дантист! Фу, если он захочет поцеловать тебя, тебе покажется, что он сейчас скажет: «Пожалуйста, откройте рот пошире».

— Гледис, не идиотничай!

— Не будь такой недотрогой, милая. Я вижу, ты разобиделась. Да-да, иду, мосье Анри… Черт бы его побрал! Так нами командует, точно он Бог Всемогущий!

В письме было приглашение поужинать вместе в субботу вечером. Получив в субботу прибавку к жалованью, Джейн в отличнейшем настроении отправилась на ленч[52].

«А я еще волновалась, — говорила себе Джейн. — Все вышло просто замечательно… жизнь и в самом деле прекрасна».

В избытке чувств она решила позволить себе роскошь — пообедать в «Корнер-хаусе» под аккомпанемент хорошей музыки.

Она устроилась за столиком на четверых, где уже сидели пожилая женщина и молодой человек. Женщина вскоре потребовала счет, собрала ворох пакетов и удалилась.

За обедом Джейн, как обычно, читала книгу. Переворачивая страницу, она подняла глаза и обнаружила, что сидящий напротив молодой человек пристально смотрит на нее и в то же мгновение осознала, что лицо его почему-то ей знакомо.

Едва она это подумала, как молодой человек, встретившись с ней взглядом, поклонился.

— Простите, мадемуазель, вы не узнаете меня?

Джейн посмотрела на него внимательнее. У него было свежее мальчишеское лицо, не столько красивое, сколько необычайно оживленное.

— Нас не знакомили друг с другом, это правда, — продолжал молодой человек, — если не считать знакомством совместный полет в самолете, когда произошло убийство, и присутствие на коронерском следствии.

— Ну, конечно! — воскликнула Джейн. — Как это я раньше не сообразила. Ваше лицо показалось мне знакомым. Вы…

— Жан Дюпон. — Молодой человек смешно и мило поклонился.

Она вспомнила, может быть, не слишком изысканный афоризм Гледис:

«Если за тобой ухаживает один, будь спокойна, тотчас найдется другой. Что-то вроде закона природы. Иногда и третий, и четвертый».

Джейн всегда вела аскетическую жизнь труженицы. О ней можно было сказать то, что обычно сообщают в официальных извещениях о розыске пропавших девушек: «Самостоятельная и веселая, друзей-мужчин не имела и т. п.». Джейн тоже была «самостоятельная и веселая и друзей-мужчин не имела». Теперь у нее такие друзья появились. Сомневаться не приходилось. Жан Дюпон склонился над ее столом не из одной вежливости. Он был рад, что оказался напротив Джейн. И не просто рад — он был в восторге.

Джейн с опаской подумала про себя: «Он ведь француз. Говорят, с французами надо держать ухо востро».

— Стало быть, вы еще в Англии, — сказала она вслух и мысленно прокляла себя за крайнюю бессмысленность замечания.

— Да. Мой отец читал в Эдинбурге лекцию, и еще мы побыли у друзей. Но теперь — завтра — мы возвращаемся во Францию.

— Понятно.

— Полиция никого еще не арестовала? — спросил Жан Дюпон.

— В последние дни газеты об этом вообще молчат. Может, они бросили эту историю.

Жан Дюпон покачал головой.

— Нет-нет, они ее не бросят. Они действуют молча, — он сделал выразительный жест, — и так, чтобы их никто не заметил.

— Не надо, — в голосе Джейн послышалась тревога. — Вы меня пугаете.

— Да, не слишком приятно быть поблизости от совершающегося убийства… — И он добавил: — А я был ближе, чем вы. Я был совсем рядом. Иногда мне не по себе от такой мысли…

— Кто, по-вашему, это сделал? — спросила Джейн. — Я все время спрашиваю себя.

Жан Дюпон пожал плечами.

— Не я. Она была слишком уродлива!

— По-моему, естественнее убить уродину, чем красотку.

— Вовсе нет. Когда женщина красива, вы ею увлекаетесь — она обращается с вами скверно — заставляет ревновать, сходить с ума от ревности. «Ладно, — говорите вы, — я ее убью. Это принесет мне облегчение».

— А разве это принесет облегчение?

— Этого, мадемуазель, я не знаю, потому что еще ни разу не пробовал. — Он рассмеялся, а потом покачал головой. — Но уродливую старуху вроде Жизели — кому это понадобилось ее убивать?

— Ну что ж, может быть и такой взгляд, — сказала Джейн и нахмурилась. — Ужасно представить, что, возможно, и она когда-то была молодой и красивой.

— Я понимаю, понимаю. — Он неожиданно посерьезнел. — Это великая трагедия — то, что женщинам приходится стареть.

— Вы, кажется, много думаете о женщинах и их внешности, — сказала Джейн.

— Естественно. Разве существует что-нибудь более интересное. Вам это кажется странным, потому что вы англичанка. Англичанин прежде всего думает о работе — о деле, как он выражается, — а затем о спорте и в последнюю, самую последнюю очередь — о своей жене. Да-да, именно в последнюю. Ну, только представьте себе, в маленькой гостинице в Сирии жил англичанин. Его жена заболела. А ему надо было к определенному дню быть в Ираке. Eh bien, верите ли, он бросил жену и уехал, чтобы вовремя оказаться на месте. При этом и он, и его жена полагали, что это вполне естественно: его считали благородным, бескорыстным. Но врач, который не был англичанином, счел его варваром. Жена живой человек — вот что должно стоять на первом месте: а служебные обязанности — они могли бы и подождать.

— Не знаю, — сказала Джейн. — Думаю, все же работа должна быть на первом месте.

— Но почему? Видите, и у вас тот же взгляд. Трудясь, человек зарабатывает деньги; ухаживая за женщинами и ублажая их, он тратит деньги — второе гораздо благородней и возвышенней, чем первое.

Джейн засмеялась.

— Ладно, — сказала она. — Кажется, я согласна быть чьим-то предметом роскоши и ублажения, но совсем не хочу, чтобы меня торжественно водружали на первое место. Гораздо приятнее, когда за тобой ухаживают не по обязанности, а ради удовольствия.

— С вами, мадемуазель, никто бы не счел это обязанностью.

Молодой человек проговорил это так серьезно, что Джейн покраснела. Он тотчас продолжил разговор:

— До этого я был в Англии только один раз. Третьего дня на этом — как вы его называете? — коронерском следствии мне было очень интересно изучать трех молодых очаровательных и таких не похожих друг на друга женщин.

— Ну, и что вы о нас подумали? — Джейн позабавило его признание.

— Леди Хорбери — ба, я прекрасно знаю этот тип. Очень экзотическая, очень, очень дорогостоящая. Вы так и видите, как она сидит за баккара; нежное лицо — на нем непреклонность, и вы знаете, вы слишком хорошо знаете, как оно будет выглядеть лет через пятнадцать. Она живет острыми ощущениями, эта дама. Большими деньгами, может быть, наркотиками… Аи fond[53] она неинтересна!

— А мисс Керр?

— О, она очень, очень англичанка. Из тех, которым любой лавочник на Ривьере откроет кредит: они на редкость проницательны, наши лавочники. Ее одежда отлично сшита, но фасоном напоминает мужскую. У нее такая походка, словно она владеет всей землей. Она нисколько не чванится — просто она англичанка. Она знает назубок все родословные. Правда. Я слыхал таких, как она, в Египте. «Что? Приехали Такие-то? Йоркширские Такие-то? Ах, Шропширские Такие-то!»

Передразнивал он превосходно. Джейн от души смеялась над тем, как он по-светски тянул слова.

— А затем — я, — сказала она.

— И затем вы. И я сказал себе: «Как славно, как замечательно было бы в один прекрасный день снова встретиться с ней». И вот я сижу напротив вас. Иногда боги настроены очень милостиво.

— Вы ведь археолог? — спросила Джейн. — Вы выкапываете разные вещи?

И Жан Дюпон стал рассказывать о своей работе, а она слушала его, затаив дыхание.

Когда он кончил, она вздохнула.

— Вы были в стольких странах. Столько повидали. Все это потрясающе интересно. А я никогда никуда не поеду и ничего не увижу.

— Так вы бы хотели поехать за границу: увидеть дикие уголки? Но имейте в виду, там вы не сможете завивать волосы.

— Они сами вьются, — засмеялась Джейн.

Она глянула на часы и срочно потребовала у официантки счет.

— Мадемуазель, не позволили бы вы, — с некоторым замешательством выговорил Жан Дюпон, — я сказал вам, что завтра возвращаюсь во Францию — ну и… вы не могли бы поужинать со мной сегодня?

— К сожалению, я не могу. Я уже приглашена на ужин.

— О, как жаль, как жаль. Вы в ближайшее время не собираетесь в Париж?

— Вряд ли.

— А я… я не знаю, когда снова буду в Лондоне! Это грустно…

Он на мгновение задержал руку Джейн в своей.

— Я буду очень, очень надеяться, что мы увидимся, — сказал он, и было ясно, что сказал он это всерьез.