Фурнье еще разговаривал со старым Жоржем. Сыщик был разгорячен и явно раздражен.

— Полиция всегда так, — басисто хрипел старик. — Один и тот же вопрос тысячу раз. И на что надеются? Что раньше или позже человек перестанет говорить правду и начнет врать? Только врать с толком, так, как угодно этим господам.

— Мне нужна не ложь, а правда.

— Очень хорошо. Я вам и говорю правду. Да, в тот вечер, накануне отъезда мадам в Англию, к ней приходила женщина. Вот вы показываете мне снимки и спрашиваете, узнаю ли я на них эту женщину. Я вам говорю то, что все время говорил — теперь я вижу не так хорошо — и уже смеркалось — и я не вглядывался. Я не узнаю эту даму. Даже если бы я столкнулся с ней лицом к лицу, я и то, наверное, не узнал бы. Вот! Повторяю это в четвертый или пятый раз.

— И вы даже не можете вспомнить, высокая она была или невысокая, брюнетка или блондинка, молодая или старая? В это верится с трудом!

Фурнье был раздражен и говорил с нескрываемым сарказмом.

— Ну так не верьте. Мне-то что! Хорошенькое дельце путаться с полицией! Один грех! Небось если бы мадам не убили на борту самолета, вы на меня, старика, и подумали бы. Это в вашем духе.

Пуаро, предвидя возможную реакцию Фурнье, поспешил взять его под руку.

— Пора, старина, — сказал он. — Желудок взывает. Простая, сытная еда — вот что нам сейчас требуется. Скажем, omlette aux champignons, sole a la Normande[41] и сыр из Пор-Салю с красным вином. Какое вино заказать?

Фурнье взглянул на часы.

— Верно, — сказал он. — Уже час. Говорить с этим животным… — Он гневно взглянул на Жоржа.

Пуаро ободряюще улыбнулся старику.

— Все ясно, — сказал он. — Безымянная дама была не высокая и не маленькая, не брюнетка и не блондинка, не худая, не толстая, но, по крайней мере, это-то вы нам скажете: была она шикарная?

— Шикарная? — повторил ошеломленный Жорж.

— Вы уже ответили, — сказал Пуаро. — Она была шикарная. И у меня есть идейка, друг мой — мне кажется, эта леди прекрасно смотрелась бы в купальном костюме.

Жорж вытаращил глаза.

— В купальном костюме? Как это — в купальном костюме?

— Так, возникла у меня одна идейка. Очаровательная женщина выглядит еще более очаровательной в купальном костюме. Вы согласны? Вот взгляните. — И он передал старику страницу, вырванную из «Скетча».

Старик чуть заметно вздрогнул. Наступило молчание.

— Так вы согласны, не так ли? — спросил Пуаро.

— Они здорово смотрятся, эти двое, — ответил старик, возвращая листок. — Можно сказать, на них ничего не надето.

— А, это потому, что мы теперь поняли, как благотворно действует солнце на кожу, — объяснил Пуаро. — К тому же это очень удобно.

Жорж снизошел до хриплого хихиканья и направился к себе, в то время как Пуаро и Фурнье вышли на залитую солнцем улицу.

За ленчем, меню которого набросал Пуаро, маленький бельгиец извлек из кармана черную записную книжечку.

Фурнье пришел в немалое возбуждение, хотя явно рассердился на Элизу. Пуаро за нее заступился.

— Это естественно, вполне естественно. Полиция? Одно это слово пугает людей ее общественного положения. Оно вовлекает их в нечто, им непонятное. И так повсюду — в каждой стране.

— Ну, здесь у вас явное преимущество, — согласился Фурнье. — Частный детектив всегда больше добивается от свидетеля, чем можно получить на официальном допросе. Тем не менее есть и другая сторона медали. У нас обширнейшие архивы — у нас под рукой целая система, огромная упорядоченная организация.

— Поэтому давайте сотрудничать, — улыбнулся Пуаро. — Омлет великолепен.

В перерыве между омлетом и камбалой Фурнье перелистал черную книжечку и карандашом пометил что-то в своем блокноте.

— Вы внимательно это прочитали, да? — Он поднял глаза на Пуаро.

— Нет, я только разок пролистал. Вы позволите? — Он взял книжечку.

Когда перед ними поставили сыр, Пуаро положил ее на столик, и сыщики снова переглянулись.

— Есть некоторые записи… — начал Фурнье.

— Пять, — откликнулся Пуаро.

— Согласен — пять.

Он прочел свои выписки:

— «СЛ 52. Английская леди. Муж. РТ 362. Врач. Харли-стрит. МР 24. Фальшивые древности. ХВБ 724. Англия, Растрата. ГФ 45. Покушение на убийство. Англия».

— Отлично, друг мой, — оценил Пуаро. — Наши мысли совпадают. Изо всех записей в книжечке только эти пять, по-моему, могут иметь отношение к лицам, бывшим в самолете. Давайте рассмотрим их по очереди.

— «Английская леди. Муж», — прочитал Фурнье. — Это вполне может относиться к леди Хорбери. Как я понимаю, она из числа завзятых игроков. Легко предположить, что она занимала деньги у Жизели. Обычно Жизель имела дело именно с такими клиентами. Слово «муж» можно толковать двояко. Или Жизель предполагала, что муж оплатит долги жены, или это угроза раскрыть ему некую тайну.

— Абсолютно верно, — сказал Пуаро. — Любая из этих версий вполне реальна. Лично я предпочитаю вторую, хотя бы потому, что готов биться об заклад, что дама, посетившая Жизель накануне полета в Англию, была леди Хорбери.

— Вы так полагаете?

— Да, и, наверное, вы думаете то же самое. В поведении нашего консьержа было, я бы сказал, нечто рыцарственное. Его упорный отказ вспомнить хотя бы что-нибудь о посетительнице для меня достаточно показателен. Леди Хорбери чрезвычайно обольстительная женщина. И кроме того, я заметил, как он вздрогнул — о, чуть-чуть, — когда я показал ему ее снимок в купальном костюме из «Скетча». Да, именно леди Хорбери приходила к Жизели в тот вечер.

— Она даже последовала за ней из Ле-Пинэ в Париж, — задумчиво проговорил Фурнье. — Должно быть, она находилась в отчаянном положении.

— Да-да, мне тоже так кажется.

Фурнье посмотрел на него с любопытством:

— Но это не соответствует вашим догадкам, а?

— Друг мой, я убежден, что обнаружил улику, но указывает она не на того… Я блуждаю в потемках. Улика верная, однако…

— А мне вы не хотите сказать, что это за улика? — спросил Фурнье.

— Нет. Возможно, я заблуждаюсь, решительно заблуждаюсь. И я могу сбить вас с толку. Нет, давайте еще поработаем каждый над своей версией. Продолжим рассмотрение персон из нашей книжечки.

— «РТ 362. Врач. Харли-стрит», — прочел Фурнье.

— Возможно, это указание на доктора Брайанта.

Опереться тут особенно не на что, однако не следует исключать подобной возможности.

— Этим, разумеется, займется инспектор Джепп.

— И я, — сказал Пуаро. — Я тоже приму участие.

— «МР 24. Фальшивые древности», — прочел Фурнье. — Есть вероятность, хотя весьма неопределенная, что это относится к Дюпонам. Сам я в это не верю. Мосье Дюпон — археолог с мировым именем. Человек безукоризненной репутации.

— Что тем более помогло бы ему в бесчестных проделках, — сказал Пуаро. — Дорогой мой Фурнье, вспомните, сколь безукоризненна была репутация, возвышенны чувства и достойна восхищения жизнь большинства мошенников — до разоблачения!

— Верно, увы, это так, — вздохнул француз.

— Честное имя, так сказать, — предмет первой необходимости для мошенника, — продолжил Пуаро. — Забавная мысль. Но давайте вернемся к нашему списку.

— «КСБ 724» — весьма неопределенно. «Англия. Растрата».

— Да, это нам мало что дает, — согласился Пуаро. — Кто бывает растратчиком? Адвокат? Банковский служащий? Кто угодно, кому в коммерческой фирме доверяют. Но вряд ли романист, дантист или врач с Харли-стрит. Единственный представитель делового мира у нас — Джеймс Райдер. Он мог совершить растрату, и, чтобы покрыть ее, он мог занять у Жизели. Теперь последний пункт — «ГФ 45. Покушение на убийство. Англия», тут вариантов очень много. Писатель, зубной врач, врач с Харли-стрит, бизнесмен, стюард, помощница парикмахера, благородная леди — любой из них может оказаться ГФ 45. Не подходят одни Дюпоны — в силу их национальности.

Он жестом подозвал официанта и попросил счет.

— А куда теперь, друг мой? — обратился он к Фурнье.

— В Сюртэ. Там могут быть для меня новости.

— Прекрасно. Я с вами. А потом проведу маленькое расследование, в котором, надеюсь, вы мне поможете.

В Сюртэ Пуаро возобновил знакомство с шефом уголовного розыска, с которым за несколько лет до этого работал над одним делом. Мосье Жиль был весьма приветлив и обходителен.

— Счастлив слышать, мосье Пуаро, что вы заинтересовались этим убийством.

— Но Боже мой, дорогой мой мосье Жиль, оно произошло у меня под носом. Это же оскорбительно, вы согласны? Эркюль Пуаро проспал убийство! Ни больше, ни меньше.

Мосье Жиль сочувственно покачал головой:

— Ах эти самолеты! В скверную погоду в них так укачивает, так укачивает. Мне самому пару раз бывало не на шутку скверно.

— Как говорится, революция в желудке, — сказал Пуаро. — Но как пищеварительный аппарат действует на тончайшие мозговые извилины! Когда со мной приключается морская болезнь, я, Эркюль Пуаро, — тварь без серых клеточек, без системы, без метода — так, ничем не примечательный экземпляр с интеллектом ниже среднего! Это заслуживает сожаления, но что поделать! Но раз уж мы заговорили об этом, как поживает мой друг Жиро?

Разумно пропустив мимо ушей «заговорили об этом», мосье Жиль ответил, что Жиро идет от успеха к успеху.

— Он работает с неимоверным рвением. Его энергия просто неистощима.

— Так было всегда, — подтвердил Пуаро. — Он бегал взад и вперед. Он ползал на всех четырех. Он был здесь, там и повсюду. Ни на мгновение не останавливался поразмыслить.

— Ах, мосье Пуаро, вы немного преувеличиваете. Вам больше по душе такой человек, как Фурнье. Он — новейшей школы, увлечен психологией. Это должно вам нравиться.

— Мне и нравится. Да-да.

— Он очень хорошо говорит по-английски. Поэтому мы и послали его в Кройдон. Весьма интересное дело, мосье Пуаро. Мадам Жизель была одной из самых известных личностей Парижа. И такое невероятное убийство! Отравленный шип, духовая трубка — в аэроплане! Только подумать! Да могло ли такое произойти на самом деле?

— Вот-вот, — воскликнул Пуаро. — Совершенно верно. Вы попали в точку. Прямо в яблочко… А, вот и наш друг Фурнье. Я вижу, у вас новости.

Всегда несколько унылый Фурнье был возбужден и нетерпелив.

— Да, новости. Грек Зеропулос, торговец древностями, сообщил, что продал духовую трубку с набором этих самых стрелок за три дня до убийства. Я собираюсь, мосье, — он почтительно поклонился шефу, — немедленно побеседовать с этим человеком.

— Всенепременно, — поощрил его Жиль. — Мосье Пуаро с вами?

— Если позволите, — откликнулся Пуаро. — Это интересно, очень интересно.

Лавка мосье Зеропулоса находилась на улице Сент-Оноре. Это было процветающее заведение по торговле древностями. Порядочное количество утвари из Раги[42] и прочей персидской керамики. Одна-две луристанских[43]бронзы, изрядное количество безвкусных ювелирных изделий из Индии, полки шелков и вышивок различного происхождения и масса ничего не стоящих бус и дешевых египетских фигурок. В таком заведении можно за миллион франков получить вещь, стоящую полмиллиона, или за десять франков — нечто ценой в пятьдесят сантимов. Основной клиентурой его были американские туристы и многоопытные знатоки.

Мосье Зеропулос, плотный низенький человечек с черными бусинками глаз, безостановочно сыпал словами.

Джентльмены из полиции? Он счастлив их видеть. Может быть, они зайдут в его кабинет? Да, он продал духовую трубку и специальные к ней стрелы — южноамериканскую редкость, — вы понимаете, джентльмены, я… я торгую всем понемногу! У меня есть и свои пристрастия. Персия — мое пристрастие. Мосье Дюпон, достопочтимый мосье Дюпон может за меня поручиться. Он всегда приходит посмотреть мою коллекцию — новые приобретения — и высказать суждение о подлинности некоторых сомнительных вещей. Какой человек! Какая ученость! Какой глаз! Какое чутье. Но я уклонился в сторону. У меня есть коллекция — моя драгоценная коллекция, которая известна всем знатокам — и у меня также есть — ну, откровенно, господа, назовем это хламом! Хлам из дальних стран, всего понемногу — из Южных морей, Индии, Японии, Борнео.

Откуда угодно! Обычно на эти вещи у меня нет твердой цены. Если кто-то проявляет интерес, я смотрю сначала, что представляет собой покупатель, и потом называю сумму — он естественно торгуется, и в конце концов я получаю только половину. И даже это, должен признать, чрезвычайно выгодно. Эту дрянь я покупаю у моряков обычно очень дешево.

Мосье Зеропулос перевел дыхание и, довольный собой и своей значительностью, радостно продолжил словоизвержение:

— Эта духовая трубка лежала у меня довольно долго — может, года два. Вон в той витрине — вместе с ожерельем из каури[44], головным убором индейца, парочкой плохоньких деревянных идолов и никудышными нефритовыми бусами. Никто на нее не глядел, никто не замечал, и вдруг приходит этот американец и спрашивает, что это такое.

— Американец? — резко переспросил Фурнье.

— Да-да, американец — без сомнения, американец. Не из лучших американцев, а из тех, которые ничего ни в чем не понимают и просто хотят привезти домой диковину. Из тех, что обогащают торговцев бусами в Египте и покупают самых чудовищных скарабеев[45], каких когда-либо делали в Чехословакии. Что ж, я мгновенно оцениваю его, я рассказываю об обычаях некоторых племен, о смертоносных ядах, которыми они пользуются. Я объясняю ему, как редко, от случая к случаю, вещи такого рода попадают на рынок. Он спрашивает цену, и я ее называю. Мою цену для американцев, не столь высокую, как прежде (увы! у них был кризис). Я жду, что он станет торговаться, но он без слов дает мне деньги. Я был сражен. Какая жалость — я мог запросить больше! Я кладу ему в пакетик духовую трубку со стрелами, и он удаляется. Дело сделано. Но потом, когда я читаю в газетах об этом ошеломляющем убийстве, я задумываюсь — да, основательно задумываюсь. И я сообщаю в полицию.

— Мы весьма благодарны вам, мосье Зеропулос, — вежливо проговорил Фурнье. — Эта духовая трубка и шипы — как вы думаете, вы могли бы опознать их? В настоящее время они в Лондоне, но вам будет предоставлена возможность увидеть их.

— Духовая трубка была примерно такой длины, — мосье Зеропулос отметил расстояние от угла стола, — и такой толщины — вот, как моя самопишущая ручка. Светлого цвета. Стрелок было четыре. Они действительно похожи на длинные острые шипы. Их острия были слегка запачканы и обмотаны ниточками красного шелка.

— Красными? — заинтересованно переспросил Пуаро.

— Да, мосье. Вишнево-красными, слегка выцветшими.

— Забавно, — сказал Фурнье. — Вы уверены, что ни на одной не было черно-желтой обмотки?

Торговец покачал головой.

Фурнье взглянул на Пуаро. У того на лице была довольная улыбка. Отчего? Оттого, что Зеропулос лжет, думал Фурнье, или по какой-нибудь иной причине.

— Весьма вероятно, эта духовая трубка не имеет отношения к нашему делу, — неуверенно проговорил Фурнье. — Может, один шанс из пятидесяти. Тем не менее я хотел бы получить самое подробное описание этого американца.

Зеропулос всплеснул своими смуглыми руками.

— Американец как американец. Говорил в нос. По-французски не знал ни слова. Жевал резинку. На нем были очки в черепаховой оправе. Высокий и, думаю, не очень старый.

— Блондин или брюнет?

— Затрудняюсь сказать. На нем была шляпа.

— Вы его узнаете, если встретите снова?

Зеропулос явно затруднялся ответить.

— Не могу сказать. Ко мне столько американцев заглядывает. В нем не было ничего запоминающегося.

Фурнье продемонстрировал ему фотографии — без результата. По мнению Зеропулоса, этого человека на них не было.

— Похоже, мы гонимся за химерой, — сказал Фурнье, когда они вышли из лавки.

— Вполне возможно, — согласился Пуаро. — Но я все же так не думаю. Ярлычки с ценами совпадают по форме со следом от ярлыка на трубке, а кроме того, и в рассказе и замечаниях мосье Зеропулоса есть несколько интересных моментов. А теперь, друг мой, раз уж мы гнались за одной химерой, позвольте пригласить вас в погоню за другой.

— Куда именно?

— На бульвар Капуцинок.

— Позвольте, это…

— Контора «Юниверсал Эрлайнз».

— Я так и понял. Однако мы там уже провели небольшой опрос. Они не сказали нам ничего интересного.

Пуаро добродушно потрепал его по плечу.

— О да, но, видите ли, ответы зависят от вопросов. Вы не знали, какие вопросы задавать.

— А вы знаете?

— Ну, есть у меня одна идейка.

Вдаваться в подробности он не стал, а тем временем они прибыли на бульвар Капуцинок.

Контора «Юниверсал Эрлайнз» была невелика. За полированным деревянным прилавком стоял щеголеватый брюнет, а у пишущей машинки сидел подросток лет пятнадцати.

Фурнье показал служебное удостоверение, и брюнет, которого звали Жюль Перро, заявил, что он в полном их распоряжении.

По настоянию Пуаро подростка с пишущей машинкой отправили в дальний угол.

— Нам надо поговорить весьма конфиденциально, — объяснил он.

Жюль Перро казался приятно взволнованным.

— Слушаю вас, господа.

— Мы по поводу убийства мадам Жизели.

— Да, я вспоминаю. По-моему, я уже отвечал на кое-какие вопросы по этому делу.

— Конечно, конечно. Нам просто необходимо кое-что уточнить. Как мадам Жизель получила свое место и когда?

— Я думаю, с этим уже все ясно. Она заказала билет по телефону семнадцатого числа.

— На дневной рейс на следующий день?

— Да, мосье.

— Но я понял со слов ее служанки, что мадам заказывала билет на рейс восемь сорок пять.

— Нет-нет, по крайней мере, получилось иначе. Служанка мадам попросила билет на восемь сорок пять, но там уже не было свободных мест, так что мы предложили ей место на дневной рейс.

— Понятно. Понятно.

— Да, мосье.

— Понятно… понятно… но все равно это странно — решительно странно.

Служащий вопросительно взглянул на Пуаро.

— Дело в том, что мой приятель в последнюю минуту взял билет на рейс восемь сорок пять в то утро, и самолет оказался наполовину пустой.

Мосье Перро перелистнул какие-то бумаги. Потом высморкался.

— Вероятно, ваш знакомый перепутал день. Днем раньше или днем позже…

— Ни в коем случае. Это был день убийства, потому что мой приятель сказал, что если бы он опоздал на самолет — а он опаздывал, — то оказался бы в числе пассажиров «Прометея».

— Ну да, конечно. Очень странно. Конечно, некоторые люди не являются, и тогда в последнюю минуту, естественно, оказываются свободные места… и кроме того, бывают же ошибки. Надо связаться с Ле-Бурже; они не всегда бывают аккуратны…

Кроткий вопрошающий взгляд Пуаро явно смущал Жюля Перро. Он умолк. Глаза его забегали. На лбу появилась испарина.

— Это два вполне возможных объяснения, но, на мой взгляд, ни одно из них не является истинным, — сказал Пуаро. — Вам не кажется, что лучше сразу во всем признаться.

— В чем признаться? Я вас не понимаю.

— Ну-ну. Прекрасно понимаете. Речь идет об убийстве — убийстве, мосье Перро. Прошу вас помнить это. Сокрытие фактов может иметь для вас серьезные последствия — очень серьезные. Полиция отнесется к вам весьма сурово. Вы препятствуете установлению истины.

Жюль Перро глядел на него округлившимися от ужаса глазами. Рот непроизвольно открылся. Руки дрожали.

— Итак, — властным, не допускающим препирательств тоном сказал Пуаро. — Нам нужны точные факты. Прошу вас! Сколько вам заплатили и кто именно?

— Я не хотел делать ничего плохого… я понятия не имел… я не мог предположить…

— Сколько и кто?

— П-пять тысяч франков. Я этого человека видел впервые. Я… погиб…

— Вы погибнете, если не будете говорить правду. Смелее, худшее мы уже знаем. Расскажите подробно, как все происходило.

Жюль Перро заговорил торопливо, прерывисто; пот струйками скатывался с его лба.

— Я не хотел ничего плохого… Клянусь честью, не хотел. Пришел человек. Он сказал, что на следующий день летит в Англию. Ему нужно получить заем у… у мадам Жизели, и было бы больше шансов на успех, если бы их встреча выглядела непреднамеренной. Он знал, что она летит в Англию на следующий день. От меня требовалось только сказать ей, что на утренний рейс все билеты проданы и дать ей место номер два в «Прометее». Клянусь, мосье, я не заподозрил в этом ничего плохого. Я подумал, что тут, в сущности, нет никакой разницы. Они всегда ведут себя эксцентрично, эти американцы.

— Американцы? — резко спросил Фурнье.

— Да, этот господин был американец.

— Опишите его.

— Высокий, сутулый, седой, очки в роговой оправе. Козлиная бородка.

— Себе он билет заказывал?

— Да, мосье, место номер один… рядом… рядом с тем, которое я должен был сохранить для мадам Жизели.

— На какое имя?

— Сайлас… Сайлас Харпер.

— Среди пассажиров не было никого с таким именем, и место номер один было свободно.

Пуаро слегка покачал головой.

— Я… я не увидел в списке никого с похожим именем. Поэтому и решил, что нет необходимости упоминать об этом. Раз человек не полетел…

Фурнье холодно взглянул на него.

— Вы утаили от полиции важные факты, — сказал он. — Это очень серьезно.

И он вместе с Пуаро вышел из конторы. Напуганный Жюль Перро долго глядел им вслед.

Когда они оказались на улице, Фурнье снял шляпу и поклонился Пуаро:

— Поздравляю вас, мосье Пуаро. Что навело вас на эту мысль?

— Две не связанные между собою фразы. Первую я услышал сегодня утром: человек в нашем самолете сказал, что он летел утренним рейсом в день убийства в почти пустом самолете. Вторую произнесла Элиза: она сказала, что звонила в контору «Юниверсал Эрлайнз» и что мест на утренний рейс не было. Так вот, эти два утверждения никак не вяжутся друг с другом. Я вспомнил, что стюард с «Прометея» прежде видел мадам Жизель на рейсе восемь сорок пять. Значит, ясно, что она привыкла летать утренним рейсом. Но кому-то потребовалось, чтобы она летела в двенадцать. Кто-то уже взял билет на «Прометей». Почему служащий сказал, что на утренний рейс все билеты проданы? Ошибка или преднамеренная ложь? Я предположил второе… Я оказался прав.

— Чем дальше, тем загадочней! — воскликнул Фурнье. — Сначала мы как будто искали женщину. Теперь появляется мужчина. Этот американец…

Он остановился и взглянул на Пуаро. Тот тихо кивнул.

— Да, друг мой. Так просто быть американцем — здесь, в Париже! Произношение в нос, жевательная резинка, козлиная бородка, роговые очки — все аксессуары театрального американца…

Он достал из кармана лист, вырванный из «Скетча».

— Что вы там разглядываете?

— Графиню в купальном костюме.

— Неужели вы думаете?.. Да нет, она миниатюрная, прелестная, хрупкая — она не могла изобразить высокого сутулого американца. Она была актрисой, да, но сыграть такую роль — это исключено. Нет, друг мой, эта гипотеза не годится.

— Я и не говорю, что годится, — ответил Эркюль Пуаро.

И продолжал о чем-то думать, разглядывая газетную фотографию.