Целая вереница предположений о возможном участии капитан-лейтенанта Хейдока в исчезновении Томми пронеслась у Таппенс в голове. Но она от них решительно отмахнулась, пока что. Сейчас надо сосредоточиться.
Узнает ее Хейдок или не узнает, вот интересный вопрос. Она заранее подготовила себя к тому, чтобы не выказать ни малейших признаков удивления или узнавания, с кем бы ни довелось столкнуться, и за себя была практически уверена: она не показала виду, что знает его.
Она встала и приняла почтительную позу, какая приличествует простой немецкой женщине перед властелином Вселенной.
— Итак, вы здесь, — сказал капитан-лейтенант.
Он говорил по-английски и держался совершенно так же, как обычно.
— Да, — ответила Таппенс и добавила, представляясь: — Сестра Элтон.
Хейдок улыбнулся, как будто она пошутила.
— Сестра Элтон! Превосходно.
Он одобрительно посмотрел на нее.
— Вид у вас безупречный.
Таппенс наклонила голову, но промолчала. Инициативу она предоставляла ему.
— Вам, я думаю, известно, что от вас потребуется? — продолжал он. — Садитесь, пожалуйста.
Таппенс послушно села. И ответила:
— Я должна получить от вас подробные инструкции.
— Очень верно, — кивнул Хейдок. Ей почудилась в его голосе легкая издевка. — Вам известен день? — спросил он.
— Четвертое число.
Хейдок удивленно вздернул брови. На лбу у него образовались глубокие складки.
— Гм, так, значит, вы знаете?
Таппенс помолчала, а потом произнесла:
— Пожалуйста, сообщите мне, что я должна сделать?
— В свое время, моя милая, — ответил Хейдок. Выдержав паузу, он спросил: — Вы, конечно, слышали про «Сан-Суси»?
— Нет, — ответила Таппенс.
— Не слышали?
— Нет, — твердо сказала Таппенс. «Посмотрим, как ты разберешься с этим», — подумала она.
На лице капитан-лейтенанта Хейдока появилась кривая усмешка. Он раздельно проговорил:
— Значит, вы не слышали про «Сан-Суси»? Это меня удивляет, весьма, ибо у меня было такое впечатление, что вы там жили весь прошедший месяц… — Наступила мертвая тишина. — Так как же, миссис Бленкенсоп?
— Не знаю, о чем вы, доктор Биньян. Я прибыла сюда только сегодня утром. Спустилась на парашюте.
И снова эта усмешка, на сей раз определенно злобная.
— Несколькими ярдами[293] материи в кустах легко можно создать нужную иллюзию, — проговорил он. — И я вовсе не доктор Биньян, уважаемая. Доктор Биньян по официальному статусу — мой дантист, и время от времени любезно предоставляет мне свой кабинет.
— В самом деле? — пробормотала Таппенс.
— В самом деле, миссис Бленкенсоп. Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас вашим настоящим именем — миссис Бирсфорд?
Опять установилась напряженная тишина. Таппенс глубоко вздохнула. Хейдок кивнул.
— Как видите, игра проиграна. «Ты вошла в мою светелку, молвил Мушке Паучок»[294].
Таппенс услышала легкий щелчок, и в руке у Хейдока блеснуло стальное лезвие. Он продолжал, но теперь уже угрожающим тоном:
— И не советую вам кричать и звать на помощь соседей. Не успеете вякнуть, как распроститесь с жизнью, а если и вскрикнете, никто не обратит внимания, вы ведь в зубоврачебном кабинете, здесь часто, бывает, кричат.
Таппенс сдержанно заметила:
— Вы, я вижу, все предусмотрели. А вам не приходило в голову, что у меня могут быть друзья, которым известно, где я?
— О, все еще надеетесь на голубоглазого героя? В данном случае, впрочем, кареглазого… Сожалею, миссис Бирсфорд, но Энтони Марсдон — один из наших самых верных приверженцев в этой стране. Как я уже сказал, несколько ярдов парусины способны создать полную иллюзию. Вы легко клюнули на историю с парашютом.
— Не понимаю, к чему весь этот цирк?
— Ах, не понимаете! Мы хотели, чтобы вашим дружкам было труднее вас выследить. Если бы даже кто-нибудь сумел выйти на ваш след, он привел бы его в Ярроу и к человеку, встречавшему вас в машине. А тот факт, что где-то между часом и двумя в Ледербэрроу пришла пешком медицинская сестра, лицом совершенно на вас не похожая, едва ли кто-нибудь свяжет с вашим исчезновением.
— Сложный расчет, — заметила Таппенс.
— Меня восхищает ваша выдержка, — сказал Хейдок. — Весьма восхищает. Сожалею, что принужден буду, гм, оказать на вас давление, но нам необходимо знать, что вам удалось разведать в «Сан-Суси».
Таппенс не ответила.
Хейдок вполголоса произнес:
— Советую вам не запираться. Зубоврачебное кресло и инструментарий открывают, знаете ли, кое-какие возможности.
Таппенс бросила на него презрительный взгляд.
Хейдок подался вперед. И раздельно проговорил:
— Да, я вижу, вы обладаете изрядной твердостью духа, людям вашего склада это свойственно. Но как насчет второй половины картинки?
— О чем вы?
— О Томасе Бирсфорде, вашем муже, проживавшем последние недели в «Сан-Суси» под именем мистера Медоуза, а в настоящее время лежащем наготове в подвале моего дома.
Таппенс резко возразила:
— Я в это не верю!
— Потому что получили письмо от Пенни Плейн? Неужели вы не догадываетесь, что это была ловкая работа молодого Марсдона? Вы ему прекрасно подыграли, открыв код.
Голос Таппенс дрогнул:
— Значит, Томми?..
— Ваш Томми, — провозгласил капитан-лейтенант Хейдок, — находится сейчас, как, впрочем, с самого начала, в моих руках. И теперь дело за вами. Если вы дадите мне требуемые ответы, у него появится шанс. Если же нет, — что ж, сработает первоначальный план. Он получит удар по голове, будет вывезен в море и выброшен за борт.
Некоторое время Таппенс просидела молча. Потом спросила:
— Что вы хотите знать?
— Я хочу знать, кто вас послал, как вы осуществляете связь с этим лицом или этими лицами, какую информацию они от вас уже получили и что именно вам известно?
Таппенс пожала плечами.
— Я могу наговорить вам что мне вздумается, — заметила она.
— Э, нет, потому что я немедленно подвергну ваши показания строгой проверке. — Он пододвинул свой стул ближе к ней. И заговорил совсем иначе, настойчиво и даже вкрадчиво: — Уверяю вас, уважаемая, мне вполне понятны ваши чувства. Я действительно восхищен и вами, и вашим мужем. Уважаю вашу отвагу и твердость духа. Такие люди, как вы, будут нужны в новом государстве, которое воздвигнется на обломках вашего теперешнего безмозглого строя. Мы хотим, чтобы кое-кто из наших нынешних врагов, те, кто достоин, стали нашими союзниками. Если я вынужден буду отдать приказ о лишении вашего мужа жизни, я это сделаю, так велит мне долг, но буду, право же, очень огорчен, что долг велит мне это сделать. Он славный малый, спокойный, скромный, толковый. Позвольте мне объяснить вам то, что, по-видимому, мало кто в этой стране понимает. Наш фюрер не имеет намерения завоевывать вашу страну — в том смысле, как вы все думаете. Его цель — создать новую Британию, Британию сильную собственной силой, где будут править не немцы, а сами англичане. Лучшие из англичан, люди высокого ума, чистых кровей и большого мужества. «Прекрасный новый мир», говоря словами Шекспира[295].
Он подался еще ближе.
— Мы хотим покончить с бездарностью и бестолковщиной. Со взяточничеством и коррупцией. С корыстью и стяжательством. И в этом новом государстве нам понадобятся такие люди, как вы и ваш муж, — храбрые, предприимчивые, еще недавно наши враги, но в будущем — союзники. Вы бы удивились, если бы узнали, как много народу в этой стране, да и в других тоже, сочувствуют нам и разделяют наши взгляды. Вместе мы создадим новую Европу — Европу мира и прогресса. Постарайтесь взглянуть на вещи так, потому что, уверяю вас, именно так оно все и есть…
Голос его давил, гипнотизировал. И это говорил человек, с виду такой типичный честный английский моряк…
Таппенс смотрела на него и старалась подыскать подходящий ответ. Пришел в голову только один, детский и в то же время издевательский.
— Гуси, гуси, вы куда? — произнесла Таппенс.
Эффект получился ошарашивающий.
Хейдок подскочил, лицо его стало пунцовым от ярости, и в одно мгновение от сходства с добродушным английским моряком не осталось и следа. Она увидела перед собой, как раньше Томми, разъяренного прусского офицера.
Он разразился целым потоком немецких ругательств. Потом перешел опять на английский и грубо заорал:
— Дура! Чертова идиотка! Ты что, не понимаешь, что выдала себя с головой? Теперь прощайся с жизнью, и ты, и твой драгоценный муж. — Он позвал: — Анна!
Вошла женщина, которая раньше открыла Таппенс дверь. Хейдок сунул ей револьвер.
— Сторожи ее. Если что — стреляй.
И, топая, выбежал вон.
Таппенс вопросительно посмотрела на Анну. Та стояла с револьвером в руке, устремив на Таппенс бесстрастный взор.
— Неужели вы вправду меня застрелите? — спросила Таппенс.
Анна ровным голосом ответила:
— Напрасно стараетесь меня разжалобить. В прошлую войну ваши убили моего сына, моего Отто. Мне было тогда тридцать восемь лет, а теперь шестьдесят два, но я не забыла.
Ее широкоскулое неподвижное лицо напомнило Таппенс лицо несчастной полячки Ванды Полонской — та же пугающая ненависть и одержимость. Материнство беспощадно. Такие же чувства наверняка испытывает и в Англии не одна скромная миссис Джонс и миссис Смит. С женским полом бесполезно спорить, мать, потерявшую дитя, не убедишь.
В памяти у Таппенс что-то шевельнулось, толкнулось, просясь наружу, — что-то, о чем она в глубине души все время знала, но никак не могла облечь в отчетливую форму. Соломон… какую-то роль тут играл царь Соломон…
Дверь распахнулась. Вернулся капитан-лейтенант Хейдок. И заорал на нее, вне себя от ярости:
— Где они? Куда ты их запрятала?
Таппенс посмотрела на него с недоумением. О чем это он? Что ему надо? Она ничего не брала и не прятала.
Хейдок приказал Анне:
— Уходи.
Женщина возвратила ему револьвер и немедленно вышла.
Хейдок упал в кресло, и видно было, что он старается взять себя в руки. Наконец он проговорил:
— У вас из этого ничего не выйдет, любезнейшая. Вы в моей власти, и я умею заставить людей говорить. Располагаю средствами, знаете ли, и не очень приятными. Так или иначе, но в конце концов вы скажете правду. Ну, так куда же вы их дели?
Таппенс сразу сообразила, что тут, по крайней мере, есть возможность поторговаться. Только как бы узнать, о чем он спрашивает. Она рискнула задать вопрос:
— А откуда вы знаете, что это у меня?
— Из ваших же слов, несчастная вы дура. При себе у вас их нет, это мы знаем, вы переоделись во все сестринское.
— Что, если я отправила по почте?
— Не валяйте дурака. Со вчерашнего дня все, что вы доверяли почте, подвергалось нашему контролю. По почте вы их не посылали. Единственное, что вы могли, быть может, сделать, так это сегодня утром перед уходом спрятать их где-то в «Сан-Суси». Я даю вам ровно три минуты на то, чтобы сказать мне, куда именно вы их спрятали.
Он положил перед собою на столик часы.
— Три минуты, миссис Томас Бирсфорд.
Стало слышно, как тикают большие часы на каминной полке. Таппенс сидела неподвижно, с каменным лицом. По нему нельзя было догадаться о мыслях, которые проносились у нее в голове.
Только теперь для нее вдруг словно полыхнула молния, и все стало совершенно ясно. Она отчетливо поняла, кто является центром и средоточием всей организации.
Она вздрогнула от неожиданности, когда раздался голос Хейдока:
— Осталось десять секунд…
Будто во сне, она наблюдала за ним, видела, как поднимается его рука с револьвером, слышала, как он считает:
— Одна, две, три, четыре, пять…
Он дошел до восьми, когда прозвучал выстрел, и он повалился грудью на столик. На его крупном румяном лице застыло недоуменное выражение. Он так внимательно следил за своей жертвой, что не услышал, когда за его спиной тихо приоткрылась дверь.
В одно мгновение Таппенс вскочила с зубоврачебного кресла, растолкала военных, толпившихся в дверях, и ухватила рукав твидового пиджака.
— Мистер Грант.
— Да-да, мой друг, все уже позади, вы молодчина…
Таппенс не стала выслушивать похвалы.
— Скорее! Нельзя терять ни минуты. У вас тут машина?
— Да, — еще не понимая, ответил он.
— Быстрая? Надо немедленно вернуться в «Сан-Суси». Только бы не опоздать. Прежде чем сюда позвонят и телефон не ответит.
Через две минуты они уже сидели в автомобиле, пробиравшемся по улочкам Ледербэрроу. Наконец выехали на открытое место, и стрелка спидометра поползла вверх.
Мистер Грант не задавал вопросов. Он сидел спокойно. Зато Таппенс в мучительном нетерпении то и дело бросала взгляд на спидометр. Шофер получил соответствующие указания и гнал машину на полной скорости.
Только один раз Таппенс отвлеклась и спросила:
— Томми?
— В порядке. Освобожден полчаса назад.
Она кивнула.
Вот наконец Лигемптон. Автомобиль пронесся, срезая углы, по улицам и вверх по склону холма, на котором стоял пансион «Сан-Суси».
Таппенс выскочила из машины, мистер Грант за нею, и они побежали по подъездной аллее. Парадная дверь, как всегда, открыта. В холле никого. Таппенс легко взбежала по лестнице на второй этаж. На ходу заглянула в распахнутую дверь своей комнаты, заметила разгром, выдвинутые ящики, перевернутую постель. Кивнула и заторопилась дальше по коридору.
Она вошла в комнату, где жили мистер и миссис Кейли. Сейчас их тут не было. Мирная комната, слабый лекарственный запах.
Таппенс подбежала к кровати и стянула постель на пол. Пошарила под матрасом. И с торжествующим видом обернулась к мистеру Гранту, протягивая ему потрепанную детскую книжку с картинками.
— Вот вам. Тут все…
— Что тут такое?… — Они оглянулись: в дверях стояла недоумевающая миссис Спрот.
— А теперь разрешите вам представить миссис Игрек, — произнесла Таппенс. — Да, да. Это миссис Спрот. Мне бы сразу надо было догадаться.
Забавный финал этой сцены исполнила миссис Кейли, появившаяся на пороге в следующую минуту.
— Ах, Боже мой! — проговорила она, увидев разоренную постель своего супруга. — Что теперь скажет мистер Кейли?
— Мне бы сразу надо было догадаться, — сказала Таппенс.
Она укрепляла расстроенные нервы щедрой порцией старого бренди и переводила любящий взгляд с Томми на мистера Гранта и обратно. А потом и на Альберта, который сидел с кружкой пива, ухмыляясь от уха до уха.
— Расскажи, как все было, Таппенс, — попросил Томми.
— Ты первый, — возразила Таппенс.
— А мне нечего особенно рассказывать, — сказал Томми. — По чистой случайности я открыл секрет радиопередатчика. Думал, что выкрутился, но Хейдока перехитрить не удалось.
Таппенс кивнула:
— Он, конечно, сразу позвонил миссис Спрот. Она выбежала в сад и устроилась поджидать тебя в аллее с молотком в руке. Она отсутствовала за карточным столом всего три минуты. Я обратила внимание, что она вернулась запыхавшаяся, но ее я вообще не подозревала.
— Ну а дальше вся заслуга принадлежит Альберту, — продолжал Томми. — Он пошел по моему следу, как верный пес, я стал громко храпеть морзянкой, а он услышал, догадался, разобрал. И явился с докладом к мистеру Гранту. В ту же ночь они вдвоем туда вернулись, я снова давай храпеть! Ну, и в результате мы сговорились, что я еще немного там побуду, чтобы не спугнуть ожидавшийся морской десант.
Мистер Грант добавил от себя:
— Когда Хейдок сегодня утром уехал, наши люди завладели «Привалом контрабандистов». И вечером мы захватили катер.
— Теперь, Таппенс, твоя очередь, — сказал Томми.
— Ну, ладно. Начну с того, что я была последней дурой. Подозревала в «Сан-Суси» всех, кроме миссис Спрот. Правда, был один момент, когда я почувствовала тревогу, как будто бы мне что-то угрожало — я тогда случайно подслушала по телефону разговор про четвертое число. Рядом со мной при этом были три человека, и я решила, что опасность исходит либо от миссис Переньи, либо от миссис О'Рурк. И ошиблась: на самом деле источником опасности была бесцветная миссис Спрот.
Этого дурацкого убеждения я держалась, Томми знает, до того самого времени, как он исчез. Мы с Альбертом стали вырабатывать план действий, и вдруг, нежданно-негаданно, мне на голову сваливается Тони Марсдон. Поначалу все выглядело убедительно — обычный молодой человек, какие ходят хвостом за Деборой. Но две вещи меня насторожили. Во-первых, разговаривая с ним, я все больше убеждалась, что вижу его впервые, что у нас дома он никогда не бывал. А во-вторых, хотя он и был осведомлен о моей работе в Лигемптоне, он при этом считал, что Томми в Шотландии. И тут что-то было не так. Ведь знать-то он мог как раз только о Томми, я присоединилась, вообще говоря, неофициально. Это мне показалось странным.
Мистер Грант говорил, что Пятая колонна проникла всюду — в самые неожиданные места. Почему бы в таком случае одному из их людей не работать в Деборином ведомстве? И я решила устроить ему ловушку. Рассказала, что у нас с Томми есть свой код для связи. Настоящий-то условный знак у нас один: открытка с песиком, но Марсдону я наплела, что будто бы мы пользуемся поговоркой: «Пенни — за штуку, два пенса — за науку». Как я и надеялась, он на это клюнул! Сегодня утром я получила письмо, которое выдало его с потрохами.
У нас все было заранее продумано и условлено. От меня требовалось только позвонить портнихе и отменить примерку. Это означало, что рыба на крючке.
— У меня-то сердце ох как было не на месте! — ввернул от себя Альберт. — Я подъехал к воротам в фургоне булочника и вылил там большую лужу пахучего вещества. Анисовое масло[296] это было, должно быть, — по крайности, запах шел анисовый.
— Ну, а потом, — снова повела рассказ Таппенс, — вышла я и прямо ногой в эту лужу, так что фургону не составило труда проехать по моему следу до железнодорожной станции. У кассы кто-то, ставший в очередь за мной, услышал, что у меня билет до Ярроу. А вот уж там могли возникнуть проблемы.
— Да нет, почему же, — сказал мистер Грант. — Собаки отлично взяли след на станции в Ярроу и повели за колесом, об которое вы обтерли подошву. След привел нас в рощицу, оттуда на вершину холма, где стоит каменный крест, и дальше по тропе, которой вы шли через луга. Вражеская сторона не предполагала, что мы можем идти по вашему следу, они убедились, что вы идете, куда они вам указали, и преспокойно уехали.
— Но все равно у меня сердце было не на месте, — покачал головой Альберт. — Шутка ли, знать, что вы находитесь в том доме, и не иметь понятия, как там с вами обращаются. Ну, мы пролезли в заднее окно и скрутили ту иностранку, когда она спускалась по лестнице. В последнюю минуту поспели.
— Я знала, что вы придете, — сказала Таппенс. — Моя задача состояла в том, чтобы затянуть разговор подольше. Я уже готова была притвориться, будто соглашаюсь, если бы не заметила, как приоткрывается дверь. Но самое замечательное было то, что я вдруг все поняла и убедилась, какая же я была страшная дура.
— А что тебя натолкнуло на эту догадку? — спросил Томми.
— Гуси, гуси, вы куда? — не задумываясь, ответила Таппенс. — Хейдок как только услышал это, прямо позеленел от бешенства. И вовсе не оттого, что это была просто дурь и грубость. Я видела, что эти слова для него значат что-то очень важное. А потом лицо его прислужницы, Анны, — оно напомнило мне лицо погибшей полячки, ну, и тут я подумала про Соломона, и все стало совершенно ясно.
Томми возмутился:
— Таппенс, если ты еще раз это повторишь, я застрелюсь, ей-богу! Что тебе стало совершенно ясно? Не говори загадками. И при чем здесь Соломон?
— Помнишь, к нему пришли две женщины с ребенком, и каждая утверждала, что это ее ребенок?[297] А Соломон сказал: «Хорошо, давайте разрубим его пополам», и ненастоящая мать сказала: «Давайте», а настоящая сказала: «Нет, пусть лучше уж та женщина его возьмет». Потому что не могла согласиться, чтобы ее ребенка убили. Так вот, в тот вечер, когда миссис Спрот застрелила полячку, вы все говорили, какое это чудо, она же могла попасть в ребенка.
Уже тогда следовало догадаться. Если бы ребенок был ее, она бы не способна была пойти на такой риск. Очевидно, это был не ее ребенок. Именно поэтому ей необходимо было застрелить ту женщину.
— Почему?
— Да потому что та была настоящей матерью девочки! — Голос Таппенс слегка дрогнул.
— Бедная женщина, бедная гонимая мать! Она прибыла сюда беженкой, без единого гроша, и с готовностью согласилась, чтобы миссис Спрот удочерила ее девочку.
— Но зачем ей был ребенок?
— Для маскировки! Тут тонкий психологический расчет. Просто невозможно вообразить, чтобы иностранная шпионка потянула с собой на дело свое дитя. Именно поэтому я и не подозревала миссис Спрот. Как можно, женщина с ребенком! Но настоящая мать Бетти стала ужасно тосковать по своему дитяти, она разыскала адрес миссис Спрот и явилась сюда, высматривала, ждала удобной минуты, дождалась и увела девочку.
Миссис Спрот, естественно, была в отчаянии. Самое главное для нее было — чтобы не обращались в полицию. Поэтому она написала записку и представила дело так, будто нашла ее у себя в комнате. Вместо полиции привлекли к поискам капитан-лейтенанта Хейдока. Когда же мы настигли бедную женщину, шпионка, не заводя разговоров, сразу же ее застрелила… Она отнюдь не новичок в обращении с огнестрельным оружием, а наоборот, превосходный стрелок. Да, она убила ту несчастную женщину, и поэтому у меня нет к ней ни малейшей жалости. Она злодейка.
Таппенс помолчала, а потом добавила:
— Были и еще некоторые обстоятельства, которые должны были открыть мне глаза. Например, сходство между Вандой Полонской и Бетти. Она мне кого-то напоминала, и этот кто-то была Бетти. И потом странная игра девочки с моими шнурками. Гораздо естественнее было предположить, что она наблюдала, как это делала ее так называемая мать, а не Карл фон Дейним. Но миссис Спрот, увидев, что натворила девочка, поспешила подбросить в комнату Карла всевозможные улики, в том числе и шнурок с симпатическими чернилами.
— Я рад, что Карл не был замешан в это дело, — сказал Томми. — Мне он нравился.
— Нравился? — испуганно переспросила Таппенс. — Его что, расстреляли?
Мистер Грант покачал головой.
— С ним все в порядке. У меня даже есть для вас один небольшой сюрприз.
— Я ужасно рада, особенно за Шейлу! — посветлев лицом, воскликнула Таппенс. — Какие же мы были дураки, что сделали стойку на миссис Перенью!
— Да, она была замешана только в деятельности ИРА, не более, — сказал мистер Грант.
— Я и миссис О'Рурк немного подозревала. А иногда и супругов Кейли…
— А я подозревал Блетчли, — вставил Томми.
— Тогда как на самом деле все зло было в этой безмозглой особе, которую мы считали матерью Бетти.
— Не такая уж безмозглая, — возразил мистер Грант. — Она опасная преступница и очень умелая актриса. И к большому моему сожалению, урожденная англичанка.
— Раз так, она не заслуживает ни жалости, ни восхищения, — сказала Таппенс. — Ею двигала даже не любовь к родине. — Она обернулась к мистеру Гранту: — Вы нашли что хотели, сэр?
Он кивнул.
— Все содержалось в потрепанных детских книжках, которые были подменены новенькими.
— В тех, что Бетти называла «гадкими»? — всплеснула руками Таппенс.
— Они и вправду гадкие, — сухо сказал мистер Грант. — «Джек Хорнер» оказался весьма детальным описанием наших береговых укреплений. «Джонни задрал к небу нос» содержит данные по военно-воздушным силам. А сведения о боевом вооружении, понятно, помещены в книжицу «Жил человечек с ружьецом в руке».
— А «Гуси, гуси, вы куда?»— поинтересовалась Таппенс.
Мистер Грант ответил:
— Когда ее обработали соответствующими реагентами, обнаружился полный список влиятельных лиц, выразивших готовность содействовать вражескому вторжению на наши острова. Среди них два начальника полиции, один вице-маршал авиации, два генерала, управляющий военным заводом, министр, несколько полицейских инспекторов, главы местных добровольных оборонных дружин, ну и разная мелкая армейская и флотская сошка, и даже сотрудники нашего родного Разведывательного управления.
Томми и Таппенс слушали и не верили своим ушам.
— Не может быть! — проговорил Томми.
Грант печально покачал головой.
— Вы не представляете себе силу немецкой пропаганды. Она обращена к таящейся в душе у человека жажде власти над другими людьми. Лица, значащиеся в этом списке, были готовы предать свою страну, но не за деньги, а из чудовищной гордыни, они воображали себя, лично себя, благодетелями родины. И так в каждой стране. Своего рода культ Люцифера[298] — сына Утренней звезды. Гордыня и жажда личной славы. Вы можете себе представить, — заключил он, — что при содействии этих людей, которые давали бы несогласованные приказы и распоряжения, в стране должен был воцариться хаос и запланированное вторжение имело бы много шансов на успех.
— А теперь? — спросила Таппенс.
Мистер Грант улыбнулся.
— Теперь, — сказал он, — пусть попробуют, милости просим! Мы готовы к встрече.