Окна квартиры Анджелы Уоррен выходили на Риджентс-парк[125]. В этот весенний день в открытое окно то и дело задувал легкий ветерок, и, если бы не рев мчавшихся внизу машин, можно было подумать, что находишься не в пыльном, душном Лондоне, а где-то на природе за городом.

Пуаро отвернулся от окна, услышав, что дверь отворилась и в комнату вошла Анджела Уоррен.

Он уже видел ее раньше, побывав на лекции, которую она читала в Королевском географическом обществе. Лекция была превосходной. Хотя читала она в несколько непривычной сдержанной манере, в отличие от большинства лекторов не идя на поводу у публики. Мисс Уоррен отлично знала свой предмет, обладала ораторским талантом, за словом в карман не лезла. Голос у нее был звонкий и довольно мелодичный. Она не пыталась увлечь аудиторию романтикой, составляющей часть ее профессии, не пыталась завлечь тягой к приключениям. Она кратко и точно излагала факты, иллюстрируя их отменно изготовленными слайдами, а потом из этих фактов делала весьма неординарные выводы. Сухо, педантично, ясно, четко — высочайший уровень.

Эркюль Пуаро всей душой порадовался за нее. Какой мощный интеллект!

Теперь, увидев ее вблизи, он понял, что Анджела Уоррен вполне могла бы претендовать на образ настоящей красавицы. У нее были правильные, хотя и несколько суровые черты лица, ровно очерченные темные брови, ясные и умные карие глаза, матово-белая кожа. Плечи, правда, были чуть широковаты, и походка — почти мужская.

Нет, она никак не ассоциировалась с тем поросенком, который, плача, побежал домой… Но на правой щеке, уродливо морща кожу, белел давно заживший шрам, чуть оттягивающий вниз угол правого глаза, — никому бы и в голову не пришло, что глазом этим она не видит. Эркюль Пуаро сразу понял, что она уже настолько к этому привыкла, что совершенно не испытывает никаких неудобств. Поразительно, что из всей пятерки, с которой он столкнулся в этом деле, наибольшего успеха в жизни добились вовсе не те, кто, казалось, просто для него были созданы. Эльза, на руках у которой были все козыри — юность, красота, богатство, — преуспела в этом смысле меньше всех. Она была похожа на цветок, прихваченный морозом, а потому не успевший распуститься. Даже гувернантка Анджелы, Сесилия Уильямс, у которой вроде бы не было никаких достоинств, которыми можно было бы похвастаться, была гораздо счастливее Эльзы. Мисс Уильямс вполне устраивала ее жизнь: в сферу ее интересов входили как люди, так и события, происходящие в мире. Она, будучи воспитана в строгих викторианских правилах, обладала некоторым потенциалом, которого нынче мы напрочь лишены, — недюжинной моральной стойкостью и интеллектом: она выполняла свой долг, который был предопределен ей свыше, и это защищало ее наподобие лат, делало неуязвимой для камней и стрел зависти, недовольства и жалости. Она жила воспоминаниями, маленькими удовольствиями, которые изредка позволяла себе благодаря строжайшей экономии, и это наряду с физическим здоровьем и энергией помогало ей по-прежнему находить вкус в жизни.

Что же касается Анджелы Уоррен, в ней Пуаро сразу почувствовал невероятную силу духа, взращенную постоянной борьбой с собой и обстоятельствами. Взбалмошная когда-то школьница превратилась в волевую, честолюбивую женщину, наделенную живым умом и неистощимой энергией. Она наверняка счастливая женщина, подумал Пуаро, и она явно получала огромное удовольствие от своей кипучей деятельности. А ведь в детстве она конечно же очень страдала из-за своего уродства!

Она не принадлежала к тому типу женщин, который Пуаро, безусловно, одобрял. Несмотря на всю ее интеллектуальность, в ней было нечто от femme formidable[126], что его как мужчину порядком пугало. Ему больше по душе были яркие и экстравагантные особы.

Для Анджелы Уоррен тоже не нужно было ничего изобретать. Он просто пересказал ей разговор с Карлой Лемаршан.

Суровое лицо Анджелы Уоррен осветила радостная улыбка:

— Карла? Она здесь? Я бы с удовольствием с ней увиделась.

— Вы не поддерживаете с ней связь?

— Весьма нерегулярно. Когда ее увезли в Канаду, я была еще школьницей и думала, что через пару лет она меня совершенно забудет. В последнее время ни писем, ни открыток, лишь время от времени посылала ей подарки. Я была уверена, что она забудет все, что было в Англии, и навсегда свяжет свое будущее с Канадой. Это был бы для нее лучший вариант.

— Да, конечно. Новое имя. Новое место жительства. Новая жизнь. Но все оказалось не так просто.

И он рассказал Анджеле о помолвке Карлы, о том, что ей сообщили в день совершеннолетия, и о причине ее приезда в Англию.

Анджела Уоррен слушала молча, подперев рукой изуродованную щеку. Пока он говорил, ее лицо было бесстрастным. Но когда закончил, сказала:

— Какая же Карла молодчина.

Пуаро удивился. Никто из прежних собеседников так не считал.

— Вы одобряете ее настойчивость, мисс Уоррен? — спросил он.

— Конечно! И желаю ей всяческого успеха. Если смогу чем-нибудь помочь, я к вашим услугам. Жаль, я сама до этого не додумалась.

— По-вашему, ее сомнения в виновности матери — справедливы?

— Разумеется, справедливы, — твердо произнесла Анджела. — Кэролайн невиновна. Я всегда это знала.

— Вы меня крайне обескуражили, мадемуазель, — пробормотал Пуаро. — Все остальные, с кем я уже разговаривал…

— Не говорите о них, — перебила она его. — Я знаю, что косвенных доказательств в избытке. Мое же собственное убеждение основывается на моем знании своей сестры. Руку даю на отсечение, Кэро никого не смогла бы убить.

— Как можно быть уверенным в другом человеке?

— В большинстве случаев, наверное, нет. От людей можно ожидать чего угодно. Но в случае с Кэролайн — тут были особые обстоятельства, о которых мне известно лучше, чем кому бы то ни было.

Она слегка коснулась своей изуродованной щеки.

— Видите? Вы об этом уже, наверное, слышали?

Пуаро кивнул.

— Это сделала Кэролайн. Вот почему я так уверена, что она не смогла бы убить.

— Для многих этот довод вряд ли покажется убедительным.

— Да, я знаю. Для них он скорее будет свидетельствовать обратное. И, по-моему, в суде именно это использовали как подтверждение того, что Кэролайн обладала диким нравом! Из-за того, что она в детстве меня покалечила, наши законники сочли, что она вполне могла отравить своего неверного мужа.

— Я, во всяком случае, понимаю, — сказал Пуаро, — что внезапная вспышка ярости вовсе не доказывает, что человек, взявший яд, обязательно должен тут же пустить его в ход.

— Я не это имела в виду, — замахала руками Анджела Уоррен, — попробую объяснить вам еще раз. Предположим, вы, человек по натуре добрый и приветливый, но — ревнивый. И предположим, когда-то вы в приступе ярости совершаете поступок, который мог бы привести к смерти человека. Что бы вы испытали? Ужасное потрясение, раскаяние и страх, наконец! Человек впечатлительный — а Кэролайн была на редкость впечатлительной — не способен забыть этот страх, стыд и раскаяние. Не думаю, что в ту пору я это понимала, но, оглядываясь назад, отчетливо вижу, что это было именно так. Кэро постоянно преследовало чувство вины. Раскаяние не давало ей покоя. Это видно по всем ее поступкам. Этим объясняется и ее отношение ко мне. Для меня она ничего не жалела. Я была в ее жизни на первом месте. Половина ее ссор с Эмиасом происходила из-за меня. Я ее ревновала к нему и делала ему всякие мелкие пакости. Однажды стащила пузырек кошачьей настойки, чтобы влить ему в пиво, в другой раз сунула в постель ежа… И Кэролайн всегда меня защищала.

Мисс Уоррен, помолчав, снова продолжила:

— Разумеется, она делала это напрасно. Я была ужасно избалована. Но это я так, к слову. Мы ведь говорим с вами о Кэролайн. Та вспышка ярости очень сильно повлияла на всю ее дальнейшую жизнь. Кэро всегда опасалась, что в запальчивости сотворит что-то ужасное. И предпринимала довольно необычные меры предосторожности. Так, например, она позволяла себе, как ни странно, быть несдержанной на язык. Она решила (и, по-моему, с точки зрения любого психолога, была совершенно права), что, выговорившись, сумеет выплеснуть накопившийся негатив. И по опыту убедилась, что этот метод себя оправдывает. Вот почему мне не раз доводилось слышать, как Кэро цедит сквозь зубы: «Ох, как бы я сейчас разорвала его на куски, а потом изжарила в кипящем масле на медленном огне». Или говорила мне или Эмиасу: «Прекрати действовать мне на нервы, а то убью». Она часто ссорилась с людьми и всегда срывалась на крик. Она знала, что легковозбудима, и намеренно давала этому возбуждению выход. У них с Эмиасом случались просто фантастические ссоры.

— Да, об этом многие свидетельствуют, — кивнул Эркюль Пуаро. — Что жили они как кошка с собакой.

— Именно, — подтвердила Анджела Уоррен. — Что и сбило с толку присяжных. А на самом деле, представьте, свидетельствовало об обратном. Конечно, Кэро и Эмиас ссорились! Кричали друг на друга, обзывали последними словами. Но никто никогда не обращал внимания, какое они при этом получают удовольствие. Поверьте! Им обоим все эти вопли и скандалы приносили удовольствие, они любили, так сказать, драматическую живость в своих отношениях. Большинство людей этого не переносят. Все предпочитают покой и тишину. Но Эмиас был художником. Он любил прикрикнуть, припугнуть, ради красного словца обидеть человека. Выпускал, так сказать, пар. Он был из тех мужчин, которые, потеряв запонку, делают из этого трагедию. Я понимаю, как странно это звучит, но для Эмиаса и Кэролайн их беспрерывные ссоры были в некотором роде развлечением — острой приправой к будням, за которыми следовали сладкие примирения.

Она нетерпеливо махнула рукой.

— Если бы тогда меня не удалили из зала суда, я бы им все это объяснила. А меня даже не удосужились как следует выслушать. — Она пожала плечами. — Правда, не думаю, что мне бы поверили. И, если честно, тогда я не представляла себе все это так ясно, как теперь. Я всегда это чувствовала, но никогда особо не задумывалась о причинах столь бурных выяснений отношений и, уж конечно, не собиралась предавать огласке семейные тайны.

Она посмотрела на Пуаро.

— Вы, разумеется, понимаете, о чем я говорю?

Он энергично закивал головой.

— Конечно, мадемуазель. Есть люди, которым скучно, когда все вокруг идет своим чередом. Чтобы жизнь была полноценной, им требуется противостояние.

— Вот-вот.

— Позвольте мне спросить вас, мисс Уоррен, а какие чувства вы испытывали в ту пору?

Анджела Уоррен вздохнула.

— В основном смятение и беспомощность. Мне все это казалось кошмаром. Кэролайн вскоре арестовали — дня через три. Я до сих пор помню, как я негодовала, как возмущалась, как отчаянно — по-детски — надеялась, что все это нелепая ошибка, которая тотчас будет исправлена. Кэро же в основном волновалась за меня — она требовала, чтобы меня по возможности держали подальше от всего этого. Она почти сразу заставила мисс Уильямс увезти меня к каким-то родственникам. Полиция не возражала. А затем, когда было решено, что моих показаний не требуется, меня постарались как можно скорее сплавить за границу. Я ужасно не хотела ехать. Но мне объяснили, что этого хочет Кэро и что если я уеду, то тем самым помогу ей.

Помолчав, она добавила:

— И я уехала в Мюнхен. Когда огласили приговор, я находилась там. Меня ни разу не допустили к Кэро. Она сама не хотела меня видеть. Это был, по-моему, один-единственный случай, когда она не сумела меня понять.

— Я не разделяю вашего мнения, мисс Уоррен. Посещение горячо любимого человека в тюрьме могло бы произвести тяжкое впечатление на юную впечатлительную душу. И ваша сестра не могла этого не опасаться.

— Возможно.

Анджела Уоррен встала.

— После вынесения приговора, когда мою сестру признали виновной, она написала мне письмо. Я никогда никому его не показывала. Мне кажется, я должна показать его вам. Оно поможет вам лучше представить, какой была Кэролайн. Если хотите, можете показать его Карле.

Она пошла к дверям, затем, остановившись, сказала:

— Пойдемте со мной. У меня в комнате есть портрет Кэролайн.

Секунду Пуаро стоял, не сводя глаз с портрета.

С художественной точки зрения портрет явно не был шедевром. Но Пуаро смотрел на него с любопытством. Разумеется, его мало интересовала художественная ценность. Он всматривался в чуть удлиненное, овальной формы лицо с округлой линией подбородка и кротким, даже робким выражением, свидетельствовавшим о натуре неуверенной в себе, эмоциональной, наделенной душевной красотой, но красотой неброской, стыдливой. Не было в этом лице той энергии и жизненной силы, которая чувствовалась в ее дочери, той силы и жизнелюбия, которые Карла Лемаршан, конечно же, унаследовала от своего отца. Женщина на портрете была существом куда менее удачливым и безмятежным. Тем не менее, глядя на нее, Эркюль Пуаро понял, почему не лишенный воображения Квентин Фогг даже спустя шестнадцать лет был не в состоянии ее забыть.

Появилась Анджела Уоррен — на этот раз с письмом в руке.

— Теперь, когда вы увидели ее, — тихо сказала она, — прочтите это письмо.

Он осторожно развернул листок, хранящий то, что написала Кэролайн Крейл шестнадцать лет назад.

Моя любимая малышка Анджела!

Тебе скоро станут известны дурные новости, и ты огорчишься, но, честное слово, не стоит. Я никогда тебе не лгала, не лгу и сейчас, когда говорю, что я по-настоящему счастлива, ибо испытываю истинную радость и покой, каких не знала до сих пор. Все хорошо, родная, все хорошо. Постарайся забыть прошлое, не надо жалеть обо мне, живи и будь счастлива. Ты сумеешь добиться многого, я знаю. Все хорошо, родная, я ухожу к Эмиасу. Мы будем вместе, я не сомневаюсь. Без него я все равно не могла бы жить… прошу тебя — ради меня будь счастлива. Сама я уже счастлива. Долги всегда нужно возвращать. Как хорошо, когда на душе покой.

Эркюль Пуаро прочитал письмо дважды, прежде чем возвратил Анджеле.

— Чудесное письмо, мадемуазель, и по-своему необыкновенное. Весьма необычное, — сказал он.

— Кэролайн, — откликнулась Анджела Уоррен, — вообще была необыкновенной женщиной.

— Да, весьма оригинальная… Вы считаете, что это письмо свидетельствует о ее непричастности к убийству?

— Конечно.

— Ни одного прямого упоминания на этот счет.

— Кэро была уверена, что я не сомневаюсь в ее невиновности.

— Понятно… Но его можно рассматривать и как свидетельство ее виновности: только искупив вину, она обретет покой.

«Что совпадало, — подумалось ему, — и с ее поведением в зале суда».

В эту минуту он всерьез пожалел, что взялся за расследование этого дела. До сих пор и так все безоговорочно свидетельствовало о том, что Кэролайн Крейл виновна. А теперь это подтверждало и ее собственное письмо.

На другой чаше весов пока покоилась только твердая уверенность Анджелы Уоррен. Анджела, разумеется, очень хорошо знала Кэролайн, но ее уверенность могла быть всего лишь взглядом из прошлого — безоглядной преданностью молоденькой девушки, обожавшей свою старшую сестру.

Словно прочитав его мысли, Анджела Уоррен сказала:

— Нет, мосье Пуаро, я точно знаю, что Кэролайн невиновна.

— Видит бог, — живо откликнулся Пуаро, — как мне не хотелось бы убедить вас в противном. Но будем опираться на факты. Вы говорите, что ваша сестра невиновна. Что же тогда, по-вашему, произошло?

— Я понимаю, как трудно во всем этом разобраться, — кивнула Анджела. — Но как бы это невероятно ни звучало, думаю, Эмиас действительно покончил с собой, как и утверждала Кэролайн.

— По-вашему, он был способен на такое?

— Вообще-то нет.

— Однако же вам это не кажется — в отличие от ситуации с Кэролайн — таким уж невероятным?

— Нет, потому что люди часто совершают весьма странные поступки, порой совершенно несвойственные их натуре. Но я допускаю, что, хорошо зная этих людей, всегда можно найти объяснение их поступкам.

— А вы? Вы хорошо знали мужа своей сестры?

— Хорошо, но все-таки не так, как знала его Кэро. Мне трудно поверить в то, что Эмиас мог наложить на себя руки, и все же я считаю, что в принципе он мог это сделать. И, наверное, так оно и было.

— А других объяснений вы не допускаете?

Анджела отреагировала на этот вопрос с прежним спокойствием, но в глазах ее блеснула искра интереса.

— Я понимаю, о чем вы… О такой возможности я, честно говоря, никогда не задумывалась. Вы ведь хотите сказать, что его мог убить кто-то еще? Что кто-то мог хладнокровно подлить ему отраву в пиво…

— Но ведь такой вариант не исключен?

— Да, не исключен… И все же это вряд ли возможно.

— По-вашему, версия о самоубийстве более убедительна?

— Трудно сказать… Тогда вроде бы не было основания кого-либо подозревать. Да и сейчас что-то никто не приходит мне в голову.

— Тем не менее давайте попробуем проанализировать эту возможность. Кто из лиц, причастных к этому делу, больше всех годится на роль убийцы?

— Дайте подумать. Я его не убивала. И Эльза, разумеется, тоже. Когда он умер, она вела себя словно безумная. Кто еще там был? Мередит Блейк? Он всегда благоговел перед Кэролайн, ходил за ней по пятам, как кот за любимой хозяйкой. Пожалуй, это можно было бы рассматривать как мотив. Допустим, он хотел убрать Эмиаса, чтобы самому потом жениться на Кэролайн. Но в этом случае ему достаточно было поддержать Эмиаса, чтобы тот ушел к Эльзе, а потом выступить в роли утешителя. И потом, Мередит в роли убийцы… Нет. Слишком мягок и осторожен. Кто там еще был?

— Мисс Уильямс. Филип Блейк, — подсказал Пуаро.

На мрачном лице Анджелы на секунду появилась улыбка.

— Мисс Уильямс? Чтобы моя гувернантка кого-то прикончила? Абсурд. Мисс Уильямс с ее невероятной щепетильностью и строгими моральными устоями?

Помолчав, она продолжала:

— Она была предана Кэролайн. Готова на все ради нее. И ненавидела Эмиаса. Это верно. Она была страстной феминисткой и презирала мужчин. Но разве этого достаточно, чтобы пойти на убийство?

— Пожалуй, нет, — сказал Пуаро.

— Филип Блейк? — Анджела вдруг на несколько секунд умолкла и потом тихо добавила: — А знаете, он-то как раз подходит больше всех остальных.

— Очень любопытное соображение, мисс Уоррен. Позвольте спросить почему?

— Ничего определенного сказать не могу. Но я припоминаю, что он отличался ограниченным воображением.

— А разве это непременное качество убийц?

— Нет, но человек с ограниченным воображением, решая свои проблемы, часто прибегает к насилию. Такие люди получают удовольствие, проявляя жестокость. А убийство — это проявление жестокости, не так ли?

— Да, конечно… Такая точка зрения тоже может быть принята в расчет. Тем не менее, мисс Уоррен, это еще не повод для убийства. Главное — мотив. Какой мотив мог быть у Филипа Блейка?

Анджела Уоррен молчала, нахмурившись и опустив глаза.

— Он был самым близким другом Эмиаса Крейла, верно? — спросил Пуаро.

Она кивнула.

— Вы ведь что-то недоговариваете, мисс Уоррен. Возможно, они были не только друзьями, но и соперниками, скажем, из-за Эльзы?

Анджела Уоррен покачала головой.

— О нет, только не Филип.

— Тогда что же может быть?

Анджела медленно произнесла:

— Знаете, бывает, что вдруг вам вспоминается эпизод из давнего прошлого. Я вот что имею в виду. Когда мне было одиннадцать лет, я услышала одну историю. В ту пору никакого смысла я в ней не уловила. И естественно, тотчас ее забыла. Мне и в голову не приходило, что когда-нибудь она всплывет у меня в памяти. Но года два назад, присутствуя на каком-то концерте, я почему-то ее припомнила и так удивилась, что даже произнесла вслух: «Так вот в чем смысл той идиотской истории про рисовый пудинг», хотя в актерской реплике — а это была какая-то фривольная шутка — ничего общего с той историей не было.

— Я понимаю вашу мысль, мадемуазель, — сказал Пуаро.

— Значит, вы поймете и то, что я собираюсь вам рассказать. Однажды я остановилась в гостинице. Когда я шла по коридору, одна из дверей открылась, и из номера вышла одна моя знакомая. Это был не ее номер, и, когда она меня увидела, это сразу отразилось на ее лице.

Точно такое же выражение лица было у Кэролайн, когда однажды ночью она вышла из комнаты Филипа Блейка в Олдербери.

Она наклонилась вперед, жестом опередив слова, готовые сорваться с губ Пуаро.

— В ту пору я этого, конечно, не поняла. Хотя во многом уже разбиралась — девочки в этом возрасте обычно все уже знают, — но связать свои познания с действительностью не сумела. Кэролайн, выходящая из комнаты Филипа Блейка, была просто Кэролайн, выходящая из комнаты Филипа Блейка, не более того. С таким же успехом она могла выйти из комнаты мисс Уильямс или из моей комнаты. Но зато я заметила выражение ее лица, ибо оно было странным — я никогда ее такой не видела и поэтому ничего не поняла. И мне ничего не приходило в голову до тех пор, пока я не увидела то же самое выражение на лице другой женщины. В той парижской гостинице.

— То, что вы рассказали мне, мисс Уоррен, — задумчиво заметил Пуаро, — не может не удивлять. Ибо Филип Блейк откровенно дал мне понять, что всегда недолюбливал вашу сестру.

— Я знаю, — сказала Анджела. — Но тем не менее я видела это собственными глазами.

Пуаро медленно кивнул. В том своем разговоре с Филипом Блейком он сразу почувствовал некую фальшь. Эта преувеличенная враждебность к Кэролайн — она казалась какой-то неестественной.

Ему припомнились слова Мередита Блейка: «Очень был расстроен, когда Эмиас на ней женился, больше года вообще не хотел его видеть…»

Значит, Филип еще в юности любил Кэролайн? А когда она вышла замуж за Эмиаса, его любовь переросла в страшную ненависть?

Да, Филип был чересчур резок, чересчур нетерпим. Пуаро на минуту представил его себе — энергичный, преуспевающий делец, обладатель площадки для гольфа и дома в ультрасовременном стиле. Какие же чувства испытывал Филип Блейк шестнадцать лет назад?

— Может, я чего-то не понимаю, — говорила Анджела Уоррен. — Видите ли, у меня нет опыта в любовных делах: со мной ничего такого не случалось. Я рассказала про Кэролайн и Филипа на всякий случай, вдруг, думаю, вам пригодится.