Утро второго ноября выдалось сырое и мрачное. В столовой дома на Элвастон-сквер было так темно, что завтракать пришлось при электричестве.

Вопреки обыкновению, Айрис отказалась от кофе в постели и спустилась вниз к столу. Она сидела бледная как привидение и вяло ковыряла вилкой в тарелке. Джордж нервно листал «Таймс»[101], а на противоположном конце стола, уткнувшись в платок, рыдала Люсилла Дрейк.

— Я знаю — мой мальчик сделает что-нибудь ужасное. Это такая тонкая натура. Он зря никогда не написал бы, что это вопрос жизни и смерти.

Шурша газетой, Джордж раздраженно сказал:

— Прошу вас, Люсилла, успокойтесь. Я ведь обещал этим заняться.

— Я знаю вашу доброту, Джордж. Но я чувствую, что промедление может стать роковым. Ведь все это наведение справок, о котором вы говорите, требует времени.

— Мы ускорим эту процедуру.

— Но ведь он пишет — «непременно до третьего». А завтра уже третье. Я никогда себе не прощу, если с моим дорогим мальчиком что-нибудь случится.

— Ничего с ним не случится! — Джордж отхлебнул кофе.

— У меня ведь есть еще облигации…

— Прошу вас, Люсилла, предоставьте это мне.

— Не волнуйтесь, тетя Люсилла, — сказала Айрис, — Джордж все уладит. В конце концов, это же не в первый раз.

— Но прошло уже так много времени!

— Три месяца, — вставил Джордж.

— Он ничего не просил с тех самых пор, как его обманули эти мошенники приятели на этом ужасном ранчо.

Джордж вытер усы салфеткой, поднялся и, проходя мимо миссис Дрейк, ласково похлопал ее по спине:

— Не расстраивайтесь, голубушка. Я попрошу Рут сразу же сделать телеграфный запрос.

Айрис встала и вышла вслед за ним.

— Джордж, как ты думаешь, нельзя ли нам отложить сегодняшний вечер? Тетя Люсилла так расстроена. Может быть, лучше остаться с ней дома?

— Не болтай глупостей! — Румяное лицо Джорджа побагровело. — Почему этот негодяй должен постоянно отравлять нам жизнь? Это ведь шантаж, самый настоящий шантаж! Иначе не назовешь. Будь на то моя воля, я не дал бы ему ни пенса[102].

— Но тетя Люсилла никогда на это не согласится.

— Люсилла — дура. Всю жизнь была дурой. Да и чего ждать от женщины, которая в сорок лет вздумала рожать? Такие безумные матери портят детей с колыбели, исполняют все их прихоти, черт бы их драл. Если бы этому сопляку хоть раз пришлось выпутываться самому, может быть, он стал бы человеком. И не спорь, Айрис. До вечера я как-нибудь улажу этот вопрос, чтобы Люсилла могла спокойно лечь спать. В крайнем случае возьмем ее с собой.

— Что ты, разве она пойдет? Она ненавидит рестораны. Сразу же засыпает, бедняжка. Кроме того, она не переносит духоты и табачного дыма. У нее тут же начинается астма.

— Я знаю. Я пошутил. Ну иди, успокой ее, Айрис. Скажи, что все будет в порядке.

Он повернулся и пошел к входной двери. Айрис медленно побрела назад в столовую. Тут в прихожей зазвонил телефон, и Айрис сняла трубку.

— Алло, кто это? — Выражение безнадежной тоски на ее лице сменилось радостью. — Энтони!

— Он самый. Я звонил тебе вчера, но никак не мог застать. Ты, как я вижу, крепко взялась за Джорджа?

— В каком смысле? Не понимаю.

— Джордж умолял, чтобы я пришел сегодня вечером на какое-то торжество. Совсем не похоже на его обычный стиль — «руки прочь от моей подопечной!». Он прямо заклинал меня. Я и подумал, что это, быть может, результат твоей тонкой работы.

— Нет, нет. Я тут ни при чем.

— Так это он сам вдруг так переменился?

— Не совсем. Это…

— Алло, Айрис, куда ты пропала?

— Я здесь.

— Ты что-то говорила? В чем дело, дорогая? Я слышу, ты вздыхаешь в трубку. Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего. Завтра я буду в норме. Завтра все будет в порядке.

— Какая трогательная уверенность! А ведь недаром есть такая поговорка: «Живи сегодняшним днем».

— Не надо так говорить.

— Айрис, что-то случилось?

— Нет, ничего. Я не могу сказать. Я дала слово.

— Скажи мне, родная.

— Нет, не могу. Энтони, вы… ты мне можешь ответить на один вопрос?

— Постараюсь.

— Ты был когда-нибудь влюблен в Розмэри?

Наступило минутное молчание, затем в трубке послышался смех.

— Так вот в чем дело! Да, я был немного влюблен в Розмэри. Она ведь была очень хороша, ты это знаешь. Но однажды, когда я с ней разговаривал, я увидел, как ты спускаешься по лестнице. В это мгновение все было кончено, как рукой сняло. На свете не осталось никого, кроме тебя. Это суровая, неприкрытая правда. И перестань об этом думать. Даже Ромео, если ты помнишь, увлекался Розалиндой до того, как его прибрала к рукам Джульетта.

— Спасибо, Энтони. Я рада это слышать.

— Значит, до вечера? Если я не ошибаюсь, это твой день рождения?

— Вообще-то день рождения через неделю. Но вечер устраивается по этому поводу.

— Тебе как будто не по душе предстоящее торжество?

— Совсем не по душе.

— М-да. Джорджу, конечно, виднее, но мне показалось странновато, что он выбрал то самое место, где…

— Что делать! Я уже несколько раз была в «Люксембурге» с тех пор… с тех пор как Розмэри… Так или иначе туда попадаешь.

— Верно. Но, может быть, это и к лучшему. У меня для тебя есть подарок, Айрис. Надеюсь, он тебе понравится. Au revoir[103].

Он повесил трубку.

Айрис вернулась к Люсилле, чтобы снова ее утешать, уговаривать и успокаивать.

Придя в контору, Джордж сразу же послал за Рут Лессинг.

Мрачное, озабоченное выражение исчезло с его лица, как только Рут, как всегда спокойная, улыбающаяся, в строгом черном костюме, появилась на пороге.

— Доброе утро, мистер Бартон!

— Доброе утро, Рут. Опять неприятности. Прочтите.

Он протянул ей телеграмму.

— Снова Виктор Дрейк?

— Да, будь он неладен!

Она молчала, держа телеграмму в руках.

Худое, смуглое лицо, забавно сморщенный нос… насмешливый голос: «…вы из породы девушек, которые кончают тем, что выходят замуж за босса». Как живо все встало в памяти! Как будто это было вчера.

Голос Джорджа вернул ее к действительности:

— Вы ведь выдворили его отсюда примерно год назад?

— Да, что-то в этом роде, — сказала она, подумав. — Если не ошибаюсь, это было двадцать девятого октября.

— Не перестаю вам удивляться, Рут. Надо же иметь такую память!

Про себя она подумала, что у нее было гораздо больше оснований запомнить этот день, чем он предполагал. Она еще находилась под впечатлением слов Виктора в то время, когда, сняв трубку, услышала беспечный голос Розмэри — и поняла, как сильно ненавидит жену своего шефа.

— Нам еще повезло, что он так долго не появлялся, — сказал Джордж. — Имело смысл заплатить ему тогда эти пятьдесят фунтов.

— А теперь еще триста фунтов! Это ведь целое состояние.

— Да, но на такую сумму он пусть не рассчитывает. Нужно снова навести справки.

— Лучше всего связаться с мистером Огилви.

Александр Огилви, предприимчивый сметливый шотландец, был их агентом в Буэнос-Айресе.

— Да, срочно пошлите ему запрос. Мать, конечно, уже в истерике. Из-за предстоящего вечера все особенно осложняется.

— Хотите, я с ней останусь?

— Нет, ни в коем случае! Вы непременно должны прийти. Вы нужны мне, Рут. — Он взял ее за руку. — Вы слишком много думаете о других.

— Ну что вы! Я эгоистка. — Улыбнувшись, она спросила: — А может быть, стоит связаться с мистером Огилви по телефону? Сегодня к вечеру мы бы все выяснили.

— Прекрасная мысль! На это денег не жалко.

— Я сейчас этим займусь.

Она мягко высвободила руку и вышла из комнаты.

Джордж принялся за текущие дела.

В половине двенадцатого он взял такси и отправился в «Люксембург».

Ему навстречу вышел Шарль, знаменитый метрдотель «Люксембурга». Низко склонив седую голову, он с улыбкой приветствовал Джорджа:

— Доброе утро, мистер Бартон.

Доброе утро, Шарль. Все готово к вечеру?

— Вы будете довольны, сэр.

— Тот же столик?

— Средний столик в нише. Правильно?

— Да. И вы запомнили насчет лишнего стула?

— Все будет в порядке.

— Вы достали розмарин?

— Да, мистер Бартон. Но мне кажется, это не очень красивые цветы. Может быть, лучше добавить веточки с красными ягодами или несколько хризантем?

— Нет, нет. Только розмарин.

— Хорошо, сэр. Хотите взглянуть на меню? Джузеппе!

Мановением руки Шарль вызвал улыбающегося, низенького, средних лет итальянца.

— Меню для мистера Бартона!

Как по волшебству появилось меню.

Устрицы, бульон, морской язык по-люксембургски, рябчики, жареная цыплячья печенка…

Джордж равнодушно пробежал список.

— Да, да, отлично! — Он отдал меню официанту.

Шарль проводил его до дверей. Понизив голос, он произнес:

— Разрешите вам сказать, мистер Бартон, что все мы очень ценим то обстоятельство, что вы… э… снова обратились к нам.

На лице Джорджа появилось подобие улыбки.

— Что было, то прошло, — сказал он. — К прошлому возврата нет. Все это кончено и забыто.

— Вы правы, мистер Бартон. Вы знаете, как мы были потрясены и огорчены, когда все это случилось. Я искренне надеюсь, что у барышни будет веселый день рождения и что вы останетесь довольны.

Отвесив изящный поклон, Шарль удалился и тут же коршуном налетел на одного из младших официантов, который что-то не так расставлял на столике у окна.

Джордж вышел из ресторана, криво усмехаясь.

Он был человеком, лишенным воображения, и поэтому к ресторану сочувствия не испытывал, хотя, объективно говоря, репутация «Люксембурга» пострадала совершенно незаслуженно. В самом деле, разве виноват ресторан, если Розмэри решила именно там покончить самоубийством или если ее убийца задумал именно там привести в исполнение свой замысел? Но, как большинство людей, одержимых какой-то одной идеей, Джордж неспособен был думать ни о чем другом.

Он позавтракал в клубе и поехал на заседание правления. Результатами разговора он остался доволен. Все шло как положено.

Когда он вернулся в контору, к нему сразу же заглянула Рут.

— Есть вести о Викторе Дрейке.

— Какие же?

— Боюсь, что на сей раз дело плохо. Он довольно долго присваивал казенные деньги.

— Это сказал Огилви?

— Да. Я дозвонилась до него утром, а десять минут назад звонил он сам. Он говорит, что Виктор вел себя очень нагло.

— Это он умеет!

— Но он заверяет, что фирма не станет возбуждать судебное дело, если деньги будут возмещены. Мистер Огилви говорил со старшим из совладельцев фирмы, так что сведения точные. Вся сумма составляет сто шестьдесят пять фунтов.

— Итак, наш друг Виктор надеялся дополнительно прикарманить сто тридцать пять фунтов?

— Боюсь, что дело обстоит именно так.

— Слава Богу, что мы хоть здесь не дали себя околпачить, — сказал Джордж с мрачным удовлетворением.

— Я просила мистера Огилви все уладить. Правильно я поступила?

— Лично я был бы рад, если бы этот юный негодяй отправился в тюрьму, но приходится думать о его матери. Она, конечно, дура, но добрая душа. Виктор, как всегда, в выигрыше.

— Это вы добрая душа, — сказала Рут.

— Я?

— Мне кажется, вы самый добрый человек на свете.

Джордж был растроган и смущен. Он поднес руку Рут к губам и поцеловал ее.

— Дорогая моя Рут! Мой самый лучший, самый верный друг! Что бы я без вас делал?

Они стояли совсем близко.

Она подумала: «Я могла бы быть с ним счастлива. И его могла бы сделать счастливым. Если бы не…»

А Джордж в это время думал:

«Что, если послушаться Рейса и все отменить? Наверное, так было бы правильнее всего».

Но это было только минутное колебание.

— В девять тридцать я вас жду в «Люксембурге», — сказал он.