Попыхивая трубкой, полковник Рейс задумчиво смотрел на Джорджа Бартона.

Он знал Джорджа Бартона с детства: имение Рейсов находилось по соседству с имением дяди Бартона. Между полковником Рейсом и Джорджем была разница почти в двадцать лет. Рейсу сейчас было за шестьдесят. В нем сразу угадывался военный: отменная выправка, загорелое лицо, короткий ежик седеющих волос и проницательный взгляд темных глаз.

Отношения у них были не сказать чтобы близкие. Однако Джордж навсегда остался одним из немногих, но чем-то дорогих людей, связанных с его юностью.

Полковник Рейс думал о том, что по-настоящему не знает, что за человек Джордж. За последние годы они несколько раз встречались, но с трудом находили общий язык. Рейса никак нельзя было назвать домоседом. Он принадлежал к тем строителям империи, которые половину жизни проводят вне Англии, в то время как Джордж Бартон редко покидал пределы города.

Они не знали даже, о чем говорить во время своих коротких встреч. Разговор их обычно сводился к воспоминанию каких-то полузабытых эпизодов из «добрых старых времен», а затем наступало неловкое молчание. Полковник Рейс был не мастер вести светскую беседу. В свое время он мог бы послужить прототипом эдакого недюжинного молчуна, излюбленного героя старых английских романистов.

И сейчас, молча попыхивая трубкой, он силился понять, почему Джордж так настаивал на встрече. За тот год, что они не виделись, в Джордже, как показалось полковнику, произошла какая-то перемена. Джордж Бартон всегда был для Рейса воплощением скучной трезвости — расчетливый, осмотрительный, начисто лишенный воображения.

«С парнем явно что-то неладно, — подумал Рейс. — Сидит как на иголках. Третий раз зажигает сигару. Совсем на него не похоже».

Он вынул изо рта трубку.

— У вас какая-нибудь неприятность, Джордж?

— Вы угадали, Рейс. Действительно, произошла неприятность. И мне очень нужен ваш совет — и помощь.

Полковник Рейс кивнул и выжидательно посмотрел на Джорджа.

— Помните, около года назад я пригласил вас на обед в «Люксембург». Вы не пришли — в последнюю минуту вам понадобилось выехать за границу.

Рейс снова кивнул:

— В Южную Африку.

— В тот вечер умерла моя жена.

Рейс неловко заерзал в кресле.

— Да, я знаю. Читал в газетах. Я умышленно не стал выражать вам соболезнование — не хотелось бередить старую рану. Но вы знаете, дружище, как я вам сочувствую.

— Да, да, конечно. Но я не об этом. Считается, что моя жена покончила жизнь самоубийством.

Рейс насторожился и удивленно вскинул брови.

— Считается? — переспросил он.

— Прочтите вот это.

Джордж протянул ему два письма. Брови Рейса поднялись еще выше.

— Анонимные письма?

— Да, и я им верю.

Рейс медленно покачал головой:

— Верить анонимкам опасно. Вы даже не представляете, Джордж, сколько грязных клеветнических писем появляется после каждой нашумевшей истории.

— Я знаю. Но эти письма были написаны не сразу, они пришли только через полгода после смерти Розмэри.

Рейс кивнул:

— В этом что-то есть. Кто, по-вашему, их написал?

— Понятия не имею. Да это и не важно. Самое существенное, что я им верю. Моя жена была убита.

Рейс положил трубку и выпрямился в кресле.

— Какие у вас для этого основания? Вы кого-нибудь подозревали в момент смерти? И что думала на этот счет полиция?

— Я мало что соображал, когда все это случилось. Совершенно голову потерял. Я согласился с заключением судебного следствия. Никаких других версий, кроме самоубийства, тогда не фигурировало. В сумочке у нее нашли яд.

— Что за яд?

— Цианистый калий.

— Помню. Она выпила отравленное шампанское.

— Да. В то время других подозрений не было.

— Она когда-нибудь грозилась покончить с собой?

— Нет, никогда. Розмэри слишком любила жизнь.

Рейс кивнул. Жену Джорджа Бартона он видел только один раз. Она показалась ему довольно пустенькой красоткой, отнюдь не меланхоличного склада.

— А что говорили врачи относительно ее психического состояния и всего прочего?

— Личного врача Розмэри в то время не было в городе — он уехал в морское путешествие. Это совсем уже пожилой человек — он лечил семейство Марлей, когда девочки были еще маленькие. Когда Розмэри заболела, мы обратились к его помощнику. Как я припоминаю, этот молодой врач сказал, что свирепствующая сейчас форма гриппа дает сильную депрессию.

Джордж перевел дух и продолжил:

— После того как я получил эти письма, я переговорил со старым врачом Розмэри. Про письма я, разумеется, упоминать не стал. Он сказал мне, что все случившееся было для него полной неожиданностью, что он никогда бы этому не поверил. Он не замечал у Розмэри наклонности к самоубийству. По его мнению, этот случай свидетельствует о том, что даже пациент, которого как будто хорошо знаешь, может вдруг повести себя совершенно нехарактерным для него образом.

Джордж снова сделал паузу.

— После этого разговора я впервые осознал, насколько неубедительной была для меня версия о самоубийстве моей жены. В конце концов, я же прекрасно знал Розмэри. У нее бывали отчаянные приступы хандры, она способна была вспылить из-за пустяка, могла под влиянием минуты совершить какой-то опрометчивый поступок. Но я никогда не замечал у нее состояния, при котором хочется «свести счеты с жизнью».

Рейс, слегка замявшись, спросил:

— Не было у нее другого мотива для самоубийства, кроме депрессии? Может быть, у нее случилась какая-нибудь беда?

— Я… Да нет, кажется… Вообще, она из-за чего-то нервничала.

Стараясь не глядеть на Джорджа, Рейс спросил:

— А не было ли у нее склонности к мелодраме? Я ведь ее мало знал — видел один-единственный раз. Есть люди, которые — как бы вам сказать — способны инсценировать самоубийство и получают от этого удовольствие. Особенно если они перед этим с кем-то поссорились. Знаете, как рассуждают дети: «Вот возьму и умру, пусть тогда плачут».

— Но мы с Розмэри вроде не ссорились.

— Гм. Между прочим, и цианистый калий говорит не в пользу моего предположения. Это не тот яд, с которым можно шутить и на всякий случай таскать в сумочке. Свойства этого яда всем известны.

— Верно. Есть еще один довод против, — сказал Джордж. — Если бы Розмэри и впрямь замыслила самоубийство, она наверняка выбрала бы другой способ — менее мучительный. Менее… уродливый. Скорее всего, она приняла бы большую дозу снотворного.

— Я с вами совершенно согласен. Скажите, известно ли, как к ней попал этот яд? Кто-нибудь видел, как она его покупала или где-то брала?

— Нет. Никто не видел. Но она гостила за городом у друзей, и там в это время уничтожали осиные гнезда.

На следствии было высказано предположение, что именно тогда она могла захватить с собой несколько кристаллов цианистого калия.

— Да, это вполне вероятно. Садовники часто держат его про запас.

Полковник Рейс подумал и затем предложил:

— Давайте подведем некоторые итоги. Мы не располагаем никакими положительными данными относительно наклонности вашей жены к самоубийству или о том, что она замышляла его. Все обстоятельства скорее свидетельствуют об обратном. Но в то же время нет очевидных указаний и на убийство, иначе полиция сразу бы что-то учуяла. У них на такие вещи отличный нюх.

— Мысль об убийстве в то время всем показалась бы дикой.

— Но почему она не кажется вам дикой полгода спустя?

Джордж сказал с расстановкой:

— Я, должно быть, в глубине души не был удовлетворен результатами следствия. Поэтому я так безоговорочно поверил этим письмам. В них черным по белому было сказано то, о чем я все время подсознательно думал.

Рейс понимающе кивнул:

— Ну хорошо, давайте разберемся. Кого вы подозреваете?

Джордж чуть наклонился вперед, лицо его дергалось.

— Вот тут-то и начинается самое ужасное. Если Розмэри убили, то мог сделать это только кто-то из нас — из сидевших за столиком. Больше в тот вечер никто к столу не подходил.

— А официанты? Кто разливал вино?

— Шарль, метрдотель «Люксембурга». Вы должны его знать.

Рейс утвердительно кивнул. Шарля знали все. Трудно было себе представить, чтобы он мог преднамеренно отравить клиента.

— Еду подавал Джузеппе. Его мы тоже знаем. Лично я знаю его много лет. Он всегда меня обслуживает. Очень славный, добродушный малый.

— Итак, мы добрались до обеда. Перечислите, кто там был.

— Стивен Фарадей, член парламента, его жена леди Александра Фарадей, моя секретарша Рут Лессинг, один знакомый по имени Энтони Браун, сестра Розмэри Айрис и я. Всего семь человек. С вами было бы восемь. Мы так и не нашли замены, когда в последний момент выяснилось, что вас не будет.

— Ясно. Кто же все-таки, по-вашему, мог это сделать?

— Не знаю. Я же говорю вам, что не знаю. Если бы я знал! — В голосе Джорджа неожиданно появились истеричные ноты.

— Ну хорошо. Успокойтесь, Джордж. Я просто думал, что вы подозреваете какое-то конкретное лицо. Впрочем, это не так трудно установить. В каком порядке вы сидели? Начните с себя.

— Справа от меня была Сандра Фарадей, рядом с ней Энтони Браун. Дальше Розмэри и Стивен Фарадей, потом Айрис, а слева от меня Рут Лессинг.

— Понятно. Я полагаю, что за вечер шампанское пили не один раз?

— Да, несколько раз. Но это… это произошло в то время, как шла эстрадная программа. Все смотрели на сцену — показывали какой-то шумный негритянский дивертисмент. Она упала на стол как раз перед тем, как зажегся свет. Может быть, она успела вскрикнуть, застонать, но никто ничего не услышал. Врач сказал, что смерть наступила мгновенно. Хоть за это надо благодарить Бога.

— Да, безусловно. Ну что я могу сказать, Бартон? На первый взгляд все как будто ясно.

— А именно?

— Я думаю — Стивен Фарадей. Он сидел справа от нее. Ему ничего не стоило левой рукой опустить яд в ее бокал, когда в зале притушили огни и все стали смотреть на сцену. По-моему, только у него и была такая великолепная возможность. Я знаю, какие в «Люксембурге» столы. Они довольно большие, и вряд ли кто-нибудь мог перегнуться через стол и при этом остаться незамеченным, даже в полутьме. Соседу Розмэри слева тоже было бы трудно это сделать: он должен был бы резко наклониться в ее сторону, чтобы дотянуться до ее бокала с шампанским. Существует еще один вариант, но начнем с наиболее явного. Как вам кажется, была ли какая-нибудь причина, которая могла бы заставить Стивена Фарадея желать смерти вашей жены?

Джордж ответил сдавленным голосом:

— Они… они были довольно близкими друзьями. Не исключено, что она… э-э… отвергла его домогательства, и тогда он захотел ей отомстить.

— Слишком мелодраматично. Это единственный мотив, который вы можете выдвинуть?

— Да, — ответил Джордж, побагровев.

Рейс бросил на него быстрый взгляд и продолжил:

— Рассмотрим вариант номер два: кто-то из дам.

— Из дам? Почему?

— Дорогой Джордж, всякому ясно, что если в компании семь человек — четыре женщины и трое мужчин, — в течение вечера непременно должен наступить такой момент, когда три пары танцуют, а одна дама, оставшаяся без партнера, сидит за столом. Вы не пропустили ни одного танца?

— Да.

— Не помните ли вы, кто из женщин оставался за столом до того, как начался концерт?

— Кажется, помню. В последний раз одна сидела Айрис, а до нее Рут.

— А когда ваша жена в последний раз пила шампанское?

— Сейчас постараюсь припомнить. Она танцевала с Брауном. Потом вернулась за стол. Я помню, как она пожаловалась, что устала. С таким партнером, как Браун, не так-то просто танцевать. Потом она допила вино, оставшееся в ее бокале. Через несколько минут заиграли вальс, и… она… она пошла танцевать со мной. Она знала, что вальс — единственный танец, который я танцую более или менее прилично. Рут танцевала с Фарадеем, а леди Александра с Брауном. Айрис осталась без партнера. И сразу же после этого начался концерт.

— Кстати, о вашей золовке. Она унаследовала какие-нибудь деньги после смерти вашей жены?

Джордж замахал руками:

— Не говорите ерунды, Рейс! Айрис тогда была еще ребенком, школьницей.

— Я знал двух школьниц, которые оказались убийцами.

— Но не Айрис! Она была очень привязана к Розмэри.

— Это не имеет значения, Бартон. Возможность совершить убийство у нее была. Я хочу знать, был ли у нее мотив. Ведь ваша жена как будто была очень богата. Кому отошли ее деньги? Вам?

— Нет, ее сестре. На условиях опекунства по доверенности наследователя.

Он рассказал Рейсу о завещании Поля Беннета. Рейс внимательно выслушал.

Когда он кончил, Рейс взял со стола трубку и принялся ее чистить.

— А не лучше ли вам, Джордж, рассказать мне все как есть? — спросил он.

— Что это значит?

— Вы чего-то недоговариваете. Это и слепому ясно. Вы, конечно, вправе оберегать репутацию своей жены, но ведь вы одновременно хотите выяснить, не была ли она убита. Выбирайте, что вам важнее. Если второе, то давайте говорить начистоту.

Наступило длительное молчание.

— Ну хорошо, — сказал наконец Джордж глухим голосом. — Я сдаюсь!

— Вы имеете основания предполагать, что у вашей жены был любовник? Не так ли?

— Да.

— Стивен Фарадей?

— Не знаю! Честное слово, не знаю! То ли он, то ли этот типчик Браун. Мне так и не удалось это выяснить. Я терпел адские муки!

— Расскажите-ка мне об этом Энтони Брауне. Странно, кажется, я где-то слышал это имя.

— Я о нем ничего не знаю. И никто ничего не знает. Красивый, остроумный молодой человек. Считается, что он американец, хотя говорит без малейшего акцента.

— Можно навести справки в американском посольстве. Но все-таки — который же из двух?

— Понятия не имею! Я должен вам признаться, Рейс: она как-то раз писала письмо, а я потом в зеркале рассмотрел отпечатки на промокательной бумаге. Любовное письмо, но имени там не было.

Рейс отвел взгляд.

— Это уже кое-что. Теперь у нас есть перспектива. В игру входит леди Александра, если считать, что у ее мужа был роман с вашей женой. Она принадлежит к натурам глубоко эмоциональным. Женщины такого типа способны испытывать очень сильные чувства, хотя внешне это никак не проявляется. Убить им — раз плюнуть. Ну вот наконец мы с вами сдвинулись с мертвой точки. Теперь у нас в активе таинственный незнакомец Браун, Фарадей, его жена и юная Айрис Марль. А что вы скажете о третьей женщине, Рут Лессинг?

— Рут к этому не имеет ни малейшего отношения. У нее-то уж, во всяком случае, нет никакого мотива.

— Это ваша секретарша? Что она собой представляет?

Джордж сразу оживился:

— Милейшая девушка! Она фактически член нашей семьи. Моя правая рука. Даже не знаю, кого еще я так ценю и кому могу так доверять!

— Вы к ней неравнодушны, — сказал Рейс, внимательно глядя на Джорджа.

— Як ней очень привязан. Эта девушка просто клад. Я во всем на нее полагаюсь. Честнейшее и милейшее существо.

Рейс как-то странно хмыкнул и оставил Рут Лессинг в покое. Но при этом он мысленно взял на заметку неизвестную ему секретаршу. У этой «честнейшей и милейшей» девицы мог быть вполне веский мотив, заставлявший ее желать, чтобы супруга шефа переселилась в мир иной. Мотив этот мог быть корыстным — если она откровенно рассчитывала стать второй миссис Бартон. С другой стороны, она могла быть в него влюблена… Но в любом случае мотив для убийства налицо.

Вслух он сказал как можно мягче:

— А не приходило вам в голову, Джордж, что и у вас был мотив для убийства?

— У меня?! — Джордж был потрясен.

— Вспомните Отелло и Дездемону.

— Ах вот вы о чем… Понимаю. Но у нас были совсем не такие отношения. Я души в ней не чаял, конечно, но при этом всегда отдавал себе отчет, что могут возникнуть всякие ситуации, с которыми мне придется смириться. И не потому, что она меня не любила. Совсем напротив. Она ко мне прекрасно относилась, всегда была со мной нежна. Но я-то знал, что я ей не пара — никуда от этого не денешься. Я не герой-любовник. Когда я на ней женился, я предвидел, что будут и шипы — не только розы. Да она и сама об этом говорила. И все-таки, когда это случилось, я страшно переживал. Но предположить, что я мог хоть пальцем ее тронуть…

Он замолчал, потом заговорил снова — уже другим тоном:

— Но допустим — это я: тогда чего ради я стал бы снова все раскапывать? После того, как дано заключение о самоубийстве и все удовлетворены? Да это было бы чистейшее безумие!

— Безусловно. Потому, дорогой друг, вы у меня и не вызываете серьезных подозрений. Если бы вы были удачливым убийцей, то, получив пару таких писем, вы тут же потихоньку бросили бы их в камин и нигде об этом не распространялись. Но поскольку все это не так, придется задуматься над самым, с моей точки зрения, любопытным вопросом во всей этой истории — кто автор этих писем?

— Кто автор? — встрепенулся Джордж. — Не имею ни малейшего представления.

— Мне кажется, это вас не очень интересует. А меня это как раз занимает. Если помните, это первый вопрос, который я вам задал. Совершенно очевидно, что их не мог написать убийца. Для чего бы ему понадобилось ставить себя под удар, когда, как вы справедливо заметили, все удовлетворились заключением о самоубийстве? Кто же в таком случае мог их написать? Кто заинтересован в том, чтобы снова все это разворошить?

— Может быть, слуги? — неуверенно предположил Джордж.

— Не исключено. Если так, то какие слуги? И что им известно? Была ли у Розмэри доверенная горничная?

Джордж отрицательно покачал головой:

— Нет. В то время у нас служила кухарка — миссис Паунд, она и сейчас у нас, — и две горничные. Те пробыли недолго и ушли.

— Так вот, Бартон, если вам нужен мой совет — а он вам, как я понимаю, нужен, — то мое мнение таково: необходимо все тщательнейшим образом продумать и взвесить. Вашей жены больше нет. Что бы вы ни делали, ее не воскресить. Если у нас нет достаточных фактов, подтверждающих самоубийство, то равным образом у нас нет и улик, указывающих на убийство. Допустим, что Розмэри была убита. Возникает вопрос: стоит ли извлекать на свет всю эту давнюю историю? Поднимется газетная шумиха, наружу вытащат все грязное белье, романы вашей жены получат широчайшую огласку…

Лицо Джорджа передернулось, как от боли.

— И вы мне всерьез советуете смириться с тем, что какая-то скотина, сделав свое грязное дело, будет и дальше жить себе припеваючи? — сказал он с жаром. — Например, этот чванливый Фарадей с его напыщенными речами и драгоценной карьерой… Может быть, он-то и есть гнусный убийца?

— Я только хочу, чтобы вы отдали себе отчет, какие это может иметь последствия.

— Я хочу знать правду.

— Ну хорошо. В таком случае я бы на вашем месте отнес эти письма в полицию. Там, очевидно, довольно скоро найдут их автора и разберутся, насколько он обо всем осведомлен. Но только помните, Бартон: единожды пустив полицию по следу, вы уже не сможете ее остановить.

— Я не собираюсь обращаться в полицию. Именно поэтому я и хотел повидать вас. Я сам готовлю ловушку убийце.

— О чем вы говорите?

— Слушайте, Рейс. Я собираюсь устроить вечер в «Люксембурге». И хочу, чтобы вы туда пришли. Тот же состав гостей: Фарадей, Энтони Браун, Рут, Айрис и я. Я все уже продумал.

— Что вы собираетесь там устроить?

Джордж улыбнулся:

— Это тайна. Все будет испорчено, если я выдам свой план заранее. Даже вам я не могу сказать. Я хочу, чтобы вы пришли и увидели все без всякой предварительной подготовки.

Рейс подался вперед, голос его прозвучал жестко:

— Мне все это не нравится, Джордж. Идея, достойная плохого романа. Не тратьте попусту времени. Обратитесь-ка лучше в полицию. Это их работа, они знают, что делать в таких случаях. Когда речь идет о преступлении, любительские спектакли ни к чему.

— Поэтому я и хочу, чтобы вы туда пришли. Вас-то уж никак не назовешь любителем.

— Оттого что я когда-то служил в контрразведке? Но вы же все равно не собираетесь посвящать меня в суть дела.

— Пока это невозможно.

— Простите, но я вынужден отказаться. Я не одобряю ваш план и не хочу участвовать в его осуществлении. Будьте разумным человеком — выкиньте эту затею из головы.

— Ни за что на свете! Я все уже продумал окончательно.

— Не упрямьтесь. Я больше вас знаю о такого рода спектаклях. Мне не по душе ваша выдумка. Она ничего не даст. И даже может оказаться опасной. Вы об этом подумали?

— Она действительно небезопасна кое для кого!

Рейс вздохнул:

— Вы сами не ведаете, что творите. Потом не жалуйтесь. В последний раз прошу вас — откажитесь от этой безумной затеи.

Но Джордж только покачал головой.