Машины поднялись по горной дороге и остановились перед воротами в скале. Машин было четыре. В первой ехали французский министр и американский посол, во второй — британский консул, член парламента и начальник полиции с соответствующей свитой. Третья привезла двух бывших членов Британской королевской комиссии и двух известных журналистов. Четвертая — людей, неизвестных широкой публике, но кое-чего достигших в своей области. Среди них были капитан Леблан и мистер Джессоп. Безупречно одетые шоферы открывали дверцы и с поклоном помогали высоким гостям выйти.

— Надеюсь, — опасливо пробормотал министр, — нам не грозят всякого рода контакты.

— Du tout, Monsieur le ministre[221],— поспешил на выручку кто-то из свиты, — Приняты все меры предосторожности. Инспекция проводится на расстоянии.

Пожилой и опасливый министр воспрянул духом. Посол высказался насчет современных методов лечения подобных болезней.

Ворота распахнулись, и взорам комиссии предстала небольшая группа, с поклоном их приветствующая. Директор, смуглый и коренастый, заместитель директора, высокий и белокурый, два известных врача и знаменитый химик. Приветствия, цветистые и длинные, прозвучали по-французски.

— А как наш дорогой Аристид? — поинтересовался министр. — Надеюсь, здоровье не помешало ему выполнить свое обещание встретить нас здесь?

— Мосье Аристид вчера прилетел из Испании, — ответствовал заместитель директора. — Он ожидает вас внутри. Позвольте мне, Ваше Превосходительство — Moncieur le ministre[222], пройти вперед.

Вся процессия двинулась за ним. Moncieur le ministre с некоторой опаской взглянул сквозь решетку на прокаженных, выстроенных сомкнутым строем как можно дальше от изгороди, и вздохнул с облегчением: представления о проказе у него были самые что ни на есть средневековые.

Мосье Аристид ожидал гостей в своей прекрасно обставленной на современный лад гостиной. Последовали поклоны, приветствия, представления. Аперитив[223] подавали темнокожие слуги в белых одеждах и тюрбанах.

— Замечательно у вас тут, сэр, — обратился к Аристиду молодой журналист.

— Я горжусь этим учреждением, — ответил хозяин с характерным восточным жестом. — Это, если можно так выразиться, моя лебединая песня, мой последний дар человечеству, на который я не пожалел средств.

— Это действительно так, — вмешался один из местных врачей. — Здесь просто рай для профессионала. У нас в Штатах дела тоже обстоят неплохо, но то, что я увидел здесь… И потом, мы добиваемся результатов, и неплохих результатов.

Его воодушевление оказалось заразительным.

— Мы должны воздать хвалу частному предпринимательству, — сказал посол, вежливо кланяясь Аристиду.

— Господь был добр ко мне, — смиренно отозвался тот.

Сидя сгорбившись в кресле, он был похож на желтую жабу. Член парламента прошептал на ухо престарелому и глуховатому члену Королевской комиссии, что Аристид воплощает собой весьма занятный парадокс.

— Этот старый негодяй разорил, должно быть, миллионы людей, заработал на этом кучу денег и, не зная, что с ними делать, теперь раздает их.

— Интересно, до какой степени полученные результаты оправдывают такие расходы, — шепнул ему в ответ судья. — Большинство великих открытий, облагодетельствовавших человечество, было сделано при помощи довольно простого оборудования.

— А теперь, — сказал Аристид, когда с любезностями и аперитивами было покончено, — окажите мне честь, разделив с моими сотрудниками незатейливую трапезу. Обязанности хозяина будет исполнять доктор Ван Хейдем. Сам я, увы, на диете и ем теперь очень мало. После обеда вас ждет осмотр здания.

Под водительством радушного Ван Хейдема гости с энтузиазмом переместились в столовую. Перед этим они два часа летели, час ехали в автомобилях и были очень голодны. Угощение было великолепным, о чем министр не преминул высказаться особо.

— Мы живем скромно, но с комфортом, — пояснил Ван Хейдем. — Свежие фрукты и овощи нам дважды в неделю доставляют самолетом, мы обеспечены мясом и птицей, и к нашим услугам мощные холодильные установки. Наука должна служить людям.

К обеду подали прекрасные вина. После кофе по-турецки всех пригласили принять участие в осмотре здания. Осмотр занял часа два и был весьма подробным, так что министр, подавленный сверкающими лабораториями, нескончаемыми коридорами и прежде всего объемом обрушившейся на него информации, несказанно обрадовался, когда все это наконец закончилось.

Но если интерес министра был поверхностным, то другие члены инспекционной группы оказались более настойчивы в своих изысканиях. Они проявили интерес даже к условиям проживания сотрудников и прочим деталям. Доктор Ван Хейдем с превеликой охотой демонстрировал гостям все, что они желали увидеть. Леблан и Джессоп, состоявшие соответственно при министре и британском консуле, на пути обратно в гостиную слегка отстали от прочих. Джессоп достал старинные, громко тикающие часы, и заметил время.

— Никаких следов, ничего, — возбужденно прошептал Леблан.

— Ни малейших.

— Mon cher, если мы пошли по ложному следу, это катастрофа! Несколько недель мы убили только на организацию этой поездки! Ну, а для меня это будет означать полный крах карьеры.

— Еще не все потеряно. Наши друзья здесь, я в этом уверен.

— Но следов их пребывания здесь нет.

— Разумеется Такого здешние хозяева себе позволить не могут. К официальным визитам все бывает заранее подготовлено.

— Как же нам раздобыть улики? Без улик нас никто и слушать не станет. Все настроены скептически. Министр, американский посол, британский консул — все они твердят, что такой человек, как Аристид, выше подозрений.

— Спокойнее, Леблан, спокойнее. Говорю вам, еще не все потеряно.

— Вы оптимист, друг мой, — пожал плечами Леблан. На мгновение он обернулся к одному из безупречно одетых круглолицых молодых людей, составлявших часть entourage[224], затем вновь обратился к Джессопу, подозрительно спросив: — Чему это вы улыбаетесь?

— Достижениям науки — точнее говоря, последней модификации счетчика Гейгера.

— Нельзя ли пояснее? Я не ученый.

— Я тоже, но этот сверхчувствительный детектор радиоактивности говорит мне, что наши друзья здесь. Это здание специально построено для запутывания людей. Все коридоры и комнаты настолько похожи друг на друга, что трудно понять, где находишься и какова планировка здания. Часть его нам не показали.

— А вы считаете, что эта часть существует, основываясь на радиоактивности?

— Вот именно.

— Что, мадам опять разбросала вокруг бусины?

— Да. Мы снова играем в мальчика с пальчик, только здесь знаки не могут быть столь явными, как бусины из ожерелья или фосфоресцирующий след руки. Здешние знаки увидеть нельзя, зато их можно уловить при помощи радиоактивного датчика.

— Mon Dieu[225], Джессоп, да разве этого достаточно?

— Должно хватить. Как бы только… — Он осекся.

— Вы хотите сказать, что нам могут не захотеть поверить? — закончил за него фразу Леблан. — Они с самого начала не хотели в этом участвовать. Даже ваш британский консул держится очень осторожно. Ваше правительство многим обязано Аристиду. А уж что касается нашего… — Он пожал плечами. — Убедить господина министра будет весьма и весьма сложно.

— Не будем уповать на правительства, — решительно сказал Джессоп, — У правительств и дипломатов руки связаны, но и обойтись без них мы не могли, поскольку они единственные представляют власть. Что же касается доверия к нам, я уповаю совсем на других.

— На кого же, если не секрет?

Серьезное лицо Джессопа вдруг расплылось в улыбке.

— Для этого есть пресса, — заявил он. — У журналистов нюх на новости, и они не захотят, чтобы дело замяли. Они готовы поверить всему, что имеет хотя бы видимость правдоподобия. Еще одна моя надежда — вот этот пожилой глухой джентльмен.

— Я знаю, кого вы имеете в виду. Того старичка, который, судя по виду, одной ногой уже в могиле.

— Да, он глух, немощен и полуслеп, но он хочет знать правду. Он бывший член Верховного суда, и при всех физических недостатках ум у него по-прежнему остер. У него есть выработанное годами юридической практики чутье, и он понимает, что здесь что-то нечисто и кто-то пытается помешать вывести преступника на чистую воду. Он привык внимательно относиться к доказательствам.

Все вновь собрались в гостиной. Были поданы чай и аперитивы. Министр округлыми фразами поблагодарил мосье Аристида. Внес свою лепту и американский посол, после чего министр, оглядевшись по сторонам, несколько напряженно произнес:

— Ну что же, господа, я думаю, настало время распрощаться с нашим гостеприимным хозяином. Мы увидели все, что можно было здесь увидеть, — сделал он упор на последних словах, — и все здесь просто великолепно. Первоклассное лечебное учреждение! Мы благодарны нашему дорогому хозяину за гостеприимство и поздравляем его с достигнутыми успехами. Нам остается только попрощаться и отбыть восвояси. Не так ли, господа?

Говорил он вполне традиционно, в приличествующей случаю манере. Взгляд, которым он обвел гостей, тоже мог быть лишь данью уважения. На самом деле в его словах звучала мольба. На самом деле министр умолял: «Господа, вы же видите, здесь ничего нет. Ничего из того, что вы подозревали и чего боялись. У нас свалился камень с души, и мы можем со спокойной совестью отбыть».

Но тут в тишине раздался спокойный, почтительный, благовоспитанный, чисто английский голос мистера Джессопа. Он обратился к министру на беглом французском, но с явными британскими нотками.

— С вашего разрешения, сэр, — сказал он, — если мне будет позволено, я хотел бы попросить нашего любезного хозяина об одном одолжении.

— Конечно, конечно. Разумеется, мистер… э-э… мистер Джессоп, да, слушаем вас.

Джессоп обратился к Ван Хейдему, намеренно не глядя на мосье Аристида.

— Мы видели столько ваших сотрудников, что голова идет кругом, — начал он. — Но здесь работает один мой старый друг, с которым мне хотелось бы переброситься словечком. Можно это устроить до нашего отъезда?

— Ваш друг? — удивленно-вежливо переспросил Ван Хейдем.

— Да, на самом деле даже двое друзей, — продолжал Джессоп. — Тут живет одна дама, миссис Беттертон, Олив Беттертон. Насколько я понимаю, здесь работает ее муж, Том Беттертон. Он раньше работал в Харуэлле, а до того — в Штатах. Я бы очень хотел поговорить перед отъездом с ними обоими.

Ван Хейдем безупречно выдержал удар. От удивления он широко раскрыл глаза и озадаченно наморщил лоб.

— Беттертон… миссис Беттертон… увы, боюсь, что таких здесь нет.

— Здесь еще работает американец, — сказал Джессоп, — некий Эндрю Питерс. Если не ошибаюсь, он химик. Вы его, кажется, знаете, Ваше Превосходительство? — почтительно обратился он к американскому послу.

Посол, проницательный пожилой мужчина с голубыми глазами, волевой человек и способный дипломат, воззрился на Джессопа. С минуту он принимал решение, затем проговорил:

— Ну да, конечно, Эндрю Питерс. Рад был бы его увидеть.

Вежливое замешательство Ван Хейдема все нарастало. Джессоп украдкой бросил взгляд на Аристида. Желтое личико того не выражало ни удивления, ни беспокойства. Казалось, весь этот разговор был ему неинтересен.

— Эндрю Питерс? Нет, Ваше Превосходительство, боюсь, вы что-то путаете. Такого здесь нет, я даже не слышал его имени.

— Но имя Томаса Беттертона-то вы слышали?

Ван Хейдем замешкался с ответом лишь на миг. Непроизвольно он повернул голову в сторону Аристида, но тут же взял себя в руки.

— Томас Беттертон, — протянул он. — Да, по-моему…

На это мгновенно отозвался один из журналистов:

— Томас Беттертон, как же. Его имя было на первых полосах с полгода назад, когда он пропал. Полиция его всюду искала. Вы хотите сказать, что все это время он был здесь?

— Нет, — отрезал Ван Хейдем. — Боюсь, вас ввели в заблуждение. Возможно, это розыгрыш. Вы сегодня имели возможность видеть всех сотрудников нашего Учреждения. Вы видели абсолютно все.

— Думаю, не совсем так, — мягко возразил Джессоп. — Здесь еще находится молодой человек по имени Эриксен, а также доктор Луи Баррон и, возможно, миссис Келвин Бейкер.

— А-а! — На Ван Хейдема, казалось, снизошло озарение, — Но все эти люди погибли в Марокко в авиакатастрофе. Теперь я явственно припоминаю. По крайней мере, среди погибших были Эриксен и доктор Луи Баррон. Да, Франция в тот день понесла тяжелую утрату. Такого человека, как Луи Баррон, заменить трудно. О миссис Келвин Бейкер я ничего не знаю, но, помнится, этим самолетом летела какая-то дама, не то англичанка, не то американка. Это вполне могла быть миссис Беттертон, о которой вы упомянули. Все это очень печально. — Он вопросительно взглянул на Джессопа. — Не знаю, мосье, почему вы предположили, что эти люди направлялись сюда. Может быть, дело в том, что доктор Баррон собирался во время пребывания в Северной Африке посетить наше учреждение? Отсюда и могло возникнуть это недоразумение.

— Одним словом, — не отставал Джессоп, — вы хотите сказать, что я заблуждаюсь? Что никого из этих лиц здесь нет?

— Послушайте, любезнейший, ну как они могут быть здесь, если они погибли в авиакатастрофе? На месте трагедии, насколько мне известно, были обнаружены их тела.

— Обнаруженные тела были слишком обуглены для опознания, — уточнил Джессоп.

Позади него что-то шевельнулось и высокий, отчетливый, но очень слабый голос произнес:

— Правильно ли я вас понял? Опознание не проводилось? — Лорд Элверстоук наклонился вперед, приложив ладонь к уху. Его маленькие острые глазки смотрели в глаза Джессопу из-под кустистых нависающих бровей.

— Опознание было невозможно, милорд, — ответил Джессоп, — и у меня есть основания предполагать, что эти люди не погибли в катастрофе.

— Основания предполагать? — с неудовольствием переспросил своим тонким голосом лорд Элверстоук.

— Я должен был бы сказать, что у меня есть доказательства этого.

— Доказательства? Какого рода доказательства, мистер… э-э… Джессоп?

— В тот день, когда миссис Беттертон вылетела из Феса в Марракеш, на ней было колье из искусственного жемчуга. Одна из этих жемчужин была обнаружена в полумиле от сгоревшего самолета.

— Как вы можете с уверенностью утверждать, что найденная жемчужина действительно принадлежала миссис Беттертон?

— Все жемчужины в колье были помечены специальной меткой, не видимой простым глазом, но различимой под сильной лупой.

— И кто же их пометил?

— Я, милорд, на глазах своего коллеги, присутствующего здесь мосье Леблана.

— У вас были основания особым образом пометить эти бусины?

— Да, милорд. У меня были основания полагать, что миссис Беттертон приведет меня к своему мужу, Томасу Беттертону, на арест которого выдан ордер. Далее на пути от сгоревшего самолета до местности, где мы сейчас находимся, были обнаружены еще две бусины. Расспросы в местах обнаружения этих бусин позволили установить приметы шести людей, примерно соответствующие приметам тех, кто якобы сгорел в самолете. Одному из пассажиров была также выдана перчатка, пропитанная люминесцентным составом[226]. Ее отпечаток найден на автомобиле, на котором пассажиры самолета проделали часть пути сюда.

— Весьма любопытно, — по-судейски сухо заметил лорд Элверстоук.

Мосье Аристид закопошился в кресле и, поморгав, задал вопрос:

— Где были в последний раз обнаружены следы этих людей?

— На заброшенном аэродроме, сэр, — ответил Джессоп и сообщил точные координаты.

— То есть в нескольких сотнях миль отсюда, — уточнил мосье Аристид. — Даже если ваши весьма занятные умозаключения справедливы и катастрофа с какими-то целями действительно была инсценирована, эти пассажиры, видимо, вылетели с заброшенного летного поля в неизвестном направлении. Я не вижу, на чем основана ваша уверенность в том, что они находятся здесь.

— У меня есть веские причины так считать, сэр. Один из наших самолетов-разведчиков принял с земли сигнал. Донесение было доставлено присутствующему здесь мосье Леблану. Оно начиналось со специального пароля и содержало информацию о том, что названные лица находятся в лепрозории.

— Любопытно, — произнес мосье Аристид, — весьма любопытно. Тем не менее я полагаю, что вас пытались ввести в заблуждение. Этих людей здесь нет. Вы вольны, если считаете нужным, обыскать поселок.

— Сомневаюсь, чтобы мы что-нибудь обнаружили, сэр, — сказал Джессоп, — во всяком случае, при поверхностном обыске. Хотя, — добавил он неторопливо, — мне известно, откуда его следует начать.

— Вот как! И откуда же?

— Из конца четвертого коридора, налево от второй лаборатории…

Ван Хейдем непроизвольно дернулся, и со стола упали два стакана. Джессоп с улыбкой посмотрел на него.

— Как видите, доктор, — сказал он, — мы хорошо информированы.

— Это черт знает что! — возмутился Ван Хейдем. — Черт знает что! Вы утверждаете, что мы держим здесь людей против их воли. Я это категорически отрицаю.

— Мы, кажется, зашли в impasse[227],— пробормотал министр, явно чувствовавший себя неловко.

— Мы выслушали весьма забавную версию, — учтиво произнес мосье Аристид, — но это всего лишь версия. Извините меня, господа, — взглянул он на часы, — вам еще предстоит долгий путь до аэропорта, а если ваш самолет задержится, поднимется тревога.

И Леблан и Джессоп поняли, что наступил решающий момент. Аристид пустил в ход все свое влияние и авторитет. Он бросал всем открытый вызов. Министр, в соответствии с инструкциями, был готов уступить. Начальник полиции был готов на все, только бы не огорчить министра. Американский посол испытывал некоторое неудовольствие, но из дипломатических соображений тоже не стал бы перечить. Британскому консулу пришлось бы присоединиться к остальным.

Что же касается журналистов, размышлял тем временем Аристид, то с ними вполне можно разобраться. Конечно, за высокую цену, но купить их он так или иначе считал возможным. Ну, а если их не удастся купить, то есть ведь и другие методы.

Джессоп и Леблан явно обо всем знают, но без содействия властей не смогут ничего предпринять. Взгляд Аристида скользнул дальше и встретился с холодным взглядом судьи, человека такого же старого, как и он сам. Этого человека, Аристид знал, купить нельзя. Но в конце концов… тут ход его мыслей прервал сухой, четкий, прозвучавший издалека голос.

— Полагаю, — произнес голос, — что нам незачем слишком спешить с отъездом. Мы разбираем дело, требующее дальнейшего расследования. Выдвинуты серьезные обвинения, которые, по моему мнению, не могут быть оставлены без внимания. Ответчику, по справедливости, должна быть предоставлена возможность ответить на них.

— Бремя доказательства, — заметил мосье Аристид, грациозным жестом указывая на своих гостей, — лежит на вас. Против нас выдвинуты нелепые обвинения, не подкрепленные никакими доказательствами.

— Неправда.

Доктор Ван Хейдем в изумлении обернулся. Один из марокканских служителей шагнул вперед. В белой вышитой одежде, с белым тюрбаном на голове, с лоснящимся черным лицом он выглядел весьма импозантно.

Что заставило всех присутствующих уставиться на него в немом изумлении, так это слетавшая с его выпяченных негритянских губ чистейшая американская речь.

— Неправда, — заявил служитель, — доказательства я могу представить тут же, на месте. Эти джентльмены отрицают, что Эндрю Питерс, Торкил Эриксен, мистер и миссис Беттертоны и доктор Луи Баррон находятся здесь. Это ложь. Все они здесь, и я говорю от их имени. Возможно, в настоящий момент меня довольно трудно узнать, сэр, — обратился он к американскому послу, — но я — Эндрю Питерс.

С губ Аристида сорвалось едва слышное шипение, но он мгновенно овладел собой и невозмутимо откинулся на спинку кресла.

— Здесь содержится множество людей, — продолжал Питерс. — Шварц из Мюнхена, Хельга Неедгейм, англичане Джеффрис и Дэвидсон, Пол Уэйд из США, итальянцы Рикокетти и Бьянко, наконец, Меркисон. Все они находятся непосредственно в этом здании. Здесь есть целая система раздвижных перегородок, которые невозможно различить простым глазом, и сеть вырубленных в скале секретных лабораторий.

— Господи помилуй! — воскликнул американский посол. Он пытливо вгляделся в величественную африканскую фигуру и расхохотался. — Я вас и сейчас не узнаю, — сказал он.

— Инъекция парафина в губы, сэр, и черный краситель.

— Если вы Питерс, какой у вас номер в ФБР?

— Восемьсот тринадцать тысяч четыреста семьдесят один, сэр.

— Верно, — подтвердил посол, — а ваши настоящие инициалы?

— Б.Г., сэр.

— Это и в самом деле Питерс, — кивнул посол и посмотрел в сторону министра.

Министр, поколебавшись, откашлялся.

— Вы утверждаете, — обратился он к Питерсу, — что здесь удерживают людей против их воли?

— Некоторые находятся здесь добровольно, Ваше Превосходительство, а некоторые нет.

— В таком случае, — откашлялся министр, — следует взять у них показания… да, непременно.

Поймав его взгляд, начальник полиции шагнул вперед.

— Минутку, — предостерегающе поднял руку мосье Аристид. — Оказывается, — начал он мягким, отчетливым голосом, — моим доверием здесь жестоко злоупотребляли. — Он смерил холодным взглядом Ван Хейдема и директора, и в этом взгляде был приказ, который не обсуждается. — Мне еще не вполне ясно, господа, что вы в своем научном упоении позволили себе совершить за моей спиной. Я поддерживал это учреждение исключительно в интересах науки и не имел никакого отношения к его практической деятельности. Советую вам, господин директор, если выдвинутое обвинение основано на фактах, немедленно доставить сюда людей, относительно которых есть подозрения в том, что их удерживают здесь насильно.

— Но, мосье, это невозможно. Я — это же…

— Все эксперименты такого рода прекращаются, — отрезал мосье Аристид и окинул своих гостей холодным взором финансиста. — Едва ли есть необходимость объяснять вам, господа, что, если тут и велась какая-то незаконная деятельность, я никоим образом к ней не причастен.

Это прозвучало как приказ и было воспринято как таковой благодаря его богатству и влиянию. Мосье Аристид, всемирно известная личность, не мог быть замешан в подобном деле. Но хотя ему и удалось ускользнуть от ответственности, он все же потерпел фиаско. Он не сумел добиться своей цели и создать бюро по прокату умов, на котором надеялся сказочно нажиться. Что ж, мосье Аристид не терял хладнокровия. В его жизни случались и поражения. Он всегда воспринимал их философски и переходил к следующему coup[228].

— Я умываю руки, — с изящным восточным жестом произнес он.

Начальник полиции поспешил выйти вперед. Он понял, что от него требуется, знал назубок инструкции и был готов воспользоваться своими полномочиями.

— Никаких помех я не потерплю, — заявил он. — Мой долг расследовать все досконально.

Бледный Ван Хейдем шагнул ему навстречу.

— Будьте любезны проследовать сюда, — сказал он. — Я покажу вам наши резервные площади.