— Похоже на пансион, — сказала Хилари, вернувшись в свои апартаменты. Выбранные ею одежда и косметика дожидались в спальне. Одежду она повесила в шкаф, а все остальное разложила по своему вкусу.

— Очень похоже, — отозвался Беттертон. — Мне это тоже сразу бросилось в глаза.

Беседа получалась настороженной и напряженной. Над ними витала тень микрофона.

— По-моему, все в порядке, — намекнул Беттертон, — Я, наверное, просто вообразил черт-те что. И все же…

И все же, без труда догадалась Хилари, осторожность не повредит…

Все происходящее напоминало ночной кошмар. Хотя Хилари находилась в спальне с посторонним мужчиной, чувство неуверенности и ощущение опасности были столь сильны, что им обоим эта близость не казалась неприличной. Это было как при восхождении в Альпах, когда в маленькой хижине бок о бок спят и проводники и альпинисты. Спустя несколько минут Беттертон нарушил молчание:

— Ко всему этому надо просто привыкнуть. Давай постараемся вести себя как обычно — ну, как если бы мы по-прежнему были дома.

Хилари поняла мудрость такого решения. Чувство нереальности происходящего никуда не делось, они играли каждый свою роль, над ними нависала неясная угроза, и обсуждать в этом состоянии причины, побудившие Беттертона бежать из Англии, его надежды и разочарования было бессмысленно. Вместо этого она сказала:

— Меня заставили пройти кучу формальностей. Медосмотр, психологические тесты и все такое прочее.

— Знаю, через них проходят все, что, наверное, естественно.

— С тобой было то же самое?

— Более или менее.

— Потом я была на приеме у… Кажется, это называется «заместитель директора».

— Да. Он всем здесь заправляет. Очень способный администратор.

— И что, он в самом деле возглавляет это учреждение?

— Нет, на то есть сам директор.

— А кто-нибудь… а я его когда-нибудь увижу?

— Рано или поздно, думаю, да, но он появляется редко. Время от времени он обращается к нам с речью — личность он весьма зажигательная.

При этих словах Беттертон слегка сдвинул брови, что побудило Хилари перевести разговор на другую тему.

— Ужин в восемь, точнее, от восьми до половины девятого, — сказал Беттертон, взглянув на часы. — Если ты готова, может быть, спустимся вниз?

Сказано это было так, как если бы дело происходило в гостинице.

Хилари переоделась в новое платье, мягкий серо-зеленый оттенок которого очень подходил к ее рыжим волосам. На шею она надела довольно милое, хотя и недорогое ожерелье и объявила, что готова. По лестницам и коридорам они в конце концов добрались до просторной столовой, где их встретила мисс Джекисон.

— Я вам подобрала стол побольше, Том, — сообщила она Беттертону. — С вами сядут двое попутчиков вашей жены, ну и, конечно, Меркисоны.

Столы в зале были небольшими, рассчитанными на четверых, шестерых или восьмерых человек. Беттертоны направились к указанному им столу, за которым уже сидели Энди Питерс и Эриксен, поднявшиеся им навстречу. Хилари представила обоим «мужа». Все заняли свои места, и тут появилась еще одна пара, которую Беттертон представил как доктора и миссис Меркисон.

— Мы с Саймоном работаем в одной лаборатории, — добавил он в порядке объяснения.

Саймон Меркисон был худосочным молодым человеком лет двадцати шести. Жена его, напротив, оказалась смуглой и плотной. Говорила она с сильным акцентом, Хилари признала в ней итальянку. Звали ее Бьянкой. С Хилари она поздоровалась вежливо, но, как той показалось, довольно сдержанно.

— Завтра я вам все здесь покажу, — пообещала Бьянка. — Вы ведь не ученый?

— К сожалению, нет, — ответила Хилари. — До замужества я работала секретарем.

— Бьянка занималась юриспруденцией, — сообщил ее муж, — специализировалась по экономическому и коммерческому праву. Иногда она читает здесь лекции, но в общем-то ей трудно найти себе подходящее занятие.

— Ничего, как-нибудь обойдусь, — пожала плечами Бьянка. — В конце концов, я сюда приехала, чтобы быть с тобой, хотя мне кажется, что многое здесь можно было бы организовать и получше. Я как раз изучаю местные условия. Может быть, миссис Беттертон, раз она не собирается заниматься научной работой, погложет мне в этом?

Хилари поспешила согласиться. Всех насмешил Энди Питерс, жалобно заявивший:

— Я себя чувствую маленьким мальчиком, который попал в интернат и скучает по маме. С удовольствием займусь работой, это, по крайней мере, меня развлечет.

— Для работы тут идеальное место, — с воодушевлением отозвался Саймон Меркисон. — Никаких задержек и любые приборы к вашим услугам.

— А чем вы занимаетесь? — поинтересовался Питерс.

Дальше разговор пошел на научном жаргоне, который Хилари воспринимала с трудом. Она обратилась к Эриксену, который сидел, откинувшись на спинку стула, явно думая о чем-то своем.

— А вы? — спросила она. — Вы тоже себя чувствуете скучающим по дому маленьким мальчиком?

Норвежец с трудом оторвался от своих мыслей.

— Мне дом ни к чему, — заявил он. — Все эти вещи — домашний очаг, родственные чувства, родители, дети — только мешают. Чтобы работать, нужно быть совершенно свободным.

— И вам кажется, что здесь вы будете свободны?

— Трудно сказать. Остается только надеяться.

— После ужина, — обратилась к Хилари Бьянка, — к вашим услугам большой выбор развлечений. Можно поиграть в бридж, посмотреть кино, три раза в неделю театральные спектакли, иногда танцы.

— Все это ни к чему, — неодобрительно нахмурился Эриксен. — Напрасная трата сил.

— Только не для нас, — парировала Бьянка. — Нам, женщинам, они необходимы.

Он посмотрел на нее с холодным бесстрастным отвращением.

«Этому и женщины „ни к чему“», — подумала Хилари. Вслух она, намеренно зевнув, произнесла:

— Я сегодня лягу пораньше. Что-то мне не до бриджа и не до кино.

— Конечно, милая, — поспешно вставил Беттертон. — Тебе нужно лечь пораньше и как следует выспаться, ты ведь устала в дороге.

Вставая из-за стола, Беттертон сказал:

— Здесь по вечерам чудесный воздух. Мы после ужина, прежде чем заняться чем-нибудь другим, обычно гуляем в саду на крыше. Давайте туда поднимемся ненадолго, а потом ты пойдешь спать.

Они поднялись наверх на лифте, который обслуживал величественного вида туземец в белых одеждах. Все служители были более темнокожими и коренастыми, чем светлые, худощавые берберы, и Хилари решила, что это жители пустыни. Сад на крыше поразил ее своей неожиданной красотой и роскошью. Для его устройства, видимо, понадобилось поднять на такую высоту тонны откуда-то привезенной плодородной земли. Результат был умопомрачительным… В прохладных фонтанах плескалась вода, росли стройные пальмы, бананы и прочие тропические растения, а дорожки были выложены цветными изразцами с изящным восточным орнаментом.

— Непостижимо, — изумилась Хилари. — Здесь, среди пустыни… Ну просто сказка из «Тысячи и одной ночи»[189].

— Не могу с вами не согласиться, миссис Беттертон, — отозвался Меркисон. — Этот сад выглядит так, словно его сотворил джинн! А впрочем… думаю, даже в пустыне нет ничего невозможного, нужны только деньги и вода. Много денег и много воды.

— А откуда берется вода?

— Из источника, вырытого в горе. Это raison d'etre[190]нашего учреждения.

В саду было довольно много людей, но постепенно они начали расходиться. Меркисоны откланялись и пошли смотреть какой-то балет.

Беттертон под руку подвел Хилари к парапету. Над ними сияли звезды, пьянящий воздух был холоден и свеж. Они были вдвоем. Хилари присела на бетонный парапет, а Беттертон стоял перед ней.

— Ну, — сказал он нервным тихим голосом, — кто вы, черт возьми, такая?

Некоторое время она глядела на него, не произнося ни слова. Прежде чем отвечать на его вопросы, ей нужно было кое-что для себя выяснить.

— Почему вы признали во мне свою жену? — спросила она.

Они смотрели друг на друга. Никто из них не хотел отвечать первым. То был поединок двух характеров, но Хилари знала, что, каким бы ни был Том Беттертон раньше, до отъезда из Англии, сейчас его мужество не шло ни в какое сравнение с ее решимостью. Она была хозяйкой своей судьбы, а он жил по диктуемому кем-то распорядку. Она была сильнее.

Наконец он отвел взгляд и пробурчал:

— Это был какой-то… порыв… Наверное, я просто сглупил. Решил, что вас послали… ну, вызволить меня отсюда.

— Так вы хотите отсюда выбраться?

— Господи, вы еще спрашиваете!

— А как вы попали сюда из Парижа?

— Никто меня не похищал, если вы это имеете в виду, — грустно усмехнулся Беттертон. — Я приехал по доброй воле, своим ходом, с большим воодушевлением.

— Вы знали, что едете сюда?

— В смысле в Африку? Нет, не знал. Меня поймали на незатейливую приманку. Мир на земле, свободный обмен научными достижениями между учеными всего мира, избавление от капиталистов и поджигателей войны — обычные словеса. Этот малый, который приехал с вами, Питерс, угодил в такую же ловушку.

— А по прибытии сюда все оказалось не так?

Беттертон снова горько усмехнулся.

— Сами увидите. Может быть, в какой-то мере все именно так, но это не то, что мы себе представляли. Свободой здесь и не пахнет.

Он присел рядом с ней, хмурясь собственным мыслям.

— То же самое доконало меня дома. Чувство, что за тобой постоянно следят. Все эти меры безопасности, когда надо отчитываться о своих действиях, о своих знакомствах… Наверное, это необходимо, но здорово действует на нервы… И тут появляется некто с весьма заманчивым предложением… А кончается все тем, что ты оказываешься здесь!

— Вы хотите сказать, что попали в такие же условия, от которых пытались бежать? И слежка здесь такая же, если не хуже?

Беттертон взволнованно откинул волосы со лба.

— Не знаю, — сказал он. — Право, не знаю. Полной уверенности у меня нет. Может быть, я все это себе вообразил, и на самом деле никто за мной не следит. Зачем им это? Стоит ли себя утруждать, если я и так в тюрьме?

— Так это совсем не то, что вы себе представляли?

— То-то и оно, что в некоторой степени все здесь именно так, как я представлял. Условия для работы великолепные, любые средства, любые приборы. Работай сколько хочешь — хоть весь день напролет, хоть полчаса в сутки. Все необходимое к твоим услугам — еда, одежда, жилье, но каждую секунду ты сознаешь, что находишься в тюрьме.

— Знаю. Когда сегодня за нами захлопнулись ворота, это было ужасно, — поежилась Хилари.

— Ну что же, — казалось, взял себя в руки Беттертон. — Я на ваш вопрос ответил, теперь ваша очередь. Зачем вы явились сюда, выдавая себя за Олив?

— Олив… — начала Хилари и осеклась, подыскивая нужные слова.

— Что с нею? Что случилось? Что вы пытаетесь мне сказать?

Хилари с жалостью взглянула в его растерянное лицо.

— Мне было страшно при мысли, что придется сказать вам об этом.

— Значит… С ней что-то случилось?

— Да. Я сочувствую вам… очень сочувствую… Ваша жена погибла. Она летела к вам, но самолет потерпел аварию. Она попала в больницу и там через два дня скончалась.

Беттертон уставился прямо перед собой, стараясь не выдать никаких чувств, и негромко произнес:

— Так Олив умерла? Понятно…

Последовало долгое молчание. Затем он повернулся к Хилари.

— Ладно. Это мы разъяснили, пойдем дальше. Вы выдали себя за нее и явились сюда. Зачем?

На этот раз у Хилари был готов ответ. Том Беттертон решил, что ее послали, как он выразился, «вызволить его отсюда». Это не соответствовало действительности. На самом деле ей было поручено собирать информацию, а не устраивать побег человеку, который по доброй воле оказался в этом положении. Кроме того, она не могла ничего организовать, поскольку была такой же пленницей, как и он.

Полностью довериться ему было бы опасно. Беттертон явно на грани срыва и в любой момент мог, что называется, «пойти вразнос». Ожидать, что при этом он сохранит тайну, не приходилось.

Вслух она сказала:

— Я была вместе с вашей женой в больнице, когда она умирала. Я вызвалась попытаться добраться до вас, выдав себя за нее. Ей нужно было вам кое-что передать.

— Но послушайте… — нахмурился он.

— Это не так невероятно, как кажется. Видите ли, я всегда очень симпатизировала этим идеям… ну, о которых вы только что говорили. О свободном обмене научными идеями, о новом мире — все это было мне очень близко. И потом, мои рыжие волосы… я рассудила, что они ожидают рыжеволосую женщину примерно моего возраста, так что я смогу проскочить. Во всяком случае, мне казалось, что попробовать стоит.

— Да, — согласился Беттертон. — Волосы у вас точь-в-точь как у Олив.

— И потом, ваша жена настаивала, чтобы я передала вам…

— Ах да. Что именно?

— Она просила сказать, чтобы вы были осторожны… очень осторожны… что вам грозит опасность со стороны некоего Бориса.

— Бориса? Вы имеете в виду Бориса Глыдра?

— Да. Вы его знаете?

— Я его никогда не видел, — покачал головой Беттертон. — Но я слышал о нем. Он родственник моей первой жены.

— А чем он может быть опасен?

— Что? — отстранение переспросил Беттертон.

Она повторила вопрос.

— А, вы об этом… — Мысли его, казалось, витали где-то далеко. — Не знаю, чем он может быть опасен для меня, но он по всем статьям опасный тип.

— Чем же он так опасен?

— Ну, он один из этих полубезумных идеалистов, которые с легкостью уничтожат половину человечества, если сочтут, что это будет оному человечеству во благо.

— Я хорошо себе представляю этот тип людей.

Ей и впрямь, непонятно почему, показалось, что она с ним прекрасно знакома.

— Олив встречалась с ним? Что он ей сообщил?

— Не знаю. Больше она ничего не сказала. Только насчет опасности… Ах да — она еще сказала, что не может в это поверить.

— Во что?

— Не знаю, — поколебавшись, Хилари добавила: — Она же была при смерти…

Его лицо исказила гримаса боли.

— Да… В самом деле… Со временем я привыкну, но пока что никак не могу это осознать. И все-таки при чем тут Борис? Что он может сделать мне здесь? Раз он встречался с Олив, он, наверное, был в Лондоне?

— Да.

— Тогда я ничего не понимаю… А, ладно, какое это имеет значение… Что вообще имеет значение, если мы сидим в этой дыре в окружении бездушных роботов…

— Вот именно — роботов…

— А выбраться отсюда мы не можем, — стукнул он кулаком по парапету. — Не можем…

— Еще как можем, — возразила Хилари.

— Что вы имеете в виду? — удивленно воззрился на нее Беттертон.

— Мы найдем способ отсюда выбраться.

— Милая девочка, вы не представляете себе, с кем вам придется иметь дело, — презрительно хмыкнул Беттертон.

— Во время войны люди откуда только не бежали, — упрямо сказала не собиравшаяся отчаиваться Хилари, — Прорывали подземные ходы или еще что-нибудь придумывали.

— Как вы пророетесь сквозь скалу? И куда? Вокруг сплошная пустыня.

— Значит, придумаем «еще что-нибудь».

Он внимательно посмотрел на нее. Она в ответ улыбнулась — скорее из упрямства, чем от веры в свои силы.

— Удивительная вы женщина! Такая уверенность в себе…

— Выход всегда найдется. Конечно, потребуется время и серьезная подготовка.

Лицо Беттертона снова затуманилось.

— Время… Времени-то у меня как раз и нет.

— Почему?

— Не знаю, как вам это объяснить… Видите ли… Я не могу делать того, чего от меня хотят.

— Чего?

— Не знаю, как и сказать… Мне не работается. Я не могу думать. В моем деле необходима предельная сосредоточенность. Понимаете, у меня работа… в общем… творческая. А здесь я потерял кураж. Я способен только на хорошую рутинную работу, на то, что умеет любой ремесленник от науки. Но меня-то привезли сюда не за тем! Им нужны свежие идеи, а у меня их нет. И чем больше я нервничаю и боюсь, тем меньше у меня шансов выдать что-нибудь стоящее. Я от этого скоро совсем сойду с катушек!

Последнее было видно невооруженным глазом. Хилари вспомнились сентенции доктора Рюбека об ученых и примадоннах.

— Если от меня не будет отдачи, что, вы думаете, они со мной сделают? Ликвидируют — и вся недолга.

— Не может быть!

— Очень даже может. Они миндальничать не станут. Пока что меня спасали пластические операции. Их делают постепенно, одну за другой, и понятно, что оперируемый не в силах сосредоточиться. Но теперь эта лафа кончилась.

— А зачем вам вообще делали эти операции?

— Ради моей же безопасности. Их делают, если человек в розыске.

— А вы, выходит, в розыске?

— Неужели вы не знали? Ну да, вряд ли они объявляли об этом в газетах. Может быть, даже Олив ничего не подозревала. Но я и правда в розыске.

— Вы имеете в виду — за измену, так это называется? Вы хотите сказать, что продали им ядерные секреты?

— Ничего я не продавал, — отвел глаза Беттертон. — Я просто так рассказал им о том, чего мы добились. Поверьте, я сам хотел им все рассказать. Вы что, не понимаете, мы ведь стремились объединить научные достижения!

Это она как раз понимала. Энди Питерс именно так и поступил бы. Эриксен с его фанатичными глазами мечтателя предал бы родину не задумываясь, с прекраснодушным энтузиазмом.

Но вот Тома Беттертона она в этой роли не представляла. Впрочем, это был уже не тот Беттертон, который несколько месяцев назад прибыл сюда со всем пылом неофита[191]. Перед ней был нервный, подавленный, опустившийся человек. Можно сказать, заурядный, да к тому же до смерти напуганный.

Пока она пыталась разобраться во всем этом, Беттертон нервно огляделся по сторонам и сказал:

— Все ушли вниз. Пора и нам…

— Хорошо, — поднялась с парапета Хилари. — Только вы напрасно беспокоитесь. При данных обстоятельствах это всем покажется вполне естественным.

— Нам придется теперь продолжать в том же духе, — смущенно потупился Беттертон. — Я хочу сказать… вам придется и дальше выдавать себя за мою жену.

— Разумеется.

— Нам придется жить в одной комнате, но вы не волнуйтесь, все будет в порядке. Я хочу сказать, вам нечего бояться…

От смущения он сглотнул.

«До чего же красив, — подумала Хилари, — и как мало меня это трогает».

— Вряд ли нам стоит волноваться из-за таких пустяков, — бодро произнесла она вслух. — Главное сейчас — выбраться отсюда живыми.