В регистратуре заправляла женщина, похожая на строгую гувернантку. Волосы у нее были собраны в довольно-таки уродливый пучок, а на носу сидело внушительного вида пенсне. При виде входящих в ее кабинет Беттертонов она одобрительно кивнула.

— А, — сказала она, — вы привели миссис Беттертон. Вот и чудесно.

По-английски она говорила превосходно, но настолько правильно, что Хилари сразу признала в ней иностранку (на поверку регистраторша оказалась швейцаркой). Пригласив Хилари сесть, она достала из ящика стола пачку бланков и принялась торопливо заполнять их. Беттертон смущенно сказал:

— Ну что ж, Олив, я вас оставлю.

— Да, конечно, доктор Беттертон. Лучше сразу покончить со всеми формальностями.

Беттертон удалился, прикрыв за собой дверь. Женщина-робот, как окрестила регистраторшу Хилари, продолжала писать.

— Итак, — заговорила она деловито, — ваше имя и фамилия. Возраст, место рождения, имена родителей. Перенесенные болезни. Вкусы. Хобби. Предыдущие места работы. Образование. Какую еду и напитки предпочитаете.

Допрос, казалось, будет продолжаться бесконечно. Хилари отвечала рассеянно, почти машинально. Не зря Джессоп столько школил ее: она выучила все так, что выпаливала ответы без запинок, не тратя времени на раздумье. Наконец, вписав последние сведения, робот удовлетворился и заявил:

— Итак, по нашему отделу все. Теперь на очереди доктор Шварц и медосмотр.

— Это еще зачем? — изумилась Хилари. — Разве меня нужно осматривать? По-моему, это просто глупо.

— Мы предпочитаем работать тщательно, миссис Беттертон, чтобы все было отражено в документах. Вам понравится доктор Шварц. А оттуда вы перейдете к доктору Рюбеку.

Доктор Шварц оказался любезной белокурой женщиной. Тщательно осмотрев Хилари, она сказала:

— Ну вот! С этим покончено. Теперь вас ждет доктор Рюбек.

— Еще один врач? Зачем?

— Доктор Рюбек — психолог.

— Не нужен мне психолог. Я их терпеть не могу.

— Не волнуйтесь, миссис Беттертон. Никто не собирается вас лечить. Вы просто пройдете тесты, и доктор определит, какой у вас темперамент.

Доктор Рюбек был высоким меланхоличным швейцарцем лет сорока.

Поздоровавшись с Хилари, он взглянул на карточку, переданную доктором Шварц, и одобрительно кивнул.

— Приятно видеть, что со здоровьем у вас все в порядке, — заявил он. — Насколько я понимаю, вы недавно угодили в авиакатастрофу?

— Да. Я пробыла несколько дней в больнице в Касабланке.

— Нескольких дней мало, — укоризненно заметил доктор Рюбек. — Вам надо было остаться там подольше.

— Я не хотела. Мне нужно было ехать дальше.

— Понимаю, но при сотрясении мозга необходим полный покой. Вы можете казаться абсолютно здоровой и при этом испытывать последствия болезни. У вас и рефлексы не совсем в порядке, отчасти, конечно, из-за путешествия и связанного с ним возбуждения, а отчасти, несомненно, из-за сотрясения. У вас бывают головные боли?

— Бывают, и очень сильные. И еще я то и дело все путаю и забываю.

Хилари не ленилась всякий раз подчеркнуть последнее обстоятельство.

— Да-да, — успокаивающе закивал доктор Рюбек, — это естественно. Не волнуйтесь, все скоро пройдет. А теперь займемся ассоциативными тестами для определения вашего психического типа.

Хилари слегка понервничала, но все обошлось благополучно. Тесты были самые обычные. Доктор Рюбек вписал полученные данные в длинный бланк.

— Какое наслаждение, — сказал он наконец, — иметь дело с человеком (надеюсь, вы извините меня, мадам, и поймете меня правильно), который никоим образом не относится к гениям!

— Да, я далеко не гений, — рассмеялась Хилари.

— Вам повезло, — серьезно ответил доктор Рюбек. — Уверяю вас, вам будет куда спокойнее жить. — Он вздохнул. — Здесь, как вы догадываетесь, я имею дело в основном с людьми сильного интеллекта, но в то же время сверхчувствительными, которых легко вывести из равновесия, тем более что они постоянно испытывают эмоциональный стресс. Ученый, мадам, это не холодный невозмутимый человек, каким его изображают в книгах. Честно говоря, — добавил он глубокомысленно, — по части эмоциональной неуравновешенности физик-ядерщик мало чем отличается от первоклассного теннисиста и оперной примадонны.

— Пожалуй, вы правы, — сказала Хилари, вспомнив, что она, согласно легенде, долго жила среди ученых. — Они иногда бывают довольно темпераментны.

Доктор Рюбек выразительно всплеснул руками.

— Вы представить себе не можете, — воскликнул он, — какие здесь разыгрываются страсти! Ссоры, ревность, обиды! Нам приходится принимать меры, чтобы избежать всего этого. Но вы, мадам, — улыбнулся он, — вы относитесь к меньшинству, я бы сказал, к счастливому меньшинству.

— Я не совсем понимаю… К какому меньшинству?

— К женам, — ответствовал доктор Рюбек. — У нас здесь не так уж много жен. Далеко не всем разрешают брать их с собой. В целом они составляют приятный контраст со своими мужьями и их коллегами. Мозговые атаки — это не для них.

— А чем тут занимаются жены? — полюбопытствовала Хилари и извиняющимся тоном добавила: — Видите ли, для меня здесь все в новинку. Я пока ничего не понимаю.

— Ничего удивительного, странно было бы, если бы вы во всем сразу разобрались. У жен есть хобби, развлечения, учебные занятия, в общем, широкое поле деятельности. Надеюсь, наша жизнь вам понравится.

— Так же, как вам?

Это был довольно смелый вопрос, и Хилари секунду-другую не была уверена, стоило ли его задавать. Но доктора Рюбека он только позабавил.

— Вы совершенно правы, мадам, — сказал он. — Здешняя жизнь кажется мне спокойной и в высшей степени интересной.

— Вы никогда не жалеете о Швейцарии?

— Тоски по родине у меня нет. Отчасти петому, что там я жил в плохих условиях. У меня были жена и дети, а я, мадам, не создан для семейной жизни. Здесь условия куда лучше. У меня есть полная возможность изучать интересующие меня формы мышления, о которых я пишу книгу. У меня нет домашних забот, ничто меня не отрывает и не отвлекает от работы. Меня это вполне устраивает.

— И куда мне теперь? — спросила Хилари, когда доктор, встав, церемонно пожал ей руку.

— Мадемуазель Ларош отведет вас в отдел одежды. Результат, уверен, будет замечательным. — Он галантно поклонился.

После сурового робота в регистратуре внешность мадемуазель Ларош оказалась для Хилари приятным сюрпризом. Мадемуазель Ларош раньше была vendeuse[180] в одном из парижских домов haute couture[181] держалась чарующе-женственно.

— Счастлива познакомиться с вами, мадам. Надеюсь, что сумею вам помочь. Поскольку вы только что приехали и, без сомнения, устали, я бы предложила вам выбрать только самое необходимое. Завтра и на следующей неделе вы сможете на досуге подобрать себе все остальное. Я всегда считала, что выбирать вещи наспех очень утомительно. Это убивает всю прелесть la toilette[182], так что, с вашего разрешения, я бы посоветовала пока ограничиться бельем, вечерним платьем и, возможно, tailleur[183].

— Все это звучит упоительно, — улыбнулась Хилари. — Не могу вам передать, какое странное это чувство — не иметь ничего, кроме зубной щетки и губки.

Мадемуазель Ларош заразительно расхохоталась. Быстро сняв мерку, она повела Хилари в просторное помещение со встроенными шкафами. Там были разные виды одежды всех размеров, из лучших материалов и весьма элегантного покроя. Когда Хилари выбрала самое необходимое, они проследовали в отдел косметики, где она подобрала себе пудру, кремы и прочие туалетные принадлежности. Все это вручили одной из служащих, одетой в белоснежное платье, девушке-туземке с лоснящейся смуглой физиономией, наказав проследить за тем, чтобы все было доставлено в апартаменты Хилари.

Происходящее все больше и больше начинало казаться ей сном.

— Надеюсь, мы очень скоро будем иметь удовольствие вновь видеть вас у себя, — с чисто французским изяществом высказалась мадемуазель Ларош. — Я с большой радостью, мадам, помогу вам подобрать что-нибудь из наших моделей. Entre nous[184], иногда моя работа приносит одно разочарование. Эти ученые дамы редко когда интересуются lа toilette[185]. Полчаса назад, скажем, ко мне зашла одна из ваших спутниц.

— Хельга Неедгейм?

— Да-да, именно так ее и звали. Она, конечно, Boche[186], а они нас не любят, но если бы она немного следила за фигурой, она была бы недурна. При правильном выборе покроя она могла бы прекрасно выглядеть. Так нет же! Одежда ее не интересует. Она, насколько я понимаю, врач. Надеюсь, своим пациентам она будет уделять больше внимания, чем своим туалетам… Или вот эта особа… ну какой мужчина взглянет на нее дважды?

Последние слова относились к вошедшей в салон мод смуглой, тощей, очкастой мисс Дженнсон, которая встретила новоприбывших у ворот.

— Вы закончили, миссис Беттертон? — спросила она.

— Да, благодарю вас, — ответила Хилари.

— В таком случае будьте добры зайти к заместителю директора.

Хилари сказала au revoir[187] мадемуазель Ларош и последовала за усердной мисс Дженнсон.

— А кто здесь заместитель директора? — поинтересовалась она по дороге.

— Доктор Нильсон.

Хилари пришло в голову, что в этом заведении едва ли не каждый был доктором в какой-нибудь области.

— А каких наук он доктор? — спросила она. — Медицинских, технических, каких именно?

— Нет, он не медик, миссис Беттертон. Он заведует административной частью. К нему на стол ложатся все жалобы. По приезде каждый приглашается к нему на прием. Больше вы его, я думаю, не увидите, разве что произойдет что-нибудь очень серьезное.

— Понятно, — кротко согласилась Хилари, которую позабавило то, как сурово ее поставили на место.

Попасть к доктору Нильсону можно было только через две приемные, где вовсю трудились секретарши. Хилари и ее провожатую в конце концов допустили в святая святых, где из-за огромного письменного стола им навстречу поднялся мистер Нильсон — крупный цветущий мужчина с изысканными манерами. Хилари признала в нем американца, хотя характерный акцент в его речи был едва заметен.

— А! — обрадовался он, встав и выйдя из-за стола, чтобы пожать Хилари руку. — Это у нас… минуточку… ах да, миссис Беттертон. Счастлив приветствовать вас здесь, миссис Бетттертон. Надеюсь, вам у нас понравится. Весьма сожалею о неприятном инциденте, который произошел с вами, но меня утешает то, что все могло быть гораздо хуже. Вам повезло, в самом деле повезло. Ну что же, ваш муж ждал вас с нетерпением, и я надеюсь, что теперь вы обоснуетесь у нас и заживете счастливо.

— Благодарю вас, доктор Нильсон.

Хилари села на заботливо предложенный стул.

— Есть у вас ко мне вопросы? — ободряюще перегнулся через стол доктор Нильсон.

— Даже не знаю, что вам сказать, — смущенно улыбнулась Хилари. — По правде говоря, вопросов у меня столько, что непонятно, с чего начать.

— Еще бы. Я вас прекрасно понимаю. Но мой вам совет — просто совет, ничего более — не стоит ни о чем спрашивать. Просто обживайтесь и присматривайтесь. Поверьте, так будет лучше всего.

— Я очень мало знаю о вашем учреждении, — сказала Хилари. — Все это столь… столь неожиданно…

— Да. Большинство воспринимает это именно так. Все почему-то считали, что их отвезут в Москву, — весело расхохотался мистер Нильсон. — Наш пустынный приют для многих оказался сюрпризом.

— И для меня в том числе.

— Мы стараемся не рассказывать слишком много заранее. Кто-то может сболтнуть лишнее, а в нашем деле необходима сдержанность. Но вы сами убедитесь, что здесь вам обеспечен полный комфорт Если вам что-то не понравится или чего-то будет не хватать — напишите заявку и убедитесь, на что мы способны! Кстати, мы удовлетворяем любые художественные запросы. У нас имеется специальный отдел, занимающийся живописью, скульптурой, музыкой и тому подобными вещами.

— Увы, у меня нет никаких талантов в этой области.

— Что ж, на этот случай у нас есть светская жизнь, конечно, довольно своеобразная. Можно заняться спортивными играми. У нас есть теннисные корты и площадки для сквоша[188]. Обычно люди обретают почву под ногами недели через две-три. Не обижайтесь, но особенно это касается жен. Мужья заняты работой, так что женам обычно требуется некоторое время, чтобы обнаружить среди себе подобных родственные души. Ну, вы меня понимаете.

— Да, но… Мы остаемся здесь?

— Остаемся здесь? Я вас не совсем понимаю, миссис Беттертон.

— Я имею в виду, остаемся ли мы здесь или переезжаем в другое место?

Доктор Нильсон сразу стал уклончив.

— Ну, — протянул он, — это зависит от вашего мужа. Да-да, это в огромной степени зависит именно от него. Есть разные возможности, самые разные, но пока я не хотел бы углубляться в эти материи. Я бы предложил вам зайти ко мне еще раз — скажем, недельки через три, рассказать, как вы устроились и все такое прочее.

— А вообще отсюда можно выходить?

— Выходить?

— Я имею в виду за ворота, за территорию.

— Вполне естественный вопрос, — заявил доктор Нильсон с грубоватым добродушием. — Вполне естественный. Многие его задают по приезде. Но вся соль устройства нашего Учреждения в том, что оно представляет особый мир. Я бы сказал, что выходить отсюда просто незачем. Вокруг нет ничего, кроме пустыни. Я вас не виню, миссис Беттертон, большинство людей при появлении здесь испытывают те же чувства. Легкая клаустрофобия, как выражается доктор Рюбек. Она со временем проходит, уверяю вас. Я бы назвал ее пережитком оставленного вами мира. Вы когда-нибудь наблюдали за муравьями в муравейнике, миссис Беттертон? Весьма любопытное зрелище. Любопытное и поучительное. Сотни маленьких черных насекомых мечутся туда-сюда, усердно, истово, целенаправленно, а в результате — сплошная кутерьма. Это очень похоже на гнусный старый мир, от которого вы избавились. Здесь есть досуг, цель и сколько угодно времени. Уверяю вас, это воистину рай земной.