Эркюля Пуаро провели в гостиную особняка «Яблони» и заверили, что миссис Дрейк не заставит себя ждать.

Откуда-то — насколько мог судить Пуаро, из столовой — доносился ровный гул женских голосов. В ожидании хозяйки дома Пуаро пересек гостиную и, подойдя к окну, принялся разглядывать сад. Это был на редкость опрятный и ухоженный, тщательно спланированный и старательно усмиряемый сад. Уже отцветали намертво привязанные к подпоркам буйные осенние георгины; едва теплилась жизнь в последних хризантемах, и из последних сил боролись с наступлением зимы одна-две упрямые розы.

Пуаро не сумел заметить ни единого намека на вольный стиль паркового дизайнера. На всем лежала печать традиции. Похоже, миссис Дрейк Майклу Гарфилду охмурить не удалось. Напрасно расставлял он свои сети. Ее сад так и остался обычным загородным садом с тщательно выкошенными газонами.

Дверь отворилась, и вошла миссис Дрейк.

— Прошу извинить, что заставила вас ждать, мосье Пуаро.

Снаружи в передней раздавался гул голосов, стихавший по мере того, как гостьи одна за другой, прощаясь, выходили из дома.

— В церкви намечается праздник по случаю Рождества, — объяснила миссис Дрейк. — Вот мы и собрали комитет, чтобы обсудить организационные вопросы и все прочее. Можете себе представить, насколько затягиваются подобные мероприятия. Кто-нибудь вечно против, или предлагает что-то более интересное, но зато совершенно неосуществимое. — В ее голосе проскользнула едва заметная жесткая нотка, и Пуаро живо представил, как Ровена Дрейк твердым и не терпящим возражений тоном разъясняет кому-нибудь полную нелепость его проекта. Из отзывов сестры Спенса и других местных жителей он уже успел понять, что Ровена Дрейк — натура крайне властная, из тех, от кого все ждут указаний, но которых никто не любит. И еще он подумал, что ее властность едва ли могла прийтись по вкусу ее престарелой, но от этого не менее своенравной родственнице. Впрочем, миссис Ллуэллин-Смайд затем и переехала в этот городок, чтобы быть поближе к племяннику и его жене, и вряд ли бы ей пристало жаловаться на то, что жена племянника принялась с неистовностью о ней заботиться, делая для нее все, что возможно сделать, не живя в ее доме. Миссис Ллуэллин-Смайд, вероятно, испытывала к Ровене весьма смешанные чувства — признательность за заботу и одновременно некоторое раздражение от чрезмерной опеки.

— Ну вот, теперь все ушли, — заметила Ровена Дрейк, когда входная дверь хлопнула в последний раз. — Чем могу служить? Что-нибудь еще, связанное с этим злополучным праздником? И зачем только я согласилась устроить его здесь? Хотя в других домах это вряд ли было бы возможно. А миссис Оливер по-прежнему гостит у Джудит Батлер?

— Да. Через пару дней, вероятно, уедет в Лондон. Вы с ней не были знакомы прежде?

— Нет, но книги ее мне нравятся.

— Ее, кажется, считают весьма хорошей писательницей, — заметил Пуаро.

— Так и есть. Вне всякого сомнения. К тому же она на редкость интересный человек. А, кстати, у нее нет никаких соображений о том, кто… ну, кто бы это мог сделать?

— Думаю, нет. А у вас, мадам?

— Я ведь уже сказала. Даже представить себе не могу.

— Да, я помню. Но, вероятно, какое-то мнение у вас все таки создалось? Пусть самое неопределенное. Хотя бы в общих чертах…

— Почему вы так думаете? — Она озадаченно посмотрела на него.

— Возможно, вы что-то видели… что-нибудь незначительное, что потом, по размышлении, могло вдруг показаться более важным, чем вначале.

— Мне кажется, вы имеете в виду что-то определенное, мосье Пуаро?

— Признаться, да. Мне тут кое-что рассказали…

— Вот как! И кто же?

— Некая миссис Уиттакер. Учительница.

— Ах да, конечно. Элизабет Уиттакер. Она, кажется, ведет математику в «Вязах»? Она, разумеется, тоже была на празднике. Так она что-нибудь видела?

— Нет, но ей показалось, что это «что-нибудь» могли видеть вы.

Миссис Дрейк с удивленным видом покачала головой.

— Не могу сообразить, что же такое я могла видеть… хотя никогда не знаешь…

— Там еще была ваза, — подсказал Пуаро, — с цветами.

— Ваза с цветами? — озадаченно переспросила Ровена Дрейк. Потом лоб ее разгладился. — Ну конечно! Большая ваза с желтыми листьями и хризантемами… На столике у изгиба лестницы. Очень красивая ваза. Ее нам подарили на свадьбу. Листья были какие-то поникшие и один-два цветка тоже. Помню, я это заметила, когда вышла в переднюю: думаю, это было уже ближе к концу праздника, впрочем, не уверена… Так вот, меня заинтересовало, почему у них такой вид, и я подошла к вазе и окунула туда пальцы. Оказалось, там не было воды. Растяпа, которая поставила туда цветы, забыла ее налить. Я, естественно, разозлилась и понесла вазу в ванную, чтобы наполнить. Но что я могла увидеть в ванной? Там никого не было. В этом я совершенно уверена. Возможно, кое-кто из старшеклассниц и забегал туда под шумок с мальчиками, чтобы, как говорят американцы, «пообжиматься», но уж никак не больше. В любом случае, когда я туда вошла, там никого не было.

— Нет-нет, я не это имел в виду, — сказал Пуаро. — Насколько я понял, произошел некий досадный казус, ваза выскользнула у вас из рук и разбилась.

— О да, — миссис Дрейк тяжко вздохнула. — Вдребезги. Вы не представляете, как я расстроилась! Все-таки свадебный подарок, к тому же она идеально подходила для больших букетов: достаточно устойчивая и тяжелая. Я так себя ругала… Но что поделаешь, бывает. Вдруг выскользнула, и я не успела ее подхватить. А, ну конечно… Элизабет Уиттакер. Она-то и помогла мне собрать осколки. Мы их замели в угол, где стоят часы.

Она вопросительно посмотрела на Пуаро.

— Вы это имели в виду?

— Да, — ответил Пуаро. — Только мисс Уиттакер никак не может понять, почему вы выронили вазу. Она считает, что вас, возможно, что-то испугало.

— Испугало? — Ровена Дрейк слегка нахмурилась. — Нет, не помню. Иногда вещи выскакивают из рук словно живые. Особенно, когда моешь посуду. Скорее всего, это от переутомления. В тот день было столько хлопот: и с подготовкой, и с самими аттракционами. Праздник, надо сказать, прошел неплохо. Так что… просто неловкость. Когда устаешь, делаешься довольно неуклюжей.

— Значит, вы уверены, что вас ничто не испугало? Может, вы что-то внезапно увидели?

— Внезапно? Где? Внизу в передней? Да нет, там было пусто, потому что в тот момент все играли в «цап-царап»; за исключением, конечно, мисс Уиттакер. Я и ее-то заметила, только когда сбежала вниз, когда она подошла помочь.

— Может быть, вы видели, как кто-то выходил из библиотеки?

— Из библиотеки? Понимаю, что вы хотите сказать. Да, такое вполне могло случиться. — Она довольно долго молчала, потом подняла на Пуаро очень прямой, твердый взгляд и сказала: — Но я никого не видела. Никого.

Пуаро задумался. То, как она это сказала, заставило его усомниться в искренности ее слов. Очень может быть, на самом деле она кого-то — или что-то — видела… Возможно, дверь на миг приоткрылась и кто-то оттуда выглянул… И, однако, она категорически все отрицает. Но почему? Не потому ли, что не может поверить, что человек, которого она видела, причастен к этому чудовищному преступлению? Возможно, он ей очень дорог и ей хочется любым способом его защитить. Вот это уже горячее, подумал Пуаро. Возможно, этот кто-то совсем недавно вышел из подросткового возраста и, по мнению миссис Ровены, еще не в состоянии отвечать за свои поступки, сколь бы чудовищными они ни были.

Ровена Дрейк была человеком жестким, но при этом склонным к некоему благородству. Пуаро знал женщин подобного типа: они часто становятся судьями, возглавляют административные советы и благотворительные комитеты, либо же активно участвуют во всяких «общественных мероприятиях». Такие дамы всегда найдут смягчающие обстоятельства и готовы всячески выгораживать так называемых трудных подростков. Какого-нибудь патологически жестокого мальчишку или умственно неполноценную девочку… Или какого-нибудь сорванца, уже состоящего «на учете» в соответствующих инстанциях. М-да, странная снисходительность… Если она увидела в дверях библиотеки кого-нибудь из подобных индивидов, вполне возможно, в ней и вправду взыграл инстинкт спасительницы: уберечь заблудшее создание. В нынешние времена малолетние преступники совсем не редкость. Зачастую судьи просто не знают, что с ними делать. И, от беспомощности, находят им оправдания. Скажем, распавшаяся семья. Или опустившиеся родители. А кто произносит горячие речи в защиту этих ублюдков? Кто старается отыскать для них смягчающие обстоятельства? А вот именно такие неистребимые моралисты, как Ровена Дрейк.

Пуаро подобное поведение представлялось, мягко говоря, неэтичным. Его принципом было: «Справедливость превыше всего». Он всегда с подозрением относился к милосердию, точнее, к его избытку. Слишком уж часто в его практике чрезмерное милосердие порождало новые преступления и новые жертвы, которых можно было бы избежать, восторжествуй не милосердие, а справедливое возмездие.

— Понятно, — сказал Пуаро. — Понятно.

— А вы не допускаете, что мисс Уиттакер и сама могла видеть, как кто-то входил в библиотеку? — предположила миссис Дрейк.

Пуаро был заинтригован…

— Вы думаете, было именно так?

— Я могу только предполагать. Возможно, она видела, как кто-то входит в библиотеку — за пару минут до того, как я уронила вазу, — и подумала, что я видела тоже. Думаю, она скрыла это от вас из страха навести подозрение на человека, которого и видела-то, наверное, только мельком. Может быть, даже со спины. Ребенка… или юноши.

— Значит, вы думаете, мадам, это был ребенок? Заметьте, в настоящую минуту мы не говорим о ком-то определенном, а, скажем так, о наиболее вероятном… мм… кандидате на роль преступника.

Она молчала, тщательно взвешивая его слова.

— Да, — сказала она наконец, — скорее всего, так. Честно говоря, я как-то об этом не думала. С другой стороны, сегодня среди них все чаще видишь совсем юных. Они поистине не ведают, что творят. Мстят неизвестно кому и неизвестно за что… Просто одержимы страстью к разрушению. Думаете, почему они ломают телефоны, режут автомобильные шины и делают прочие пакости? Им нравится приносить вред. Почему? Да потому, что они преисполнены ненависти, и не к кому-то конкретному, а ко всему миру. Что называется, болезнь роста. Когда сталкиваешься с бессмысленной жестокостью — как в нашем случае… когда без всякой причины убивают ребенка, да еще во время праздника, на котором собралось столько гостей… поневоле думаешь, что это сделал человек, совершенно не способный оценивать свои поступки. Вы согласны со мной?

— Полиция, я думаю, разделяет вашу точку зрения. Или разделяла.

— Ну, им лучше знать. В нашем округе прекрасные полицейские. Раскрывали и не такие преступления. Очень дотошные и никогда не останавливаются на полпути. Они несомненно найдут убийцу, хотя, думаю, на сбор улик им понадобится немало времени.

— В данном деле собрать улики очень и очень непросто, мадам.

— О, как мне это знакомо. Когда погиб мой муж — он был калекой и когда переходил дорогу, его сшибла машина, — виновного так и не нашли. Мой муж болел полиомиелитом. Шесть лет назад его парализовало. Потом состояние улучшилось, и все же он так до конца жизни и оставался инвалидом. Я винила себя в его смерти, в том, что отпустила его одного, хотя сам он терпеть не мог ходить с провожатыми… Он всегда аккуратно переходил дорогу. Видимо, машина мчалась с бешеной скоростью… Да… когда случается беда, винишь только себя…

— Это произошло после смерти вашей тетушки?

— Нет. Она умерла чуть позже. Через неделю. Пришла беда, отворяй ворота, так, кажется?

— Совершенно верно, — ответил Эркюль Пуаро. — А машину, которая сбила вашего мужа, так и не нашли?

— Кажется, это была седьмая модель «грассхоппера». Каждая третья машина в стране — седьмая модель «грассхоппера». Во всяком случае, тогда было именно так. В полиции говорили, что ее угнали со стоянки в Медчестере. Машина принадлежала некоему мистеру Уотерхаузу, торговцу семенами. Сам Уотерхауз в преклонном возрасте, ездит очень осторожно… Видимо, его машину угнали какие-то юнцы. Мне кажется, нынешнюю молодежь следует наказывать куда строже, чем это делают теперь.

— Ну да. Тюрьма. И без всякого залога…

— Нет, конечно важно, чтобы они продолжили образование, — тут же вступилась Ровена Дрейк, — для них это единственный шанс устроиться в жизни.

Священная корова[250] образования, — насмешливо заметил Эркюль Пуаро и поспешно добавил: — Это не я сказал. А один из столпов вашей системы высших учебных заведений.

— Вряд ли чиновники делают скидку на трудное детство или ущербные семьи.

— Значит, вы считаете, что тюрьма не выход?

— Единственный выход — надлежащее воспитание, — твердо сказала Ровена Дрейк.

— Горбатого, как говорится… воспитание исправит? А есть и еще одна очень подходящая поговорка: «Судьба каждого человека обвязана вокруг его шеи».

Миссис Дрейк посмотрела на него озадаченно и явно с недовольством.

— Кажется, так говорят мусульмане, — пояснил Пуаро.

Лицо миссис Дрейк сделалось вежливо-безразличным.

— Не думаю, — произнесла она, — что разумно заимствовать поговорки… с Ближнего Востока.

— Но всегда следует смотреть фактам в лицо, — ответил Пуаро, — а факты таковы: биологи, точнее, западные биологи, склоняются к тому, что корень всех поступков человека в его генах. Что убийца двадцати четырех лет был потенциальным убийцей и в два, и в три, и в четыре года. Или, соответственно, гениальным математиком, музыкантом и так далее.

— Мы не говорим сейчас об убийцах, — сказала миссис Дрейк. — Мой муж погиб в результате несчастного случая, который произошел по вине бесшабашного юнца. Но кем бы этот юноша ни был, всегда есть надежда, что когда он вырастет, он будет считаться с другими. И, возможно, тогда он испытает ужас от того, что, пусть и неумышленно, пусть без всякого злого умысла, убил человека.

— Значит, вы совершенно уверены, что там не было злого умысла?

— Ну разумеется. — В голосе миссис Дрейк послышалось изумление. — Может быть, в полиции поначалу и сомневались, но только не я. Нелепая, трагическая случайность, унесшая жизнь мужа и перечеркнувшая мою.

— Вы сказали: мы не говорим об убийцах, — напомнил Пуаро. — И, однако, Джойс была именно убита. Ничего общего с несчастным случаем. Кто-то намеренно сунул ее головой в воду и держал до тех пор, пока она не захлебнулась. Самое прозаическое убийство.

— Это, конечно, чудовищно. Не хочется об этом вспоминать…

Она поднялась и беспокойно заходила по комнате. Пуаро безжалостно продолжал:

— Но мы все-таки должны выяснить причину преступления.

— Мне кажется, искать причину просто бессмысленно.

— Вы хотите сказать, что его совершил обыкновенный маньяк?

— Не мне об этом судить. Тем более что даже полиция не может прийти к единому мнению.

— Вы отказываетесь принять более простое объяснение?

— И какое же?

— Что душевная болезнь здесь ни при чем, и, стало быть, психиатрам не из-за чего ломать копья. Что убийца просто-напросто хотел себя обезопасить.

— Обезопасить? Вы хотите сказать…

— В тот самый день, за несколько часов до праздника девочка хвасталась, что видела, как кто-то кого-то убил.

— Джойс была глупой девочкой, — безапелляционно заявила миссис Дрейк, — И очень любила фантазировать.

— Да, это я уже слышал, — заметил Эркюль Пуаро и вздохнул. — Слышал практически ото всех. И постепенно начинаю думать, что это правда.

Он поднялся со стула и заговорил совсем иным тоном:

— Прошу прощения, мадам, что заговорил о вещах, прямо меня не касающихся и причиняющих вам боль, но из того, что рассказала мне мисс Уиттакер, следует…

— А почему бы вам не разузнать побольше у нее самой?

— То есть?

— Она учительница. Ей лучше меня известно, каковы задатки (вы так, кажется, это назвали?) ее учеников. — Помолчав, она добавила: — Или спросите у мисс Эмлин.

— Вы имеете в виду директора школы? — спросил Пуаро, поднимая брови.

— Да. А чему вы удивляетесь? Она многое знает. Она прирожденный психолог. Вы считали, что у меня могут быть какие-то предположения относительно убийцы Джойс. У меня их, увы, нет. Почему бы вам теперь не спросить у мисс Эмлин?

— Интересно…

— Я не имею в виду улики. Но она что-то знает. И могла бы вам сказать. Только, думаю, не скажет.

— У меня ощущение, что здесь каждый что-нибудь знает, только вот рассказывать не хочет… — Пуаро задумчиво посмотрел на Ровену Дрейк. — У вашей тетушки, миссис Ллуэллин-Смайд, была служанка… Иностранка…

— Вы, я вижу, собрали все местные сплетни, — сухо заметила Ровена Дрейк. — Да, была. Но она уехала, и довольно внезапно, вскоре после тетиной кончины.

— И, кажется, не без причины.

— Называйте это как хотите, но, по-моему, совершенно очевидно, что она подделала распоряжение к тетиному завещанию. Или кто-то помог ей его подделать, что, в общем-то, одно и то же.

— Кто-то?

— Она водила дружбу с каким-то клерком из юридической конторы в Медчестере. Его и прежде ловили на подобных деяниях… Впрочем, в этом случае до суда дело так и не дошло… она исчезла… Хватило, видно, ума понять, что дело может кончиться судебным разбирательством. В общем, исчезла, и больше о ней никто не слышал.

— Она, вроде бы, тоже из неблагополучной семьи, — небрежно заметил Пуаро.

Ровена Дрейк одарила его ледяным взглядом. Пуаро поклонился.

— Спасибо, что уделили мне столько времени, мадам, — сказал он.

Выйдя из дома Ровены Дрейк, Пуаро двинулся по дороге, ведущей, согласно указателю, к кладбищу в Хелпсли. Минут через десять он оказался у его ворот. Судя по всему, кладбище возникло сравнительно недавно, когда население Вудли Коммон увеличилось настолько, что старинный погост за оградой внушительной церкви, построенной два-три века назад, уже не мог вместить новых постояльцев. У кладбища был очень современный и немного деловой вид. На мраморных и гранитных плитах были выбиты стандартные эпитафии, всюду виднелись декоративные каменные урны, мощенные камнем дорожки и аккуратные оградки вокруг усаженных цветами и кустарниками могил. Ни одной запоминающейся эпитафии или надписи Пуаро не обнаружил. Для любителей старины здесь не было ровным счетом ничего интересного. Чистенько и опрятно, надписи скорбные, но весьма сдержанные, и ни единого всплеска живого чувства.

У одной из табличек Пуаро ненадолго остановился.

Светлой памяти ХЬЮГО ЭДМУНДА ДРЕЙКА,

любимого супруга Ровены Арабеллы Дрейк, скончавшегося 20 марта 1967 года.

Возлюбленным своим

Он сладкий сон дарует.

Пуаро, все еще пребывавшему под впечатлением от встречи с напористой Ровеной Дрейк, вдруг пришло в голову, что вечный сон вполне мог стать для покойного Хьюго Дрейка желанным избавлением.

Надгробие украшала алебастровая урна, хранившая остатки засохшего букета. К Пуаро приблизился пожилой садовник, нанятый, вероятно, ухаживать за могилами. По его лицу было видно, что он совсем даже не прочь поболтать минуту-другую с незнакомцем и отдохнуть от трудов праведных.

— Никак, впервые в наших краях, сэр? — обратился он к Пуаро.

— Совершенно верно, — ответил тот. — Я вам чужой, а пращуры тем боле.

— Во-во. Точно. Где-то у нас такой стишок есть. Или почти такой. Кажись, вон там, в углу. — Он помолчал. — Славный был барин, мистер Дрейк. Калека, знаете ли. А еще говорят, детская болезнь! Тетка моей жены подцепила эту штуку в Испании. Во как бывает. Поехала, знаете, отдохнуть… Искупалась в какой-то речке и подцепила. Врачи ей потом объяснили, что в воде-то, мол, зараза и была, только много они понимают, эти врачи… Нынче, конечно, дело другое. Прививки всякие и вообще. Так что, теперь вроде, с этим полегче. А барин был славный, никогда не жаловался, хотя скрутило его не дай Бог кому-нибудь. А ведь знатный спортсмен был в свое время. В деревенской команде играл. Сколько голов заколотил. Да, славный был барин.

— Он, кажется, погиб в дорожном происшествии?

— Точно. Переходил через дорогу, а дело шло к вечеру… И тут вдруг машина, а в ней пара молодчиков с бородами до ушей. Так мне рассказывали. И хоть бы остановились. Куда там. Даже не оглянулись. Потом бросили машину где-то на стоянке миль за двадцать отсюда, и с концами. Машина-то не их была, во как. Угнали с другой стоянки. Страх, да и только, что творится. А полиция и поделать ничего не может. Жена его очень убивалась. До сих пор каждую неделю ходит, цветы носит. Вон, и сейчас стоят. Да, сильно друг дружку любили. Только, если хотите знать, долго она у нас тут теперь не задержится.

— Почему? У нее ведь здесь дом.

— Да, дом хороший. И для деревни она много делает. Курсы там всякие женские, чаепития, общества разные… Только, ей-Богу, невмоготу уже всем. Больно уж любит она командовать. Всеми-то помыкает, во все лезет. Викарий, правда, за нее горой. Ведь тут все только на ней и держится. Ну а потом, кружки эти женские. Поездки, опять же, экскурсии, все она организовывает. Шустрая, да… А нет-нет, да и подумаешь: хорошо, старуха моя не слышит, как ты, милая, на такой работе ни надрывайся, любить тебя от этого все равно не будут. И все-то она лучше других знает. И вечно-то она учит, чего тебе надо делать, а чего не надо. Никакого спокойствия. Правда, спокойствия нынче вообще маловато.

— Значит, по-вашему, миссис Дрейк скоро может уехать?

— Не удивлюсь, особенно если за границу. Они с мужем любили путешествовать, часто отдыхать ездили.

— А почему вы думаете, что она хочет уехать?

Лицо старика неожиданно расплылось в плутоватой улыбке.

— А здесь она уже все переделала. Как говорится в Библии, ей теперь надобен новый виноградник для новых трудов. Ей ведь жизнь не в жизнь без общественной работы. А тут она уж все переделала, и даже больше, чем нужно, как считают многие… Ага.

— Ей требуется новое поле деятельности? — предположил Пуаро.

— Вот-вот, прямо в точку. Поселиться на новом месте, развернуться и всласть покомандовать. А то здесь она уже всех построила и, видать, заскучала.

— Может быть, — сказал Пуаро.

— Ей ведь теперь даже за мужем не приходится ухаживать. А ведь она за ним долго ходила… Этим, считай, и жила. То при нем, то общественные заботы — глядишь, чем-то все время и занята. Она ведь из тех, кому сидеть сложа руки что нож к сердцу. А детишек-то ей, бедняжке, Господь не дал. Так что, чует мое сердце, уедет она наводить свои порядки на новых местах.

— Может быть, вы и правы. Только куда же она поедет?

— А кто ж ее знает. Может, на Ривьеру, а может в Испанию или Португалию. Или вообще в Грецию… Я слыхал, она как-то про нее рассказывала. Миссис Батлер, вот та была в Греции. Вроде бы эллинский тур называлось. А по мне, так там одна жарища и ничего больше.

Пуаро улыбнулся.

— Греция, — задумчиво пробормотал он. — А вам миссис Дрейк нравится?

— Да не сказать чтобы уж очень. Женщина она, слов нет, хорошая. Блюдет свой долг перед ближним и все такое. Только ей бы малость передохнуть, а то ведь тех, кто только о долге и думает, никто по-настоящему и не любит. Верно? Учит меня, как розы обрезать. А то я сам не знаю. Все пристает, чтоб я посадил какой-то заморский овощ. А по мне и капуста хороша. Что мне с ним делать-то, с заморским?

Пуаро улыбнулся.

— Ну, мне пора. Не подскажете, где живут Николас Рэнсом и Десмонд Холланд?

— Сразу за церковью, третий дом слева. Снимают комнату у миссис Брэнд. Каждый день ездят в Медчестер на занятия, но сейчас уже должны быть дома.

Он с интересом посмотрел на Пуаро.

— Вон, значит, куда ветер дует? Да, впрочем, вы уж не первый, кто на них думает.

— Да нет, я пока еще ничего не думаю. Просто они тоже были на том празднике. Только и всего.

Он попрощался со стариком и зашагал прочь, бормоча себе под нос:

— Тоже были… А список-то заканчивается…