Тапенс стояла, размышляя, как дверь вдруг, совершенно неожиданно открылась. Тапенс отступила назад и ахнула. Уж кого она не ожидала увидеть, так это человека, представшего ее взору. В дверях, одетая точно так же, как она была одета в «Солнечном кряже», и дружелюбно улыбаясь, стояла миссис Ланкастер собственной персоной.
— Ох, — сказала Тапенс.
— Доброе утро. Вам нужна миссис Перри? — сказала миссис Ланкастер. — Сегодня базарный день, вы знаете. Хорошо, что я смогла вам открыть. Я долго не могла найти ключ. Это, наверное, дубликат, правда? Но входите, будьте добры. Может, выпьете чашечку чаю или чего-нибудь еще?
Будто во сне, Тапенс пересекла порог дома. Миссис Ланкастер, по-прежнему сохраняя любезность, подобающую хозяйке, повела Тапенс в гостиную.
— Садитесь, будьте добры, — сказала она. — Боюсь, я не знаю, где чашки и прочие приборы. Я здесь всего пару дней. Подождите, подождите… Ну конечно, мы же с вами встречались, правда?
— Да, — ответила Тапенс, — когда вы жили в «Солнечном кряже».
— «Солнечный кряж», «Солнечный кряж»… Название вроде бы что-то мне напоминает… Ах, ну конечно, дорогая мисс Паккард. Да, весьма славное местечко.
— Вы так быстро оттуда уехали, — сказала Тапенс.
— Люди все время хотят командовать, — пожаловалась миссис Ланкастер. — Все время тебя подгоняют. Не дадут даже как следует уложить вещи. Я понимаю, они хотят мне добра. Разумеется, я очень люблю дорогую Нелли Блай, но уж слишком она властная женщина. Я иногда думаю, — добавила мисс Ланкастер, наклоняясь к Тапенс, — я иногда думаю, что у нее не все… — Она многозначительно постучала себя пальцем по лбу. — Разумеется, такое бывает. Особенно со старыми девами. С незамужними женщинами, знаете ли. Они делают много полезного, всем помогают, но у них порой бывают весьма странные причуды. Священники очень от этого страдают. Они иногда воображают, эти женщины-то, что викарий делал им предложение, хотя на самом деле он и думать о таком не думал. О да, бедная Нелли. Такая разумная. Она просто незаменима в здешнем приходе. И, по-моему, всегда была превосходным секретарем. И все равно иногда у нее возникают очень странные идеи. Например, взять и увезти меня из «Солнечного кряжа» в какой-то мрачный дом в Камберленде, а потом вдруг привезти сюда…
— Вы здесь живете? — спросила Тапенс.
— Ну, если это можно так назвать. Мне все это пока непонятно. Я здесь всего два дня.
— А до этого вы были в «Роузтреллис Корт», в Камберленде…
— Да, кажется, так называлось это место. Не так красиво, как «Солнечный кряж», ведь правда? По сути, я так и не обустроилась, если вы понимаете, о чем я говорю. Да и заправляли им хуже некуда. Обслуживание было так себе… а кофе — просто отвратителен. И все же я понемногу привыкала к тамошней жизни и даже кое с кем сблизилась. Одна из моих новых знакомых много лет назад довольно хорошо знала мою тетю в Индии. Это просто счастье, когда обнаруживается какая-то связь.
— Да уж, наверное, — согласилась Тапенс.
Миссис Ланкастер бодро продолжала:
— Дайте подумать… По-моему, вы приезжали в «Солнечный кряж»… но не для того, чтобы жить там. По-моему, вы кого-то там навещали.
— Тетушку мужа, — сказала Тапенс. — Мисс Фэншо.
— О да. Да, конечно. Теперь я вспоминаю. А не вашего ребенка нашли за камином?
— Нет, — ответила Тапенс. — Нет, это был не мой ребенок.
— Но именно поэтому вы сюда приехали, правда? У них тут какие-то нелады с дымоходом. Насколько я понимаю, в него попала птица. И вообще, этот дом пора ремонтировать. Мне здесь совершенно не нравится. Да, совершенно, я так и скажу Нелли, когда увижу ее.
— Вы живете с миссис Перри?
— Некоторым образом да, а некоторым — нет. Я думаю, я могу доверить вам одну тайну, а?
— О да, — ответила Тапенс, — мне вы можете доверять.
— На самом деле, я вовсе не здесь. Я хочу сказать, не в этой половине дома. Это половина Перри. — Она подалась вперед. — Есть ведь и другая половина, вы знаете, если подняться наверх. Идемте со мной, я покажу.
Тапенс встала. У нее было такое чувство, будто ей снится ужасный сон.
— Я только запру дверь, так безопаснее, — сказала миссис Ланкастер.
Она повела Тапенс по узкой лестнице на второй этаж. Они прошли через спальню с двуспальной кроватью — очевидно, комнату четы Перри, а из нее через боковую дверь прошли в соседнюю комнату. В ней находились умывальник и высокий шифоньер кленового дерева. Больше ничего. Миссис Ланкастер подошла к шифоньеру, поковырялась в задней его части и вдруг с неожиданной легкостью отодвинула его в сторону. Вероятно, он был на колесиках, и легко откатился вглубь стены. За шифоньером — довольно странно, подумала Тапенс, — оказалась каминная решетка. Над каминной доской висело зеркало с небольшой полочкой, а под полочкой стояли фарфоровые фигурки птиц.
К удивлению Тапенс, миссис Ланкастер резко дернула птичку посередине. Очевидно, ее фигурка была вмонтирована в каминную доску. Тапенс быстро притронулась к птицам — все они стояли довольно прочно. В результате манипуляций миссис Ланкастер что-то щелкнуло, и камин отошел от стены.
— Не правда ли, здорово? — сказала миссис Ланкастер. — Ее сделали очень давно, когда перестраивали дом. «Нора священника»[194] — так называли когда-то эту комнатку, но я не думаю, что это и в самом деле была нора священника. Нет, к священникам она не имеет никакого отношения. Я и тогда так не считала. Пойдемте дальше. Вот где я теперь живу.
Она нажала еще раз. Стена перед ней отодвинулась, и они оказались в большой привлекательной комнате, окна которой выходили на канал и на холм напротив.
— Славная комнатка, правда? — сказала миссис Ланкастер. — Какой вид. Она мне всегда нравилась. Я ведь жила здесь в то время, когда была девочкой.
— А, понятно.
— Несчастливый дом, — сказала миссис Ланкастер. — Да, люди всегда говорили, что это несчастливый дом. Я думаю, вы знаете, — добавила она. — Я, пожалуй, закрою. Береженого Бог бережет, так ведь?
Она протянула руку, и дверь, через которую они прошли, встала на место. Послышался резкий щелчок — механизм сработал.
— Я полагаю, — сказала Тапенс, — комнату отгородили, когда решили использовать дом в качестве тайника.
— Тут многое изменили, — сказала миссис Ланкастер. — Садитесь, пожалуйста. Вам какой стул — высокий или низкий? Сама я предпочитаю высокий. Ревматизм замучил, знаете ли. Вы, наверное, подумали, что там и вправду может оказаться тельце ребенка, — добавила миссис Ланкастер. — Нелепая идея, право. Вы так не думаете?
— Да, наверное.
— Полицейские и воры, — снисходительно сказала миссис Ланкастер. — В молодости мы бываем такими глупыми, вы же знаете. И все такое. Банды… ограбления… они так влекут человека в молодости. Думаешь, что грабить банки — самая удивительная вещь на свете. Я и сама так думала. Поверьте мне… — она наклонилась и похлопала Тапенс по колену… — поверьте мне, это не так. Честное слово. Я так когда-то думала, но хочется чего-то большего, вы знаете. Никакого особого удовольствия в том, что грабишь и тебе это сходит с рук, нет. Разумеется, нужно еще все хорошо организовать.
— Вы хотите сказать, что миссис Джонсон, или мисс Блай, как там вы ее называете…
— Ну, разумеется, для меня она всегда была мисс Блай. Но по какой-то причине — она говорит, чтобы все было проще, — время от времени она величает себя миссис Джонсон. Но она никогда не была замужем, вы знаете. О нет. Она закоренелая старая дева.
Снизу до них донесся стук.
— Боже мой, — сказала миссис Ланкастер. — Это, должно быть, вернулись Перри. Я и думать не думала, что они так скоро вернутся.
Стук повторился.
— Может, нам следует впустить их? — предложила Та-пенс.
— Нет, дорогая, этого мы не сделаем, — сказала миссис Ланкастер. — Не выношу, когда мне мешают. У нас ведь такой приятный разговор, не правда ли? Я думаю, мы просто останемся здесь… О Боже, теперь они кричат под окнами. Посмотрите, кто это.
Тапенс подошла к окну.
— Это миссис Перри, — сказала она.
Снизу мистер Перри кричал:
— Джулия! Джулия!
— Какая наглость, — сказала миссис Ланкастер. — Я не позволяю людям вроде Амоса Перри называть меня по имени. Это уж, право, слишком. Не беспокойтесь, дорогая, — добавила она. — Здесь мы в полной безопасности. И мы можем вести нашу беседу. Я вам все о себе расскажу… У меня и впрямь была очень интересная жизнь. Такая насыщенная… Иногда я думаю, мне следовало бы описать ее. Я запуталась, видите ли. Я была дикая, и я спуталась, ну, право, с обычной шайкой преступников. Другого слова нет. Некоторые из них были весьма сомнительные личности. Но имейте в виду: среди них были и очень милые люди. Весьма приличные.
— Вроде мисс Блай?
— Нет-нет, мисс Блай никогда не была с нами. Только не Нелли Блай. О нет, она очень набожная, очень церковная. И все такое. Но есть и другие церкви с иными представлениями. Возможно, вы это знаете, а?
— Я полагаю, есть много различных сект, — предположила Тапенс.
— Да, должно быть, для обычных людей это секты. Но есть другие, необыкновенные люди, у которых особый путь. Вы понимаете, что я имею в виду, дорогая?
— Не очень, — сказала Тапенс. — А вы не думаете, что нам следует впустить Перри в их дом? Очень уж они нервничают.
— Нет, не будем впускать Перри, пока я не… ну, пока я вам все не расскажу. Вы не должны бояться, моя дорогая. Это совершенно… совершенно естественно, абсолютно безболезненно. Боли вообще никакой. Как будто засыпаешь. Ничего больше.
Тапенс уставилась на нее, затем вскочила и направилась к двери в стене.
— Так вам не выйти, — сказала миссис Ланкастер. — Вы не знаете, где секрет. Он совсем не там, где вы думаете. Это знаю только я. Я знаю все тайны этого дома. Я жила здесь, когда была молодой, с преступниками, пока не уехала от них и не заработала спасение. Особое спасение. Вот что было даровано мне… чтобы искупить мой грех… Дитя, вы знаете… я убила его. Я была танцовщицей… мне не нужен был ребенок. Вон там, на стене… картина — это я танцую…
Тапенс повернула голову в направлении ее руки. На стене висела картина, написанная маслом: девушка в костюме из белых атласных лепестков с надписью: «Водяная лилия».
— Водяная лилия была одной из моих лучших ролей. Все так говорили.
Тапенс неторопливо вернулась и села. Она во все глаза уставилась на миссис Ланкастер, и у нее в голове снова и снова прокручивалась фраза. «Это было ваше бедное дитя». Слова, которые она слышала в «Солнечном кряже». Она тогда испугалась. Испугалась и сейчас. Она еще не осознала, чего именно ей следует бояться, но ее охватил тот же самый страх. Она смотрела на благожелательное лицо сидевшей напротив нее старушки, на добрую улыбку ее губ.
— Мне пришлось повиноваться командам, которые мне давали… Кому-то приходится быть исполнителем… Вот меня и использовали по этой части. Я приняла свое назначение. Они уходят безгрешными, понимаете. Я имею в виду, дети ушли безгрешными. Они были недостаточно взрослыми, чтобы согрешить. И вот я отправила их на небеса, как мне было приказано. Еще невинными. Еще не вкусившими зла. Вы понимаете, какая это великая честь — быть избранной. Быть одной из избранных. Я всегда любила детей. Своих детей у меня не было. Это было очень жестоко, правда же, или казалось жестоким. Но на самом деле это было возмездие за то, что я содеяла. Вы, вероятно, знаете, что именно.
— Нет, — сказала Тапенс.
— Странно, вы столько знаете… Я думала, это тоже… Был один доктор. Я пошла к нему. Тогда мне было всего семнадцать лет, и я очень боялась. Он сказал, что ничего страшного, можно избавиться от ребенка, и никто об этом не узнает. Но оказалось, что это страшно, понимаете… Мне стали сниться сны. Мне снилось, что младенец постоянно во мне и спрашивает, почему он так и не появляется… Младенец говорил мне, что ему нужны подружки.
Это была девочка, вы знаете… Да, я уверена, это была девочка. Она приходила и говорила, что ей скучно, что ей нужны другие дети. Затем я получила команду. У меня детей быть не могло. Я вышла замуж, и я думала, у меня будут дети, к тому же мой муж очень хотел детей, но дети так и не появились, потому что, видите ли, я была проклята. Вы понимаете это, ведь правда? Но был и путь искупления. Искупления за грехи. Ведь то, что я содеяла, было убийством, а другие убийства уже не будут убийствами, они будут жертвоприношениями, Они будут, понимаете… подношением. Вы ведь понимаете разницу, правда? Дети ушли, чтобы составить компанию моей девочке. Они были совсем еще маленькие. Поступала команда, и… — она подалась вперед и дотронулась до Тапенс, — сделать это было такое счастье. Вы ведь понимаете это, ведь так? Для меня было такое счастье спасти их, чтобы они никогда не познали грех, как познала его я. Я, разумеется, никому ничего не говорила, никому об этом не суждено было знать. В этом мне надо было быть уверенной. Но иногда попадались люди, которые начинали подозревать. И тогда, разумеется… ну, я хочу сказать, им тоже надо было умереть, для того чтобы я была в безопасности. Надо было, чтобы я всегда была в безопасности. Вы ведь понимаете, ведь так?
— Не… не совсем.
— Но вы ведь знаете. Потому-то вы и приехали сюда, правда? Вы знали. Вы поняли это в тот день, когда я вас спросила в «Солнечном кряже». Я сказала: «Это было ваше бедное дитя?» Я подумала, вы, наверное, приехали потому, что вы мать. Одна из тех матерей, чьих детей мне пришлось убить. Я надеялась, что как-нибудь вы вернетесь, и мы выпьем с вами молока. Обычно это было молоко. Иногда какао. Для любого, кто узнавал обо мне.
Она неторопливо прошла через комнату и открыла шкафчик в углу.
— Миссис Муди, — сказала Тапенс, — она тоже?..
— Ах, вы и о ней знаете… она не была матерью… она была костюмером в театре. Она узнала меня, так что ей пришлось уйти. — Неожиданно повернувшись, она направилась к Тапенс, держа в руке стакан молока и убеждающе улыбаясь.
— Выпейте, — сказала она. — Просто выпейте его.
Тапенс рассеянно смотрела на нее, потом вскочила на ноги и бросилась к окну. Схватив стул, она разбила стекло. Высунув голову, она пронзительно закричала:
— На помощь! На помощь!
Миссис Ланкастер засмеялась. Она поставила стакан на стол, откинулась на спинку стула и засмеялась.
— Какая вы глупая. И кто же, по-вашему, придет? Кто же, по-вашему, может прийти? Им бы пришлось ломать двери, пробиваться сквозь стену, а к тому времени… ведь есть и другие средства… Это не обязательно должно быть молоко. Молоко — это легкий способ. Молоко, какао, чай… Для маленькой миссис Муди я приготовила какао — она ведь любила какао.
— Морфий? Но где вы его достали?
— О, это было легко. Один мужчина, с которым я жила много лет назад… У него был рак… доктор дал мне лекарства… чтобы были у меня под рукой… и наркотики тоже… потом я сказала, что все выбросила… но я их сохранила, и другие наркотики и болеутоляющие… я думала, что в один прекрасный день они могут пригодиться… и они и в самом деле пригодились… У меня до сих пор еще осталось… сама я ничего не принимаю… просто не верю. — Она подтолкнула стакан с молоком к Тапенс. — Выпейте, это совсем не больно. Другой способ… беда в том, что я не помню, куда я его положила.
Она встала со стула и принялась расхаживать по комнате.
— Куда же я его положила? Куда? Теперь, когда я стала старая, я все забываю.
Тапенс снова завопила: «На помощь!», но на берегу канала по-прежнему никого не было. Миссис Ланкастер все еще бродила по комнате.
— Я думала… ну да, я думала… ну конечно, в моей сумке для вязанья.
Тапенс отвернулась от окна. Миссис Ланкастер шла на нее.
— Какая же вы глупая, — сказала миссис Ланкастер, — хотите, чтобы было так, по-другому…
Она схватила Тапенс левой рукой за плечо. Тут же из-за ее спины, появилась и правая: в ней она держала длинный тонкий стилет. Тапенс сопротивлялась, в голове ее пронеслось: «Я легко могу остановить ее. Легко. Она старая женщина. Слабая. Она не может…»
И вдруг сквозь холодную волну страха она подумала: «Но и я ведь старая женщина. И я уже не так сильна, как прежде. Я не так сильна, как она. У нее железная хватка. Наверное, потому что она сумасшедшая, а сумасшедшие, я всегда слышала, очень сильные».
Блестящее лезвие приближалось. Тапенс пронзительно закричала. Снизу до нее донеслись крики и удары — будто кто-то пытался взломать двери или окна. «Но они ничего не смогут сделать, — подумала Тапенс. — Они ни за что не пробьются через эту стену. Они же не знают секрет…»
Она сопротивлялась изо всех сил. Пока еще ей удавалось отвести от себя руку миссис Ланкастер. Но та была более крупной женщиной. Крупная и сильная женщина. На лице ее по-прежнему блуждала улыбка, исчезло только выражение благожелательности и появилось выражение, какое бывает у человека, который от чего-то испытывает удовольствие.
— Убийца Кейт, — сказала Тапенс.
— Так вы и как меня звали раньше знаете? Да, я придала этому возвышенный характер. Я стала слугой Господа. На то воля Божья, чтобы я вас убила. Вы ведь это понимаете, ведь так? Так что, все справедливо.
Тапенс уже не могла вздохнуть. Одной рукой миссис Ланкастер прижала ее к стулу, давление все усиливалось — ускользнуть было невозможно. Острая сталь стилета в правой руке миссис Ланкастер неумолимо приближалась.
«Нельзя впадать в панику, — подумала Тапенс, — нельзя паниковать». И тут же, с резкой настойчивостью: «Но что я могу сделать? Бороться невозможно».
И вдруг нахлынул страх — тот самый жуткий страх, который она испытала в «Солнечном кряже»…
«Это ваше бедное дитя?»
То было первое предупреждение, но она неправильно его поняла… она даже не знала, что это предупреждение.
Ее глаза следили за приближающимся лезвием, но, как ни странно, в состояние паралича ее привел не вид стилета и не таившаяся в нем угроза, а лицо державшего его — благожелательное лицо миссис Ланкастер, улыбавшееся счастливой улыбкой, улыбкой женщины, выполняющей свое предназначение и которой приходится мягко убеждать неразумную жертву.
«Она даже не кажется сумасшедшей, — подумала Тапенс. — Это-то и ужасно… Разумеется, не кажется, потому что сама она считает себя здоровой. Да и со стороны она кажется совершенно нормальным, благоразумным человеком — это она так думает… Ах Томми, Томми, куда же я влезла на этот раз?»
У нее закружилась голова, по всему телу разлилось какое-то чувство отрешенности… Она обмякла… где-то послышался звон разбитого стекла, который унес ее прочь, во тьму…
— Ну вот, вам уже лучше… вы приходите в себя… выпейте-ка, миссис Бересфорд.
К губам ей прижимали стакан… она дико сопротивлялась… Отравленное молоко… кто же это сказал?., насчет «отравленного молока»? Не будет она пить отравленное молоко… Да. Нет, это не молоко… запах совсем другой…
Она расслабилась, губы открылись — она попробовала на язык…
— Бренди, — сказала Тапенс.
— Совершенно верно! Ну же — выпейте еще…
Тапенс сделала еще один глоток. Затем снова откинулась на подушку, обозревая свое окружение. В окне торчали стропила приставной лестницы. Перед окном на полу громоздились осколки разбитого окна.
— Я слышала, как разбилось стекло.
Она оттолкнула стакан с бренди, и ее взгляд поднялся к лицу человека, который его держал.
— Эль Греко, — сказала Тапенс.
— Простите?
— Не важно.
Она оглядела комнату.
— А где она — я хочу сказать, миссис Ланкастер?
— Она… отдыхает… в соседней комнате…
— Понятно. — Но она не была уверена, что ей понятно. Вскоре она станет понимать лучше. Сейчас же ее мысли еще были бессвязны…
— Сэр Филипп Старк. — Она произнесла это медленно и с сомнением. — Верно?
— Да… А почему вы сказали Эль Греко?
— Страдание.
— Простите?
— Картина… В Толедо[195]… или в Прадо[196]… Это было очень давно… нет, совсем недавно… — Она задумалась и словно сделала открытие: — Вчера вечером. В доме приходского священника…
— Вы молодец, — ободряюще сказал он.
Каким-то образом для нее было вполне естественным сидеть здесь, в этой комнате с кучей разбитого стекла на полу, и разговаривать с этим человеком… у которого бледное, измученное лицо…
— Я совершила ошибку… в «Солнечном кряже». Я совершенно в ней ошиблась… Я тогда испугалась… волна страха… Но я все не так поняла… Я боялась не ее… я боялась за нее… Я думала, с ней что-то может случиться… Мне хотелось защитить ее… спасти… Я… — Она с сомнением посмотрела на него. — Вы меня понимаете? Или все это звучит ужасно глупо?
— Никто вас не поймет лучше меня — никто на всем белом свете.
Тапенс уставилась на него — и нахмурилась.
— Кто… кто она? Я имею в виду, миссис Ланкастер… миссис Йорк… это не настоящее — это всего лишь аллегория… кто она… сама?
Филипп Старк резко сказал:
— «Где был „самим собою“ я — таким, каким я создан был, — единым цельным, с печатью Божьей на челе своем?»[197]
— Вы когда-нибудь читали «Пер Гюнта», миссис Бересфорд?
Он прошел к окну и постоял там, глядя на улицу… Затем резко повернулся.
— Она была моей женой, да поможет мне Бог.
— Ваша жена… Но она же умерла… мемориальная доска в церкви…
— Она умерла за границей… именно такой слух я распустил… И я повесил доску в церкви в память о ней. Люди не очень-то задают вопросы убитому горем вдовцу. А жить здесь я не стал.
— Некоторые говорили, что она бросила вас.
— Эти слухи меня вполне удовлетворяли.
— Вы увезли ее, когда узнали… о детях…
— Выходит, вы знаете о детях?
— Она рассказала мне… Это казалось… невероятным.
— Большую часть времени она была совершенно нормальная — никто бы и не догадался. Но полиция начала подозревать, и мне пришлось действовать… Я должен был защитить ее… Вы понимаете — можете понять?
— Да, — сказала Тапенс. — Я все очень хорошо понимаю.
— Она была… такая славная когда-то… — Голос у него слегка надломился. — Вы видите ее — вон там. — Он указал на картину на стене. — Водяная лилия… Она была дикая, необузданная… всегда. Ее мать была последней из рода Уоррендеров… старинного рода… рожденная от родителей, состоявших в кровном родстве… Хелен Уоррендер… Она убежала из дому. Спуталась с плохим человеком… преступником… а ее дочь пошла на сцену… она готовила из нее танцовщицу… Водяная лилия была ее самая известная роль… затем она попала в банду… просто так, ради острых ощущений… чтобы развлечься, так сказать… Но и этим она была разочарована…
Когда она вышла за меня, со всем этим она уже покончила… ей хотелось спокойной семейной жизни… иметь детей. Я был богат — я мог дать ей все, чего только душа пожелает. Но детей у нас не было. Это было горе для нас обоих. У нее появилась навязчивая идея — чувство вины… Возможно, она всегда была неуравновешенная — не знаю. Какое значение имеет, из-за чего это произошло… Она была…
Он сделал жест отчаяния.
— Я любил ее… Я всегда любил ее… какая бы она ни была… чтобы она ни делала… мне хотелось, чтобы она была в безопасности… чтобы ей ничего не грозило… чтобы ее не упекли… в тюрьму или в сумасшедший дом, где бы она не смогла протянуть и года… И нам действительно удавалось ее уберечь — столько долгих лет.
— Нам?!
— Нелли — моя дорогая верная Нелли Блай. Она была неподражаема — ей удавалось все, она все устраивала. Дома для престарелых — уют и комфорт. И чтобы не было искушений — никаких детей, только бы на ее пути не попадались дети… Казалось, все будет в порядке — дома находились в достаточно отдаленных местах… Камберленд… Северный Уэльс… вряд ли бы кто-нибудь ее узнал — во всяком случае, мы так думали. Это делалось по совету мистера Эклза, адвоката… он брал высокие гонорары… и я полагался на него.
— Шантаж? — предположила Тапенс.
— Ну что вы… Он был другом, советчиком…
— А кто нарисовал лодку на картине — лодку под названием «Водяная лилия»?
— Я. Она очень обрадовалась. Она вспомнила свой триумф на сцене. Это была одна из картин Боскоуэна. Ей нравились его картины. Однажды она написала на мосту имя черной краской — имя одной мертвой девочки… Поэтому я и нарисовал лодку и назвал ее «Водяная лилия».
Дверь в стене растворилась, и в комнату вошла добрая ведьма.
Она посмотрела на Тапенс, затем перевела взгляд на Филиппа Старка.
— Все в порядке? — спросила она как ни в чем не бывало.
— Да, — ответила Тапенс. Она понимала, что добрая ведьма не будет суетиться — одна из ее хороших черт.
— Ваш муж внизу, ждет в машине. Я сказала, что приведу вас к нему — если вы, конечно, хотите.
— Хочу, — ответила Тапенс.
— Так я и думала. — Миссис Перри глянула в сторону двери в спальню. — Она… там?
— Да, — сказал Филипп Старк.
Миссис Перри прошла в спальню и скоро оттуда вышла…
— Понятно… — Она вопрошающе посмотрела на него.
— Она предложила миссис Бересфорд стакан молока… Миссис Бересфорд от него отказалась.
— И поэтому, я полагаю, она выпила его сама?
Он заколебался.
— Да.
— Доктор Мортимер скоро придет, — сказала миссис Перри.
Она подошла, чтобы помочь Тапенс подняться, но Тапенс встала сама.
— Все в порядке, — сказала она. — Это всего лишь шок… я чувствую себя почти нормально.
Она стояла, глядя на Филиппа Старка. Казалось, им больше нечего сказать друг другу. Миссис Перри стояла почти у самой двери.
Наконец Тапенс заговорила:
— Я что-нибудь могу сделать? — спросила она, но едва ли это прозвучало как вопрос.
— Всего лишь одно… Вас в тот день на кладбище стукнула Нелли Блай.
Тапенс кивнула.
— Я знаю.
— Она потеряла голову. Она подумала, что вы вышли на ее… на нашу тайну. Она… я так перед ней виноват, я подверг ее жуткому испытанию. Все эти годы она была в таком напряжении… Такого нельзя просить ни у одной женщины…
— Думаю, она вас очень любит, — сказала Тапенс. — Но, пожалуй, мы не станем разыскивать миссис Джонсон, если вы хотите попросить именно об этом.
— Спасибо… Весьма вам признателен.
Снова наступило молчание. Миссис Перри терпеливо ждала. Тапенс огляделась. Она подошла к разбитому окну и кинула взгляд на канал.
— Не думаю, что я когда-нибудь снова увижу этот дом. Я хочу запомнить его.
— Вы хотите запомнить его?
— Да, хочу. Кто-то сказал мне, что это дом, который использовался не по назначению. Теперь я понимаю, что имелось в виду.
Он вопрошающе на нее посмотрел, но ничего не сказал.
— Как вы оказались здесь? — спросила Тапенс.
— Меня послала Эмма Боскоуэн.
— Так я и думала.
Она подошла к доброй ведьме, и они, миновав потайную дверь, спустились вниз.
Дом для возлюбленных, сказала Эмма Боскоуэн Тапенс. Что ж, таким он, в конце концов, и остался: и теперь в нем двое возлюбленных. Она — мертвая, он — живой, если после всех этих страданий его жизнь можно назвать жизнью.
Она прошла к выходу — туда, где в машине ее ждал Томми.
Она попрощалась с доброй ведьмой и села в машину.
— Тапенс, — сказал он.
— Знаю, — сказала Тапенс.
— Никогда больше так не делай, — попросил Томми. — Никогда.
— Не буду.
— Сейчас ты готова сказать все что угодно, а завтра…
— Нет, не буду. Возраст уже не тот…
Томми нажал на стартер, и они тронулись.
— Бедная Нелли Блай, — сказала Тапенс.
— Почему?
— Любит Филиппа Старка… Столько всего для него делает — а что в результате?
— Вздор! — возразил Томми. — По-моему, все это доставляет ей несказанное удовольствие. Бывают такие женщины.
— Какой же ты бессердечный тип, — сказала Тапенс.
— Куда поедем — в «Ягненой и флаг»?
— Нет, — ответила Тапенс. — Хочу домой. Домой, Томас. И сидеть там тише воды, ниже травы…
— Наконец-то. Слава Богу, — сказал мистер Бересфорд. — А мне чего-то так захотелось поесть. Если у Альберта в очередной раз сгорит цыпленок, придется его убить!