Тапенс глубоко вздохнула.

— Все как прежде, — сказала она.

Они с Томми стояли на ступеньках «Солнечного кряжа».

— А почему бы и нет? — отозвался Томми.

— Не знаю. Просто мне иногда кажется, что в разных местах время идет по-разному. Иной раз возвращаешься куда-нибудь, и такое чувство, будто время в твое отсутствие летело там со страшной силой и все очень сильно изменилось. А здесь… Томми, ты помнишь Остенде[129]?

— Остенде? Мы же ездили туда на медовый месяц! Конечно помню.

— А помнишь ту нелепую надпись на трамвайной остановке? ТРАМВАЙ СТОЙ — то-то мы тогда смеялись.

— Помню, только, по-моему, это было в Кноке.

— Не важно. Так вот, к этим местам очень бы подошла надпись ВРЕМЯ СТОЙ. Оно здесь как будто остановилось. Похоже на историю с привидениями, только наоборот.

— Что-то, Тапенс, я перестаю тебя понимать. Ты позвонишь наконец или так и будешь торчать на пороге, рассуждая о времени? И потом… теперь здесь нет тети Ады. Значит, что-то изменилось.

Он позвонил в дверь.

— Это единственное, что изменилось. А моя старушка все так же будет пить молоко и говорить о каминах, а миссис… как ее там… проглотит наперсток или чайную ложку, а смешная маленькая женщина выскочит из комнаты и писклявым голосом потребует свое какао, а мисс Паккард спустится по лестнице и…

Дверь отворилась, и молодая женщина в белом медицинском халате произнесла:

— Мистер и миссис Бересфорд? Мисс Паккард ждет вас.

Она уже собралась было, как и в прошлый раз, провести их в гостиную, но тут на лестнице появилась сама мисс Паккард, которая сочла необходимым встретить гостей лично. Держалась она, сообразно обстоятельствам, чуть менее оживленно, чем обычно. Мисс Паккард привыкла раздавать соболезнования и точно знала, кому и какую дозу следует выдать, чтобы не привести гостя в замешательство. Ее постояльцы редко покидали этот мир раньше срока, отпущенного человеку на земле Библией, то есть семидесяти[130].

— Замечательно, что вы так быстро приехали. Я уже все подготовила. Понимаете, на эту комнату уже образовалась очередь из трех-четырех желающих… Не подумайте, будто я вас подгоняю…

— Ну что вы, мы прекрасно все понимаем, — заверил ее Томми.

— Все ее вещи здесь, — проговорила мисс Паккард, открывая дверь комнаты, в которой они видели тетю Аду в последний раз. У комнаты был тот заброшенный вид, который сразу же появляется, стоит прикрыть аккуратно заправленную кровать с подушками и одеялами чехлом от пыли. Двери платяного шкафа были открыты, а вся одежда аккуратно сложена на кровати.

— А что вы обычно делаете… я хочу сказать, что в подобных случаях делают с одеждой и вещами? — спросила Тапенс.

Вопрос не вызвал у мисс Паккард ни малейшего затруднения.

— Могу сообщить вам названия двух-трех обществ, которые с радостью примут у вас эти вещи. У мисс Фэншо была весьма приличная меховая накидка и добротное пальто. Не думаю, впрочем, что вы станете их носить. Но, возможно, вы и сами знаете благотворительные общества, которым можно передать эти вещи?

Тапенс покачала головой.

— У нее были кое-какие драгоценности, — продолжала мисс Паккард. — Их я на всякий случай убрала подальше. Они в правом ящичке туалетного столика. Я положила их туда перед самым вашим приездом.

— Большое вам спасибо, — сказал Томми.

Тапенс тем временем завороженно рассматривала висевшую над каминной полкой картину. На небольшом холсте был изображен маслом бледно-розовый дом у реки. Через реку был переброшен горбатый мостик, под которым притулилась лодка. Вдали высились два тополя. Пейзаж был довольно милый, но Томми решительно не понимал, чем это он так заинтересовал Тапенс.

— Забавно, — сказала та.

Томми, который прекрасно знал, что это определение не стоит воспринимать буквально, вопросительно на нее посмотрел.

— Что ты имеешь в виду, Тапенс?

— Забавно. В прошлый раз я этой картины не видела. А самое забавное, что дом почему-то помню. Или очень на него похожий. И довольно хорошо помню… Забавно, что никак не могу вспомнить, когда и где…

— Думаю, на самом деле ты еще тогда заметила картину, даже не заметив, что заметила, — сказал Томми, с неудовольствием чувствуя, что начинает повторяться — совсем как Тапенс со своим «забавно».

— А ты ее видел, когда был здесь в прошлый раз?

— Нет, но мне тогда было не до этого.

— Вы про картину? — вмешалась мисс Паккард. — Нет, не думаю, что вы могли видеть ее раньше: я почти уверена, что тогда ее еще тут не было. Вообще-то, она принадлежала одной из наших постоялиц, и та подарила ее вашей тете. Мисс Фэншо несколько раз интересовалась картиной, и эта леди решила сделать ей подарок.

— А, понятно, — сказала Тапенс, — значит, раньше я ее видеть не могла. И, однако, я уверена, что знаю этот дом. А ты, Томми?

— Нет.

— Ну а теперь я вас оставляю, — бодро сказала мисс Паккард. — Если возникнут вопросы, обращайтесь ко мне в любое время.

Она улыбнулась и, кивнув, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Что-то не нравятся мне ее зубы, — заметила Тапенс.

— А что с ними такое?

— Да уж больно их много. Или они слишком большие. Как в Красной Шапочке: «Чтобы съесть тебя, дитя мое».

— Ты сегодня сама не своя, Тапенс.

— Да, пожалуй. Мисс Паккард мне всегда нравилась. А сегодня почему-то кажется едва ли не зловещей. С тобой так никогда не было?

— Нет. Ладно, давай займемся тем, ради чего приехали, — посмотрим, как выражаются законники, «движимое имущество» тети Ады. Кстати, вот об этом письменном столе я тебе говорил. Стол дядюшки Уильяма. Он тебе нравится?

— Симпатичный столик. Эпоха Регентства[131], я бы сказала. По-моему, очень гуманно, что старикам, которые приезжают сюда жить, разрешают привезти с собой часть любимой обстановки. Эти набитые конским волосом стулья мне не нужны, а вон тот столик для рукоделия я бы взяла.

Как раз то, что нам нужно. Поставим в угол у окна, а то там такая куча-мала…

— Ладно, — сказал Томми, — берем.

— И картину тоже. Удивительно славная картина, и я совершенно уверена, что где-то уже видела этот дом. Ну что, посмотрим драгоценности?

Они открыли ящик туалетного столика. Там лежал набор камей[132], флорентийский браслет, серьги и перстень с разноцветными камнями.

— Я уже видела такие раньше, — сказала Тапенс, поднимая перстень. — Со смыслом подарок. Каждый камень означает букву, из которых складывается слово. Обычно это «дражайшая». Бриллиант, изумруд, аметист… нет, не «дражайшая». Да и что-то мне трудно представить, кто мог подарить тетушке Аде перстень, который означал бы «дражайшая». Рубин, изумруд… трудность в том, что никогда не знаешь, с которого начинать. Попробую снова. Рубин, изумруд, еще рубин — или гранат? — аметист, потом еще один розовый камень — на этот раз точно рубин — и небольшой бриллиант посередке. О, ну конечно! Это же «уважение»[133]. Ну что ж, очень мило. Старомодно и немного сентиментально.

Она надела перстень на палец.

— Пожалуй, Деборе он очень понравиться, — сказала она. — И флорентийский гарнитур тоже. Она без ума от викторианских вещиц. Впрочем, многие сегодня от них без ума. Ну а теперь, полагаю, следует заняться одеждой. На редкость неприятная процедура… Так, меховая накидка. Похоже, довольно ценная. Мне она, пожалуй, ни к чему. Интересно, а нет ли здесь кого-нибудь, кто был особенно добр к тете Аде? Какой-нибудь близкой ее подруги? Можно было бы отдать накидку ей. Это ведь настоящий соболь. Ладно, спросим у мисс Паккард. Все остальное можно отдавать благотворительным учреждениям. Стало быть, улажено? Пойдем поищем мисс Паккард. До свидания, тетя Ада, — сказала она вслух, обращаясь к кровати. — Хорошо, что мы приехали повидать вас в тот, последний, раз. Жаль, конечно, что я вам не понравилась, но если это хоть немного вас развлекло, я на вас не в обиде. Здесь действительно скучновато. А мы вас не забудем. Будем вспоминать, глядя на стол дядюшки Уильяма.

Они отправились разыскивать мисс Паккард. Томми обещал ей, что за письменным столом и столиком для рукоделия скоро заедут, а остальную мебель заберут местные аукционеры. Он также попросил мисс Паккард саму выбрать благотворительные общества, в которые стоит отправить одежду.

— Скажите, а кому бы нам оставить соболью накидку? — заговорила Тапенс. — Она еще вполне приличная. Может, у тети Ады здесь была какая-нибудь подруга? Или, может, к какой-нибудь из нянечек она относилась лучше, чем к другим?

— Вы очень добры, миссис Бересфорд. Боюсь, особенно близких подруг у мисс Фэншо тут не было. Но мисс О'Киф действительно много для нее делала и была особенно предупредительна. Думаю, ей будет приятно получить эту накидку.

— И еще эта картина над камином, — сказала Тапенс. — Я хотела бы ее тоже забрать, если, конечно, женщина, которая подарила ее мисс Фэншо, не возражает. Думаю, нам следует ее спросить…

Мисс Паккард прервала ее:

— К сожалению, миссис Бересфорд, это невозможно. Картину подарила некая миссис Ланкастер, но она давно уже у нас не живет.

— Не живет?! — удивленно переспросила Тапенс. — Миссис Ланкастер? Это ведь ее я видела в прошлый раз? У нее еще совершенно седые волосы, зачесанные назад. Она пила молоко в гостиной внизу. И она уехала?

— Представьте себе. Я и сама удивилась. Но одна из ее родственниц, некая миссис Джонсон, увезла ее с неделю назад. Миссис Джонсон неожиданно вернулась из Африки, где жила последние четыре или пять лет. Объяснила, что они с мужем купили собственный дом в Англии, и теперь она в состоянии сама ухаживать за миссис Ланкастер. Не думаю, — продолжала мисс Паккард, — что миссис Ланкастер хотелось уезжать от нас. Она стала такой… так ко всему привыкла… Она ведь со всеми здесь ладила и была абсолютно счастлива. Так что уезжала она в тоске и тревоге — но что делать? Ее особенно и не спрашивали. Это ведь Джонсоны оплачивали ее здесь проживание. Хотя я, конечно, попыталась намекнуть, что ей здесь гораздо лучше…

— А сколько времени она у вас прожила? — спросила Тапенс.

— О, по-моему, почти шесть лет. Что-то около того. Она давно уже привыкла считать это место своим домом.

— Да, — сказала Тапенс. — Понимаю. — Она нахмурилась, искоса взглянула на Томми и решительно вздернула подбородок. — Жаль, что она уехала. Когда мы с ней говорили в прошлый раз, я никак не могла понять, почему ее лицо кажется мне таким знакомым. А как только уехала, вспомнила, что однажды видела ее в гостях у своей подруги, некой миссис Бленкинсон. Думала, сейчас узнаю, как она поживает. Но, разумеется, если она теперь у родных, это совсем другое дело.

— Прекрасно вас понимаю, миссис Бересфорд. Для наших постояльцев старые — особенно давно утерянные — знакомства и связи очень много значат. Не помню, чтобы миссис Ланкастер когда-нибудь упоминала при мне о миссис Бленкинсон, но это еще ровным счетом ничего не значит.

— А вы не могли бы рассказать мне о ней побольше? Кто ее родственники, как она сюда попала…

— Тут и рассказывать-то почти нечего. Как я уже говорила, лет шесть назад мы получили письмо от миссис Джонсон с запросом о нашем приюте, после чего миссис Джонсон приехала сама и лично все осмотрела. Сказала, что «Солнечный кряж» ей рекомендовала одна из подруг, подробно расспросила об условиях и уехала. А неделю или две спустя мы получили письмо от одной из лондонских адвокатских контор. Они тоже все подробнейшим образом выяснили, после чего письмом же попросили нас принять миссис Ланкастер, которую — в случае нашего согласия — миссис Джонсон привезет примерно через неделю. Так получилось, что у нас как раз была свободная комната. Через неделю они действительно приехали, и миссис Ланкастер вроде бы здесь понравилось. Она только выразила желание привезти с собой кое-какие вещи, и я, конечно же, согласилась; потому что это обычное дело, и людям так больше нравится. Так что все было улажено ко всеобщему удовольствию. Миссис Джонсон объяснила, что миссис Ланкастер — родственница ее мужа, хоть и не очень близкая, но они волнуются за нее, поскольку надолго уезжают в Африку — по-моему, в Нигерию. Ее муж получил туда назначение и, поскольку собственного дома у них нет, на время своего отсутствия они решили пристроить миссис Ланкастер в приют, где о ней будут заботиться.

— Понятно.

— Миссис Ланкастер здесь все любили. Конечно, в голове у нее была каша… ну, вы понимаете, о чем я… Постоянно все забывала и путала. Иной раз даже имени своего не могла вспомнить.

— Она получала много писем? — спросила Тапенс. — Я хочу сказать, из-за границы?

— Если не ошибаюсь, за все это время Джонсоны написали ей раз или два, и то уже через два года после того, как она здесь поселилась. Когда люди уезжают за границу и начинают там новую жизнь, они быстро утрачивают связь со всем старым. Сомневаюсь, впрочем, что они особенно много общались и до отъезда. Все-таки она приходится им дальней родственницей, и они заботятся о ней скорее из чувства долга, нежели из привязанности. Все финансовые дела вел адвокат, мистер Эклз, из очень почтенной конторы, с которой мы имели дело и раньше. Насколько я в курсе, все родственники и друзья миссис Ланкастер давно умерли. Во всяком случае, писем ей никто не писал, да и навещали редко. Лет пять назад приезжал один симпатичный господин, друг мистера Джонсона. Тоже служил в колониях. Приехал, убедился, что она жива и здорова, и тут же уехал.

— И после этого, — сказала Тапенс, — о ней все забыли.

— Боюсь, что так, — согласилась мисс Паккард. — Грустно, конечно, но, к сожалению, это в порядке вещей. К счастью, большинство наших обитательниц находят себе здесь друзей. Сходятся с кем-нибудь, кто разделяет их вкусы или у кого есть общие воспоминания, и все устраивается наилучшим образом. Мне даже кажется, многие из них практически забывают о своей прошлой жизни.

— Мне показалось, некоторые из них немного, — начал Томми, — немного… — Он замолчал, подыскивая слово, и, заметив, что его палец машинально тянется к виску, поспешно отдернул руку. — Как бы это…

— Я поняла вас, — пришла ему на помощь мисс Паккард. — Мы не берем только пациентов с ярко выраженными психическими расстройствами, что, разумеется, не касается возрастных изменений. Я имею в виду старческое слабоумие, тех, кто уже не в состоянии следить за собой, или тех, у кого есть свои причуды или… галлюцинации. Иногда они воображают себя историческими персонажами. У нас здесь были две Марии-Антуанетты[134] и одна очень милая мадам Кюри[135], которая всех уверяла, что именно она открыла радий. Помню, она с большим интересом читала газетные статьи об атомных бомбах и научных открытиях. А потом непременно объясняла, что именно она и ее муж первыми начали эксперименты в этом направлении. Безобидная фантазия — но в старости она вполне способна сделать человека счастливым. К тому же подобные причуды не постоянны. Они ведь не каждый день Марии-Антуанетты или мадам Кюри. Обычно это находит раз в две недели. А через некоторое время надоедает и они опять обычные люди. И потом, они слишком забывчивы. Часто даже не могут вспомнить, кто они на самом деле. Или притворяются, что не могут. Разница, в сущности, небольшая.

— Понятно, — сказала Тапенс и, поколебавшись, спросила: — А вот у миссис Ланкастер… Она что-то видела во всех каминах или только в том, что стоит в гостиной?

Мисс Паккард широко раскрыла глаза.

— Камины?! Не понимаю, о чем вы.

— Да я и сама не очень-то поняла. Что-то такое у нее с ними связано… Может, какие-то воспоминания, а может, просто прочла что-то страшное.

— Возможно.

— Так как же все-таки с картиной, которую она подарила тете Аде? — спросила Тапенс.

— Право, миссис Бересфорд, мне кажется, тут нет никакой проблемы. Уверена, миссис Ланкастер совершенно о ней забыла. Не думаю, чтобы она ею дорожила. И, раз она подарила ее мисс Фэншо, ей наверняка было бы приятно, если бы теперь картина досталась вам. Честно говоря, мне она и самой нравится. Я, конечно, не очень разбираюсь в живописи…

— Давайте знаете как поступим? Вы дадите мне адрес миссис Джонсон, а я просто напишу ей и спрошу, можно ли забрать картину.

— Единственный адрес, который у меня есть, это отель в Лондоне, куда они отправились, — кажется, «Кливленд». Да, отель «Кливленд» на Джордж-стрит. Они останавливались там дня на четыре, после чего, если не ошибаюсь, отправились погостить у каких-то родственников в Шотландии. Полагаю, в отеле «Кливленд» знают их новый адрес.

 — Большое спасибо. А насчет меховой накидки…

— Подождите минутку. Я схожу за мисс О'Киф.

— Опять ты со своей миссис Бленкинсон[136], — недовольно проговорил Томми, когда мисс Паккард вышла.

Тапенс, казалось, была страшно собой довольна.

— Это моя любимица. Пыталась придумать еще какую-нибудь фамилию и тут же о ней вспомнила. Как же тогда было здорово, правда?

— Так когда это было!.. Война, шпионы, контрразведка…

— Жаль, что все это кончилось. Так забавно было жить в той гостинице и придумывать себе прошлую жизнь… Я ведь уже начала верить, что я и впрямь миссис Бленкинсон.

— Твое счастье, что все тогда благополучно закончилось, — отозвался Томми. — И потом, как я уже говорил, с этой миссис Бленкинсон ты тогда явно переборщила…

— А вот и нет. Я просто вошла в образ. Вошла целиком и полностью. Приятная, не слишком умная женщина, все мысли которой о своих трех сыновьях.

— О чем и речь, — сказал Томми. — Хватило бы и одного. Зачем тебе понадобилось обременять себя сразу тремя?

— А мне они стали совсем как родные, — вздохнула Тапенс. — Дуглас, Эндрю и… о Боже, я забыла, как зовут младшенького! Хотя точно помню, как они выглядели, какие у них были характеры и где они жили. Как же я любила хвастаться письмами, которые от них получала!

— Ну, с этим покончено, — сказал Томми. — В этом заведении ты все равно ничего не найдешь, так оставь миссис Бленкинсон в покое. Вот помру, попадешь ты, Тапенс, в дом престарелых — тогда хоть целыми днями сиди и изображай из себя миссис Бленкинсон.

— Скучно играть только одну роль, — заметила Тапенс.

— А как ты думаешь, почему старикам хочется быть Мариями-Антуанеттами, мадам Кюри и тому подобными личностями? — спросил Томми.

— От скуки, наверное. Действительно ведь скучно. Только представь, что не можешь самостоятельно передвигаться, а пальцы онемели так, что уже и вязальных спиц не держат. А человек — существо деятельное. Вот они и примеряют на себя какую-нибудь известную личность и смотрят, каково это — быть в ее шкуре. Прекрасно их понимаю.

— Еще бы, — сказал Томми. — Боже, помоги приюту, в который попадешь ты. Полагаю, большую часть времени ты будешь Клеопатрой[137].

— Ни за что, — ответила Тапенс. — Я буду кем-нибудь вроде судомойки из замка «Анна Клевская», передающей сочные сплетни.

Дверь открылась, и появилась мисс Паккард в обществе высокой веснушчатой молодой женщины с копной огненно-рыжих волос.

— Мистер и миссис Бересфорд, мисс О'Киф… Вы меня извините? Мне необходимо зайти к пациентке.

Тапенс должным образом отрекламировала меховой палантин тети Ады, и мисс О'Киф пришла в полный восторг.

— Ой, какой милый! Право, он слишком хорош для меня. Неужели вам самой не хочется…

— Да нет, не думаю. И потом, он мне велик. Видите, какая я маленькая? Он как раз для такой девушки, как вы. Тетя Ада тоже была высокая.

— О-о, она была такая величественная старушка. В молодости она, наверное, была очень хорошенькой.

— Возможно, — с сомнением сказал Томми. — Впрочем, представляю, насколько трудно было за ней ухаживать. С ее-то нравом.

— Что да, то да — уж такая она была. Но какой дух! Ничто не могло его сломить. И потом она была далеко не такой, какой представлялась… Вы бы удивились, как быстро она все схватывала.

— И тем не менее, у нее был норов.

— Это да. Но знаете, нытики еще хуже — сплошные жалобы и стоны. А с миссис Фэншо никогда не было скучно. Она так рассказывала о своем прошлом… Например, как однажды, в молодости, въехала на лошади в один загородный дом… Во всяком случае, так она рассказывала… Можете себе представить?

— Ну, с нее станется, — сказал Томми.

— Тут, право, уж и не знаешь, кому верить. Чего только наши милые старушки не навыдумывают! Особенно им нравится обнаруживать преступников. И тут уж от них не отделаешься — надо тотчас же известить полицию, иначе всем нам будет грозить смертельная опасность.

— Помнится, в наш последний визит кого-то отравили, — заметила Тапенс.

— А, это, наверное, миссис Локкет. С ней это случается чуть ли не каждый день. Только ей полиция не нужна — она сразу требует доктора. С ума, представьте себе, сходит по докторам.

— А еще какая-то маленькая женщина кричала, чтобы ей подали какао…

— Наверняка миссис Муди. Теперь уж ее с нами нет, бедняжки.

— Неужели уехала?

— Нет. Тромбоз… Причем совершенно неожиданно. Кстати, она просто обожала вашу тетю, не знаю уж почему. Я имею в виду, что у мисс Фэншо никогда не хватало терпения выслушивать ее трескотню…

— Я слышала, миссис Ланкастер уехала.

— Да, ее забрала родня. А она уж так не хотела уезжать, бедняжка!

— А она рассказывала вам историю с камином в гостиной?

— Ой, у нее столько было историй, все и не упомнишь. И все-то происходило с ней лично.

— Что-то с ребенком… не то похищенным, не то убитым…

— Ой, ну надо же! И чего только не выдумают. Насмотрятся телевизора и такое начинают рассказывать…

— А вам не тяжело с ними? Утомительно ведь, наверное.

— Да нет… я люблю старушек… Потому сюда и устроилась.

— И давно вы здесь?

— Полтора года… — Девушка помолчала. — Но в следующем месяце ухожу.

— Да что вы! А почему?

В манерах мисс О'Киф тут же появилась какая-то скованность.

— Ну, понимаете… Каждому человеку время от времени хочется перемен…

— Но вы будете заниматься такой же работой?

— О да, конечно. — Девушка подхватила меховую накидку. — Еще раз вам спасибо и… в общем, я рада, что у меня останется память о мисс Фэншо… Величественная была старушка…