— Грустные похороны, правда? — сказала Тапенс.

Они только что вернулись с похорон, проделав утомительное путешествие в поезде, которым им пришлось добираться до крохотной линкольнширской[127] деревеньки, где были похоронены большинство членов семьи и предков тети Ады.

— А бывают другие? — резонно спросил Томми.

— Ну, иногда они проходят довольно весело, — сказала Тапенс. — Вот ирландцы, например, на поминках веселятся — нет, разве? Сначала что-то там голосят и причитают, а потом напиваются и устраивают дебош. Выпьем? — добавила она, бросив взгляд на буфет.

Томми принес то, что считал приличествующим случаю, — «белую даму»[128].

— Вот так-то лучше, — заметила Тапенс. Она сняла черную шляпку, швырнула ее через всю комнату и сбросила черное пальто.

— Ненавижу траур, — заявила она. — От этой одежды так и разит нафталином…

— Тебе вовсе не обязательно носить это платье и дальше. Оно только для похорон, — сказал Томми.

— Да знаю я, знаю. Знаешь что? Поднимусь-ка я, пожалуй, наверх и надену свое любимое, ярко-красное. Будем веселиться. Можешь пока приготовить еще одну «белую даму».

— Вот уж не думал, Тапенс, что похороны настроят тебя на такой веселый лад.

— Я сказала, «грустные похороны», — продолжила Тапенс, появляясь через минуту в блестящем вишневом платье с приколотой к плечу рубиново-бриллиантовой ящерицей, — и действительно, какие это похороны? Вокруг одни старики, а никто не плачет… Даже носом никто не шмыгнул. Цветов тоже мало… Получается, никто особенно не огорчен смертью занудной тетушки Ады… Умерла одинокая старая тетка, и никого это, по правде говоря, не расстроило.

— Просто ты, наверное, вообще легко переносишь похороны. Интересно, как насчет моих?

— Вот тут ты совершенно не прав, — заявила Тапенс. — Я даже думать не хочу о твоих похоронах, поскольку предпочла бы умереть раньше. Но, должна тебе сказать, довелись мне на них присутствовать, это была бы оргия горя. Я бы прихватила с собой уйму носовых платков.

— С черной каймой?

— Ну, до черной каймы я не додумалась, но мысль неплохая. А вообще, похоронные ритуалы всегда настраивают на возвышенный лад.

— Слушай, Тапенс, что-то мне перестают нравиться все эти разговоры о похоронах. Давай побыстрее об этом забудем.

— Согласна. Забудем.

— Бедная старушка умерла, — сказал Томми. — Отошла в мир иной тихо и без страданий. Так что не будем больше об этом. Вот только разберусь с бумагами…

Он прошел к письменному столу и порылся в документах.

— И куда же это я, интересно, положил письмо от мистера Рокбери?

— Какого еще Рокбери? А, того адвоката, что тебе написал?

— Ну да. Об устройстве ее дел. Похоже, я последний оставшийся в живых член семьи.

— Жаль, что она не оставила тебе состояния, — заметила Тапенс.

— Будь у нее состояние, она и его завещала бы этому дурацкому кошачьему приюту, — сказал Томми. — Мне бы все равно ничего не досталось. Впрочем, не больно-то и надо.

— Она так любила кошек?

— Не знаю. Наверное. Хотя ни разу не слышал, чтобы она о них упоминала. По-моему, — задумчиво сказал Томми, — ей просто нравилось говорить своим друзьям и знакомым, когда те ее навещали: «Я вам кое-что оставила в завещании, дорогая», или: «Вам так нравится эта брошка? Ну так я ее вам завещаю». А на самом деле ничего никому не оставила, кроме кошачьего приюта.

— Уверена — это здорово ее развлекло, — подхватила Тапенс. — Так и вижу, как она говорит всем своим подругам, что не забудет их в завещании. Точнее, так называемым подругам: сильно сомневаюсь, что они ей действительно нравились. Ей просто приятно было их дурачить. Нехорошо конечно так говорить, но ведь она была сущая ведьма, разве нет, Томми? Только вот что странно: хоть и ведьма, а жизни умела радоваться как никто другой, даже в богадельне. На свой, конечно, лад. Нам придется ехать в «Солнечный кряж»?

— Где же это письмо? От мисс Паккард. А, вот оно! Вместе с письмом от Рокбери. Да, она пишет, что остались какие-то вещи, которые, очевидно, теперь являются моей собственностью. Ты же помнишь, тетя взяла туда кое-какую мебель. Опять же, личные вещи. Одежда и все такое. Думаю, кто-то должен этим заняться. Сжечь письма и так далее. И раз уж я оказался ее душеприказчиком, похоже, это моя обязанность. Не думаю, что там окажется что-нибудь ценное. Разве что тот письменный стол, который мне всегда нравился. По-моему, он принадлежал дядюшке Уильяму.

— Тогда можешь взять его на память, — разрешила Тапенс. — А остальное, думаю, лучше отправить прямиком на аукцион.

— Так что тебе совсем необязательно туда ехать, — сказал Томми.

— А мне хочется…

— Ты серьезно? Но почему? Не боишься, что будет скучно?

— Просматривать ее вещи? Нет, не боюсь. Наверное, я еще не утратила любопытства. И потом, старые письма, антиквариат — это всегда интересно. Кроме того, я считаю, что нужно просмотреть их, прежде чем отправлять на аукцион. Так что я еду с тобой. Посмотрим ее вещи, может, действительно что-то оставим себе. Ну и вообще, все уладим.

Нет, правда, Тапенс, зачем тебе это? У тебя ведь есть и какая-то другая причина, верно?

— О Боже, — вздохнула Тапенс, — это ужасно — быть замужем за человеком, который столько о тебе знает.

— Значит, есть причина…

— Да нет же.

— Брось, Тапенс! Не настолько уж ты любишь копаться в чужом барахле.

— Я считаю это своим долгом, — твердо заявила Тапенс. — А кроме того…

— Ладно уж, выкладывай.

— Мне очень хочется повидать ту старушку. Ну… ту, другую.

— Что?! Которой мерещится мертвый ребенок за камином?

— Да, — ответила Тапенс. — Хочу с ней поговорить. Мне интересно, что творилось в ее голове, когда она мне все это говорила. Действительно она что-то вспомнила, или ей это только показалось? Понимаешь, чем больше я об этом думаю, тем более странным мне все это кажется. Почему она вдруг решила, что это мой ребенок? Разве я похожа на мать, у которой был мертвый ребенок?

— Интересно, а как, по-твоему, такая женщина должна выглядеть? — заинтересовался Томми. — В любом случае, на тебя это не похоже. И как бы там ни было, Тапенс, наш долг туда съездить. Сегодня же напишу мисс Паккард. Так что скоро ты всласть насладишься кошмарными историями про мертвых младенцев…