Гостиница, где я остановился, небольшая и довольно убогая, находилась около станции. Здесь подавали вполне сносное жаркое, и это, пожалуй, было единственным достоинством этого заведения. Если, конечно, не считать главного — гостиница была дешевая.

Наутро в десять часов я позвонил в бюро «Кавэндиш» и попросил прислать машинистку-стенографистку, чтобы написать несколько писем и перепечатать деловые соглашения. Я сказал, что мое имя Дуглас Уэзерби и что я остановился в отеле «Кларендон» (захудалые гостиницы почему-то всегда носят громкие названия)[90]. И еще спросил, нельзя ли прислать Шилу Уэбб, которую мне рекомендовал знакомый.

Мне повезло: Шила была свободна и могла приехать прямо сейчас. Но меня предупредили, что на двенадцать часов у нее уже есть другой вызов. Я пообещал управиться до указанного срока, тем более что у меня самого назначена деловая встреча.

Я ждал возле вращающейся двери «Кларендона» и, увидев Шилу, шагнул ей навстречу.

— Мистер Дуглас Уэзерби к вашим услугам, — поклонился я.

— Так это вы звонили?

— Да.

— Вы не должны были этого делать! — возмутилась Шила.

— Почему? Я готов оплатить бюро «Кавэндиш» указанные в заявке работы, а до остального им нет никакого дела. Мы проведем ваше дорогостоящее время в кафе «Лютик» (это через дорогу) вместо того, чтобы диктовать нудные письма, которые начинаются словами: «Третий образец вашего переводного векселя находится в распоряжении…» и так далее и тому подобное. Давайте выпьем по чашке скверного кофе в спокойной обстановке.

Владельцы кафе «Лютик» считали, похоже, что название накладывает на них определенные обязательства. Стены, пластиковые покрытия столиков и табуреток, чашки, блюдца — абсолютно все резало глаз ядовитым канареечным цветом.

Я заказал кофе и ячменные лепешки. Кроме нас в кафе не было ни души.

Когда официантка приняла заказ и ушла, мы с Шилой посмотрели через стол друг на друга.

— У вас все в порядке? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

Под глазами Шилы были такие темные круги, что глаза казались не синими, а фиолетовыми.

— У вас какие-то неприятности?

— Да… нет… не знаю… Я думала, вы уехали.

— Уезжал. Но вернулся.

— Почему?

— Вы знаете почему.

Она опустила глаза и молчала почти целую минуту, которая показалась мне вечностью.

— Я его боюсь, — сказала наконец Шила.

— Кого?

— Вашего друга… инспектора. Он думает… он думает, что это я убила того человека… и Эдну тоже.

— Да нет же! Просто у него такая манера! — мне хотелось ее успокоить. — И такой вид, будто он всех подозревает.

— Нет, Колин! Это совсем не так. Не нужно меня успокаивать. Он с самого начала решил, что я… как-то причастна…

— Но, дорогая моя, против вас нет никаких улик! И только потому, что вы оказались там… потому, что кто-то умышленно поставил вас в такое положение…

— Он думает, — перебила Шила, — что я сама туда пришла. Что я все подстроила, а Эдне каким-то образом стало об этом известно. Он также считает, что она узнала мой голос, когда я будто бы выдавала себя по телефону за мисс Пэбмарш.

— А это был ваш голос?

— Нет! Конечно нет! Я не звонила.

— Послушайте, Шила! Что бы вы ни говорили другим, мне вы можете сказать правду.

— Значит, вы мне не верите!

— Я вам верю, но вы могли позвонить в тот день по какой-нибудь другой причине. Кто-то мог попросить вас… Может, сказал, что это шутка, а потом вы испугались и, начав обманывать, не могли уже остановиться. Ведь все было именно так, правда?

— Нет, нет и нет! Сколько раз можно вам повторять?!

— Ну хорошо, Шила. И все-таки вы что-то скрываете, и это меня сильно огорчает. Хардкасл имеет что-то против вас, но не говорит мне, что именно…

— А почему, — опять перебила она, — он должен вам все рассказывать?

— У него нет причин что-то скрывать от меня. Мы с ним, можно сказать, коллеги.

В этот момент официантка принесла заказ. Кофе был бледен, как самый модный оттенок меха норки.

— Я не знала, что вы полицейский, — сказала Шила, медленно помешивая ложечкой кофе.

— Это не совсем полиция. Другой департамент. Я хотел только сказать, что Дик не говорит со мной о вас по вполне понятной причине. Он полагает, что вы мне небезразличны. Что ж, так оно и есть. Более того: я на вашей стороне, что бы вы ни сделали. Когда вы в тот день выскочили из дома мисс Пэбмарш, то были перепуганы до смерти. Вы не притворялись. Вы просто не могли бы все так разыграть!

— Я действительно страшно испугалась. Я была просто в ужасе.

— Вы испугались только потому, что внезапно наткнулись на труп или… было что-то еще?

— Что же там могло быть еще?

Стараясь говорить спокойно, я спросил:

— Зачем же вы взяли часы, на которых было написано «Розмари»?

— Что вы хотите сказать? Зачем мне их было брать?

— Я первый спросил.

— Да не трогала я никаких часов!

— Вы вернулись в дом под предлогом, что забыли перчатки. Но, как я заметил, вы их вообще не носите. В любом случае, день был слишком для них теплым. Так вот, вы вернулись в гостиную и взяли часы. Пожалуйста, не лгите мне! Зачем вы это сделали?

Шила молча крошила лепешку на своей тарелке.

— Хорошо… — наконец произнесла она почти шепотом. — Да, я это сделала. Я положила часы в сумку и вышла.

— Зачем?

— На них было написано «Розмари». Это мое имя.

— Вас зовут Розмари? Не Шила?

— У меня два имени: Розмари-Шила.

— И только потому, что на них было написано «Розмари», вы решились их взять?

Она чувствовала, что я ей не верю, но упрямо продолжала твердить свое:

— Говорю вам, я испугалась…

Я пристально ее рассматривал. Шила мне нравилась… очень нравилась. Я хотел, чтобы она была моей… навсегда. Я не питал на ее счет иллюзий. Шила была лгуньей и, очевидно, такой и останется. Это было ее оружие в борьбе за выживание — как можно убедительнее отрицать все и ни в чем не признаваться. Чисто ребяческая черта, но она, вероятно, никогда от нее не избавится. Я должен был принимать Шилу такой, какая она есть, и всегда быть рядом, чтобы поддержать в минуту слабости. А слабости, разумеется, есть у каждого. В том числе и у меня — пусть не такие, как у Шилы, но ведь есть же…

Мне не оставалось ничего другого, как перейти в наступление…

— Это были ваши часы, не так ли?

Шила онемела от изумления.

— Как… Как вы узнали? — наконец произнесла она.

— Выкладывайте все!

Она принялась беспорядочно и сбивчиво рассказывать, и постепенно я кое-что уяснил. Эти часы были у Шилы с самого детства. Лет до шести все звали ее Розмари, но она терпеть не могла этого имени и настояла на том, чтобы ее звали Шилой. Последнее время часы работали все хуже и хуже, и в конце концов она взяла их с собой на работу, чтобы отнести в мастерскую, расположенную неподалеку от бюро «Кавэндиш», да где-то потеряла… То ли в автобусе, то ли в кафе-молочной, куда заходила перекусить во время ленча.

— Когда это случилось? За сколько дней до убийства?

По мнению Шилы, это случилось приблизительно за неделю до убийства. Потеря часов не особенно ее огорчила: они были старые, вечно отставали, да и вообще — давно пора было купить себе новые.

— Тогда, в гостиной мисс Пэбмарш, я их сразу и не заметила, — продолжала Шила. — Во всяком случае, когда вошла, точно не заметила. Потом… потом я увидела мертвого и просто остолбенела. А вот когда дотронулась до него и распрямилась — тут-то я их и увидела… мои часы! А на руке кровь… а тут входит она, и я перепугалась, что она на него наступит… я про все забыла и… побежала. Мне хотелось только одного: поскорее оттуда убежать.

Я кивнул.

— А потом?

— Потом я начала думать. Мисс Пэбмарш сказала, что не звонила… А кто же тогда звонил? Кто подкинул туда мои часы и подстроил, чтобы я тоже там оказалась? Ну, я и сказала, что забыла перчатки… Вернулась, схватила часы и сунула в сумочку. Глупо, да?

— Глупее не придумаешь! — заверил я. — Иногда вам явно не хватает благоразумия.

— Но кто-то явно пытался меня подставить! И потом, эта открытка… Ее послал человек, который знает, что я взяла часы. И что на ней изображено? Олд Бэйли!.. Если мой отец был преступником…

— А что вы знаете о своих родителях?

— Оба погибли, когда я была еще совсем маленькой. По крайней мере, так говорит тетя. Только она никогда о них не рассказывает, а если я пристаю к ней с расспросами, начинает путаться и по-разному отвечать на один и тот же вопрос. Я всегда чувствовала, что здесь что-то неладно.

— Продолжайте.

— В общем, я думаю, мой отец был каким-нибудь преступником. Может быть, даже убийцей! Или мать преступница. Потому что, если бы они действительно умерли, тетя конечно могла бы мне о них рассказать. Значит, есть что-то такое, о чем даже узнать страшно.

— Вы себя только накручиваете! Может быть, вы просто незаконнорожденная…

— Я думала об этом. Иногда люди скрывают от детей правду. И очень глупо. Лучше бы сказали. Тем более что теперь на это уже никто не обращает внимания. Но понимаете, Колин, дело в том, что я не знаю. Не знаю, что за всем этим кроется. Почему меня назвали Розмари? В нашей семье такого имени не было. Розмари… Розмарин — это символ памяти…

— Может быть, это в хорошем смысле, — заметил я.

— Может быть, только мне так почему-то не кажется. После того как инспектор задавал мне в тот день вопросы, я задумалась. Почему кому-то нужно было, чтобы я пришла в тот дом и нашла убитого? Или этот человек должен был встретиться со мной? Может, это был мой отец… Может, он хотел о чем-то попросить меня, но пришел кто-то другой и убил его? Или кто-то с самого начала хотел, чтобы все выглядело так, будто я его убила? В общем, я совсем запуталась и испугалась! Как-то так получилось, что все показывало на меня… Меня туда вызвали… я нашла убитого… и мое имя на моих же часах, которые непонятно как там оказались! Я запаниковала и сделала, как вы сказали, невероятную глупость.

— Шила, вы прочли и перепечатали на своей машинке слишком много триллеров, — заметил я, стараясь ее успокоить. — Да, а что с Эдной? Что она вбила себе в голову? Зачем пошла к вам домой, хотя каждый день видела вас в конторе?

— Понятия не имею! Не думала же она, что я замешана в убийстве?! Просто не могла…

— Может быть, она что-то услышала и не так поняла?

— Да ничего такого не было! Говорю же вам, ничего!

Однако я не мог избавиться от мысли, что Шила о чем-то недоговаривает… Даже сейчас.

— Возможно, у вас есть враги? Отвергнутые поклонники, ревнивые девушки или кто-то слишком уж нервный и мнительный, кто затаил на вас обиду?

Я сам чувствовал, как неубедительны мои слова, и заранее знал ответ.

— Конечно нет! — воскликнула Шила.

Вот и все, что я от нее услышал! А рассказанная ею фантастическая история с часами, признаться, показалась мне не слишком убедительной. А что означает время четыре тринадцать? Почему эти же цифры написаны на открытке вместе со словом «Помни!»? Возможно ли, чтобы это совсем ничего не говорило той, кому предназначалась открытка?

Я вздохнул, заплатил по счету и поднялся из-за столика.

— Не волнуйтесь, — сказал я. (Поистине, самые пустые и глупые слова в английском, впрочем, как и в других языках!) — Спецслужбы в лице Колина Лэма приведены в действие. Все образуется. Мы поженимся и заживем счастливо на мою более чем скромную зарплату. Между прочим, — продолжал я, не в силах остановиться, хотя прекрасно понимал, что лучше бы мне на этой романтической ноте и закончить. Но… мое неумное любопытство заставило меня допытываться дальше. — Что вы сделали с часами? Спрятали их в ящик с чулками?

Чуть помешкав, она ответила:

— Я спрятала их в мусорном баке соседнего дома.

На меня это произвело впечатление. Просто и надежно. Остроумный выход! Нет! Пожалуй, я все-таки недооценил Шилу.