— Вам звонили, — доложил Эркюлю Пуаро его дворецкий. — Миссис Оливер.

— Да-да, Джордж. И что она сказала?

— Спрашивала, можно ли зайти к вам сегодня вечером, сэр, после обеда.

— Это было бы прелестно, — сказал Пуаро. — Прелестно. У меня был трудный день, сплошная рутина. Миссис Оливер немного меня развлечет С ней ведь не соскучишься, она умеет сказать что-нибудь в высшей степени неожиданное. Кстати, не упоминала ли она о слонах?

— О слонах? Нет, сэр, не упоминала.

— Ну что ж, вполне возможно, что слоны ее разочаровали.

Джордж смотрел на Пуаро, не понимая, при чем тут слоны. Иногда он никак не мог взять в толк, что же хотел сказать его патрон.

— Перезвоните ей, — сказал Пуаро, — и передайте, что я буду очень рад ее видеть.

Джордж чинно удалился, а вернувшись, сообщил, что миссис Оливер будет в начале девятого.

— Кофе, — сказал Пуаро. — Приготовьте кофе и petit-fours[339]. Кажется, я заказал их недавно в «Фортнуме энд Мейсоне»[340].

— Ликер, сэр?

— Нет, пожалуй, не стоит. Сам я выпью немного Sirop de Cassis.

— Как угодно, сэр.

Миссис Оливер прибыла без опоздания Пуаро приветствовал ее с необыкновенным радушием.

— Как вы себя чувствуете, мадам?

— Измотана, — сказала миссис Оливер.

Она рухнула в кресло.

— Вконец измотана.

— «Qui va a la chasse»[341] не могу вспомнить эту вашу поговорку.

— А я ее прекрасно помню, — сказала миссис Оливер. — Еще с детства. «Qui va a la chasse perd sa place» — «Пойдешь на охоту — потеряешь работу».

— Но это совершенно не относится к той охоте, которой решили заняться вы. Я имею в виду охоту на слонов — это ведь всего лишь изящный пассаж.

— Ничего себе пассаж, — обиделась миссис Оливер. — Я выслеживала слонов, можно сказать, в поте лица. Где только я не побывала! Сколько бензина извела, в сколькие вагоны вскочила в последнюю секунду, сколько писем написала, телеграмм отправила — вы себе и представить не можете! Надо же, пассаж…

— Вот я и предлагаю вам передохнуть. Выпейте кофе.

— Душистый, крепкий черный кофе — чудесно! Как раз то, что мне нужно.

— А удалось ли вам — позвольте спросить — добиться результатов?

— Результатов хоть отбавляй, — сказала миссис Оливер. — Вот только будет ли от них хоть какая-то польза…

— Значит, вы кое-что узнали?

— Я бы так не сказала. Я получила кое-какую информацию, но сильно сомневаюсь, что это достоверная информация.

— Они что же, знают об этой истории понаслышке?

— Нет. Мой расчет был верным. Многие действительно что-то помнят. Но когда вспоминаешь давние события, можно что-то и перепутать, верно?

— Безусловно. Но все же это тоже полезная информация. Ведь так?

— А что успели сделать вы? — строго спросила миссис Оливер.

— Вы всегда так суровы со мной, мадам, — сказал Пуаро. — Вы требуете, чтобы я тоже повсюду бегал высунув язык.

— Ну и как — вы бегали?

— Нет, не бегал, зато имел длительные беседы с некоторыми моими коллегами.

— Да, конечно, это не сравнить с тем, что взвалила на себя я, — сказала миссис Оливер. — Ах, какой вкусный кофе. По-настоящему крепкий. Нет, вы и представить себе не можете, как я устала. И какой ералаш у меня в голове.

— Ну, полно, полно. Как-нибудь разберемся. Вы, я думаю, выяснили много чего полезного.

— Ничего, кроме разных сплетен. И попробуй разбери, где тут правда, а где домыслы.

— Порой и домыслы могут сыграть свою роль, — заметил Пуаро.

— Понимаю, что вы имеете в виду, — сказала миссис Оливер. — Мне тоже так кажется. Да, тут уж ничего не поделаешь… Когда люди что-то припоминают, то чаще всего они рассказывают не то, что было на самом деле, а то, что они об этом думают.

— Значит, у них есть основания так думать, — сказал Пуаро.

— Я вам принесла нечто вроде списка, — сказала миссис Оливер. — Не стоит тратить время на ненужные подробности — куда я ездила, что и зачем говорила. Суть в том, что я собирала информацию, которую теперь уже собрать практически нельзя. Важно, что эти люди хоть что-то знали о Равенскрофтах, пусть и не все были с ними близко знакомы.

— Это что же, вести из дальних стран?

— В основном. Но нашлись и те, кто знал их уже здесь, в Англии, хотя не так уж хорошо. А еще те, у кого обнаружились тетушки, друзья или дальние родственники, знакомые в свое время с Равенскрофтами.

— Я так понимаю, что каждый, кого вы внесли в список, рассказал вам свою историю — кто свою версию случившегося, кто о людях, имевших к ней отношение?

— Верно, вы, как всегда, попали в самую точку, — сказала миссис Оливер. — Хотите, я изложу только самое важное — квинтэссенцию того, что мне удалось собрать.

— Да, разумеется. Возьмите еще птифурчик.

— Благодарю, — сказала миссис Оливер.

Она взяла самое аппетитное — а стало быть, самое вредное пирожное и с наслаждением его надкусила:

— Сладости, — заметила она, — хорошо помогают восстановить силы, что бы там ни говорили… Ну что, пожалуй, начнем… Начинался каждый разговор примерно так: «Как же, как же!», «Ужасно печальная история!», «Разумеется, я думаю, все знают, что там случилось на самом деле» — и все в таком духе.

— Понятно.

— Мои собеседники полагали, что они-то знают, как все было на самом деле. Но тут же выяснялось, что особых оснований для этого у них не было. Кто-то что-то им сказал, или они случайно узнали от друзей, от прислуги, или родни. Их, так сказать, версии не блещут особой оригинальностью, одна из них приблизительно такая: генерал Равенскрофт писал мемуары о своей службе в Малайе, в чем ему помогала секретарша — записывала, перепечатывала. Она была молода и довольно привлекательна, так что там, мол, наверняка что-то было. Это и привело в результате к… впрочем, тут мнения разделяются. Одни полагают, что он убил жену, чтобы жениться на этой девушке, а застрелив ее, тут же в порыве раскаяния покончил с собой…

— Ну ясно, — сказал Пуаро. — Романтический вариант.

— Есть и другой: они взяли репетитора к сыну, который болел и пропустил чуть ли не полгода в подготовительной школе. Этот учитель был молод и красив…

— И жена генерала влюбилась в него по уши. Может быть, у них даже был роман.

— Во всяком случае, мне на это намекали, — сказала миссис Оливер. — Но никаких доказательств нет.

— Что же следует из этого варианта?

— Что генерал, опять же, должен был застрелить свою жену и, само собой, в порыве раскаянья покончить с собой. По третьей версии жена, прознав об интрижке генерала, застрелила его, а потом пустила пулю и себе в лоб. Каждый раз картина несколько менялась. Но никто ничего не знал наверняка, хотя все варианты были более или менее предсказуемыми. Понимаете, у генерала мог быть роман с секретаршей или кем-то еще, скажем, с женой соседа, да и жена могла изменить ему с кем угодно. Но в каждой истории, которую мне рассказывали, фигурировали совершенно разные люди. То есть ничего определенного и абсолютно никаких доказательств. Все те же досужие домыслы и сплетни, которые распускали двенадцать лет назад и подробности которых уже практически забыты. Впрочем, несколько действующих лиц мне все-таки назвали. Жуликоватый садовник, которому генерал собирался дать расчет, славная старушка-экономка, подслеповатая и глуховатая, — ее, конечно, никто ни в чем не подозревает… И так далее. Я все записала — и имена и, так сказать, версии. За точность имен не ручаюсь — записывала с чужих слов… Ох, и нудная же это работа… А еще я узнала, что миссис Равенскрофт была однажды сильно больна, — какая-то лихорадка… После этого она купила четыре парика, видимо, у бедняжки выпали почти все волосы. Парики обнаружили среди ее вещей.

— Да, я тоже об этом слышал, — сказал Пуаро.

— От кого?

— От моего друга из полиции. Он просмотрел старые отчеты, и там имелся список найденных в доме вещей. Четыре парика! Что вы думаете по этому поводу, мадам? Вам не кажется, что четыре парика — это многовато?

— Конечно, куда их столько. У моей тетушки было два парика. Пока приводили в порядок один, она носила другой. В жизни не слышала, чтобы кто-то имел четыре парика.

Порывшись в сумочке, миссис Оливер извлекла маленькую книжицу и зашелестела страницами.

— Миссис Карстейрз, семьдесят семь лет, так что она могла что-то и перепутать, но она знала их лично. Вот ее слова: «Я прекрасно помню Равенскрофтов. Да-да, очень милая пара. Печальный случай, конечно. Да. Это был рак!» Я спросила, кто именно болел раком, но как раз это она и позабыла. Но вспомнила, что леди ездила на консультацию в Лондон и что потом ей сделали операцию, что вернулась она домой в ужасном настроении, и муж очень за нее беспокоился. Так что ему ничего не оставалось, как покончить разом и с ней, и с собой.

— Откуда она могла это узнать? Опять домыслы?

— Чистейшей воды, по-моему. В процессе моего расследования, — сказала миссис Оливер, сделав ударение на последнем слове, — я убедилась в странной вещи: как только люди услышат, что кто-то из их друзей внезапно занемог или зачастил к врачам — они тут же решают, что у него рак. Да и сами занемогшие тоже частенько подозревают… самое худшее. Еще одна дама — не могу разобрать ее имя, начинается на Т — сказала, что рак был у генерала. В доме, конечно, сразу траурное настроение. Они все обсудили и поняли, что не вынесут этого испытания, — ну и договорились уйти из жизни вместе.

— Печально, но романтично, — заметил Пуаро.

— Слишком романтично, чтобы походило на правду, — сказала миссис Оливер. — Нет, это прямо беда! Послушаешь человека — столько всего помнит, а потом оказывается, что все это выдумки, что все высосано из пальца.

— Просто люди всегда делают выводы из того, что им известно, — возразил Пуаро. — Скажем, они узнали, что некто поехал в Лондон посоветоваться с врачом, или что некто провел три месяца в больнице. Это-то не выдумки, а факты.

— Ну да, — сказала миссис Оливер, — только в своих рассказах все почему-то предпочитают излагать собственные выводы вместо того, что имеет место в действительности. Не очень-то много от этого пользы, верно?

— Наоборот — несомненная польза, — сказал Пуаро. — Должен признать, что ваша идея весьма неплоха.

— Насчет слонов? — неуверенно спросила миссис Оливер.

— Насчет их памяти, — сказал Пуаро. — Это очень важно: узнать факты, которые почему-то задержались в памяти у тех или иных людей, хотя они, вероятно, и сами не знают почему. Нам бы самим всех этих фактов никогда не узнать. Но ведь именно они породили все эти домыслы — об изменах, болезнях, двойном самоубийстве, ревности. А теперь, опираясь на них, мы должны извлечь зерно истины.

— Люди любят посудачить о прошлом, — сказала миссис Оливер. — Оно им кажется более ярким, чем настоящее, хотя бы потому, что тогда они были моложе. Они словно заново проживают те годы, сначала вспоминают о тех своих знакомых, которые вам совершенно не интересны, потом — что такой-то их приятель действительно знал Равенскрофтов. И опять долгое перемалывание того, что говорил приятель…

Понимаете, это тот случай, когда генерал и леди Равенскрофт для них как бы очень дальние родственники. О двоюродных мы знаем практически все, о троюродных — поменьше, а там уж седьмая вода на киселе, о них почти ничего неизвестно. Так что все мои трофеи практически не имеют никакой ценности.

— Напрасно вы так думаете, — сказал Пуаро. — Я уверен, что в вашей прелестной фиолетовой книжице содержится достаточное количество достоверной информации. К сожалению, в официальных отчетах, которые мне удалось добыть, нет ничего, что проливало бы хоть какой-то свет на эту трагедию. Полиция не обнаружила никаких мотивов. Супруги, казалось бы, были преданы друг другу и не имели никаких серьезных проблем со здоровьем. Естественно, в отчетах речь идет об относительно коротком отрезке времени, предшествовавшем трагедии. А ведь было и более далекое прошлое, и оно осталось вне поля зрения полиции.

— Безусловно, — сказала миссис Оливер, — поэтому-то я и отправилась к своей старой Няне. Она такая древняя — по виду ей не меньше ста, но на самом деле около восьмидесяти. Я ее помню с детства. Она всегда любила рассказывать про свое житье-бытье в дальних странах, в семьях тех, кто служил в Индии, Египте, Сиаме, ну и в и прочих не менее экзотических странах.

— И что-то привлекло ваше внимание?

— Да, — сказала миссис Оливер, — она рассказывала про какую-то трагедию, очень, правда, путано. Я даже сначала не сообразила, что речь идет о Равенскрофтах, вернее, о какой-то их родственнице. То ли сестре генерала, то ли его свояченице — сестре миссис Равенскрофт. Главное — эта особа много лет провела в специализированном санатории, попросту говоря, в психушке, только очень комфортабельной. Как я поняла, она то ли убила собственных детей, то ли покушалась на убийство, и было это очень давно, а потом ее подлечили и выпустили, после чего она угодила в Египет или в Малайю — к Равенскрофтам. А потом, очевидно, опять стряслась беда, опять что-то связанное с детьми. Короче, этот случай постарались замять. И тут я подумала: а не было ли какой-нибудь наследственной душевной болезни в семье леди Равенскрофт или генерала? Это могло проявляться не только у ближайших родственников, но и у более дальних, понимаете? И вот про этих дальних родственников тоже не мешало бы узнать.

— Да, — сказал Пуаро, — не мешало бы. Такая болезнь может проявиться внезапно, а унаследовать ее можно даже от очень дальних родственников. Болезнь может затаиться на долгие годы, а потом вдруг расцвести пышным цветом. У старых грехов длинные тени.

— Я вот что подумала, — сказала миссис Оливер. — Няня Мэтчем по старости лет могла что-то и нафантазировать, но тем не менее ее утверждения могут каким-то образом перекликаться с тем, что мне сказала Бартон-Кокс.

— То есть с тем, что она пыталась у вас узнать?

— Вот именно! Рассчитывала, что я выведаю это у моей крестницы и тут же расскажу ей…

— Она уверена, что Селии это известно?

— Что-то она, конечно, может знать. Какие-то обстоятельства, факты из их жизни и, возможно, в глубине души догадывается, кто из родителей мог сотворить такое..

— И вы хотите сказать, что эта особа — миссис..

— Миссис Бартон… как-ее-там… Двойная фамилия. Испугалась, что ее сын женится на особе, предрасположенной к психическим заболеваниям. Если мать Селии убила собственного мужа, то лучше бы ее мальчику держаться от нее подальше, а вот если убийцей был отец, то это уже не так страшно…

— Вам показалось, что она боится именно материнской линии?

— Да, ведь считается, что по отцовской ничего такого передастся не может. Как я поняла, дама она недалекая, хотя и с гонором, — сказала миссис Оливер. — Воображает, будто все знает, хотя это далеко не так. А знаете мосье Пуаро, мне кажется, если бы вы были женщиной, то несомненно этим бы тоже грешили.

— Занятно, но… вполне вероятно, — сказал Пуаро. — Да, мне следовало бы быть поскромнее. — И он вздохнул. — Но давайте продолжим, нам еще столько надо попытаться выяснить…

— Я еще кое-что любопытное услышала. Тоже о ребенке, понимаете? Кто-то вдруг мне сказал: Равенскрофты? Это не те, что усыновили ребенка? Они в нем души не чаяли — обожали его, их-то собственный ребеночек умер — в Малайе, кажется — ну, в общем, они уже считали ребенка своим, как вдруг, откуда ни возьмись, приезжает мать и подает на них в суд. Суд постановил оставить ребенка у Равенскрофтов, и тогда мать попыталась его выкрасть.

— Есть факты менее эффектные, но надежные, — сказал Пуаро, — их я рассмотрел бы в первую очередь.

— Например?

— Парики. Упомянутые вами четыре парика.

— Да, — сказала миссис Оливер, — меня это тоже насторожило. Не понимаю, что бы это могло значить? И еще история про психически больную… В сумасшедших домах попадаются пациенты, которые убили своего ребенка — иногда и чужого — по какой-то непостижимой для нормального человека причине… Но даже если и допустить нечто подобное: почему это могло толкнуть генерала и леди Равенскрофт на самоубийство?

— Разве что кто-то из них был в этом замешан, — сказал Пуаро.

— Вы полагаете, что генерал Равенскрофт мог убить своего незаконнорожденного сына? Или незаконнорожденного сына леди Равенскрофт? Нет-нет, это уж чересчур отдает мелодрамой. А если она убила своего ребенка… или ребенка мужа? Если у них в роду и впрямь есть ненормальные?

— Не будем гадать, — сказал Пуаро, — люди чаще всего таковы, какими кажутся.

— То есть…

— Судя по собранной вами информации, они были счастливы, благополучны и здоровы. И хотя кто-то говорил о серьезной болезни и визитах к лондонскому врачу, люди ходят к ним не только по поводу рака. И все же мы так и не узнали ничего определенного. Почему? По какой-то причине супруги захотели свести счеты с жизнью.

— Я знала одну пару, — сказала миссис Оливер, — во время войны — Второй мировой, разумеется… Так вот, они были уверены, что немцы высадятся в Англии, и решили, что сразу покончат с собой. Я сказала, что это просто бред, но они стали уверять меня, что не смогут это пережить. Абсолютный бред. Надо же иметь хоть какое-то мужество. Тем более что их смерть, смерть простых обывателей, пользы никому бы не принесла. А кстати…

— Да, я вас слушаю.

— Я вдруг сейчас подумала — а что, если смерть генерала и леди Равенскрофт была кому-то выгодна?

— Вы хотите сказать, что кто-то рассчитывал на наследство?

— Ну не обязательно на наследство Может быть, кто-то получил шанс добиться большего, выбиться в люди. В любом случае, они хотели что-то скрыть от своих детей, унести с собой в могилу некую тайну…

Пуаро тяжко вздохнул.

— Вот в чем ваша беда, — сказал он, — вы слишком сосредоточены на том, что могло бы произойти. Но это только предположения, хотя и вполне возможные предположения. Так что вопрос остается. Почему? Почему они погибли? Кому это было выгодно? Люди отправляются вечерком пройтись по берегу, берут с собой собаку…

— А собака-то тут при чем? — сказала миссис Оливер.

— Да это я так, к слову. То ли они взяли ее с собой, то ли пес просто увязался за хозяевами… Может, в этой собаке, так сказать, и зарыта собака?

— Ну не знаю, это такая же загадка, как парики, — сказала миссис Оливер. — Еще один факт, который не поддается объяснению. Один из моих слонов уверял, что пес обожал леди Равенскрофт, а другой сказал, что он однажды ее укусил.

— Ясно одно, — Пуаро снова вздохнул, — нам катастрофически не хватает сведений, а откуда их взять спустя столько лет?

— Ну вы-то всегда найдете, где их взять? — сказала миссис Оливер, — Помните того художника, которого застрелили или отравили, то ли на берегу моря, то ли в каком-то замке. Вы все-таки узнали, кто это сделал, хотя никогда в глаза не видели ни убийцу, ни его жертву[342].

— Верно. Но я расспросил о них тех людей, которые были там в то время.

— Я сейчас делаю то же самое, — сказала миссис Оливер, — только у меня пока ничего не получается. Никак не могу найти тех, кто знал бы все не понаслышке. Настоящего свидетеля. Как вы думаете, не бросить ли нам это дело?

— Думаю, это было бы весьма мудрое решение, — сказал Пуаро, — но боюсь, сейчас нам с вами уже не до мудрых решений. Как-то досадно все бросать на полпути. И потом, я уже не могу вот так все оставить, ради памяти этих славных людей, ради их славных детишек. Они, надеюсь, выросли хорошими людьми?

— Мальчика я не знаю, — сказала миссис Оливер, — я его кажется никогда не видела… Что же касается крестницы… Хотите познакомиться с Селией? Я могу ей сказать, чтобы она зашла к вам.

— Не уверен, что она захочет тащиться к какому-то старикашке, но мы можем все устроить иначе И с большей пользой. Но мне хотелось бы повидать еще кое-кого.

— И кого же?

— Ту вашу знакомую. Которая задается Вашу напористую приятельницу.

— Никакая она мне не приятельница, — сказала миссис Оливер. — Просто я совершенно не умею отбиваться от назойливых людей.

— Вы сможете возобновить знакомство?

— Нет ничего легче. Представляю, как она в меня вцепится.

— Пусть вцепится. А при встрече, я попробую выведать, почему ее так интересуют не касающиеся ее подробности.

— Пожалуй, это может нам пригодиться. А я, — миссис Оливер вздохнула, — я совсем непрочь передохнуть от своих слонов. Няня вот тоже их помянула, сказала, что слоны помнят все. Эта дурацкая поговорка просто начинает меня преследовать. Теперь ваша очередь, поймать парочку-другую слонов.

— А вы чем займетесь?

— Пожалуй, поищу лебедей.

— Mon Dieu[343], и что же это за лебеди?

— Да так, вспомнилось Няня рассказала, что у меня было в детстве двое маленьких приятелей Один прозвал меня Леди Слон, а второй — Леди Лебедь Когда я была Леди Лебедь, то делала вид, что плаваю по полу А когда я была Леди Слон, они катались на мне, заставлял бегать на четвереньках. Да, в нашем случае лебеди вряд ли предвидятся.

— Вот и чудесно, — сказал Пуаро. — Хватит с нас и слонов.