Миссис Оливер посмотрелась в зеркало, бросила мимолетный взгляд на стоящие на камине часы — кажется, они здорово отстают, затем снова принялась изучать свою прическу У миссис Оливер была слабость — очень уж она любила менять прически Она перепробовала практически все от классической «помпадур»[291] до свободного стиля — это, когда волосы словно встрепаны встречным ветром, и вы отбрасываете локоны назад, открывая высокий лоб — лоб интеллектуалки (миссис Оливер надеялась, что у нее лоб интеллектуалки) Пробовала носить и аккуратные — чтобы волосок к волоску, и взбивать их в художественном беспорядке Честно говоря, сегодняшняя ее прическа особых хлопот не составляла, потому что миссис Оливер собиралась предпринять нечто из ряда вон выходящее — а именно, надеть шляпку.

Их у нее в верхнем ящике комода хранились целых четыре Две предназначались исключительно для бракосочетаний Когда вас приглашают на свадьбу, без шляпки не обойтись Одна была сделана из перьев Она плотно сидела на голове и отлично выдерживала любые перемены погоды, — если вдруг приходилось под дождем бежать от машины до церковных сводов или, что теперь случается куда чаще, до дворца бракосочетаний. Вторую, более изысканную, она надевала исключительно для летних свадебных церемоний, обычно назначаемых на вторую половину субботнего дня. Она вся состояла из цветов и воздушного шифона, а, кроме того на ней имелась желтая вуалетка, пришпиленная искусственным букетиком мимоз.

Прочие две годились, в общем, на любой случай. Ту, что была из светлого фетра, миссис Оливер называла «моя деревенская шляпа» — носить ее можно было с твидовым[292]костюмом, хоть темным, хоть светлым, к тому же поля были широкие, что очень удобно, хочешь — опустишь вниз, а можно и вверх поднять.

Еще у миссис Оливер для таких оказий имелся плотный шерстяной пуловер на случай холодов и тоненький для теплой погоды, и шляпа по цвету подходила и к тому, и к другому. Однако, хотя пуловеры она носила очень часто, шляпа ей ни разу не понадобилась. Сами посудите — ну к чему вам шляпа, если вы поехали в деревню пообедать с друзьями?

Четвертая шляпа была самая дорогая и отличалась бесспорными и очевидными преимуществами. Миссис Оливер иногда казалось, что причина этих преимуществ кроется именно в солидной цене. Шляпа представляла собой нечто вроде тюрбана из нескольких слоев разноцветного бархата — приятных приглушенных тонов, которые к лицу всем и подойдут к чему угодно.

Миссис Оливер призадумалась и решила призвать на помощь служанку.

— Мария, — окликнула она, потом погромче. — Мария! Поди-ка сюда на минутку.

Мария тотчас же явилась. Она привыкла к тому, что миссис Оливер советуется с ней по поводу того, что бы ей такое надеть.

— Собираетесь пойти в своей шикарной шляпе? — заметила Мария.

— Да, — сказала миссис Оливер. — Я только хотела спросить, может, лучше надеть ее наоборот?

Мария отступила на шаг.

— Но ведь она у вас и так задом наперед.

— Это я и сама знаю, — отпарировала миссис Оливер. — Просто мне показалось, что так намного лучше.

— С чего бы это? — недоуменно спросила Мария.

— Наверное, так было задумано. Только вот продавщица, видимо, не была в курсе, — заключила миссис Оливер.

— И все-таки почему вам кажется, что так оно лучше?

— А потому что с этой стороны такое умопомрачительное сочетание голубого с темно-коричневым — гораздо Приятнее, чем спереди, где зеленый с красным и шоколадным.

С этими словами миссис Оливер сняла шляпку, потом снова надела ее, как положено, затем перевернула задом наперед и наконец попробовала пристроить боком — но так не понравилось ни ей самой, ни Марии.

— Нет, так не годится, слишком широко. Вам это не к лицу, видите? Да такое никому не к лицу…

— Да, что-то не то. Ладно, надену ее как положено.

— Как положено всегда надежнее, — философски заметила Мария.

Миссис Оливер стащила шляпку с головы. Мария помогла ей облачиться в легкое шерстяное платье приятного терракотового цвета, потом посмотрела, как сидит вновь водруженная на голову хозяйки шляпка.

— Ну до чего же вы нарядная — прямо загляденье! — сказала Мария.

Вот что нравилось миссис Оливер в ее служанке больше всего. Если есть хоть малейший повод сделать кому-нибудь комплимент — она его не упустит.

— Будете на этом вашем литературном ленче речь говорить? — спросила Мария.

— Речь! — На лице миссис Оливер отразился ужас. — Какую речь? Ты же знаешь, что я никогда не говорю речей.

— А я думала, на этих самых собраниях всегда речи говорят. Да еще на таких важных — лучшие писательницы семьдесят третьего года — у нас ведь нынче семьдесят третий, да?

— Да кому нужны мои речи? — сказала миссис Оливер. — К тому же там будут те, которых медом не корми, а дай произнести речь, им наверняка это куда лучше удается, чем мне.

— Да стоит вам только захотеть, как вы тут же их всех за пояс заткнете, — сказала Мария, принимая на себя роль змея — искусителя.

— Вот уж нет, — сказала миссис Оливер. — Я знаю свои возможности. Речи определенно не по моей части, я сразу начинаю так волноваться, что наверняка или начну заикаться, или словно заезженная пластинка твердить одно и то же. Мало того, что я буду испытывать дискомфорт — я и выглядеть буду как черт-те знает что. И дело вовсе не в том, что мне не хватает слов Очень даже хватает, когда записываю на магнитофон или диктую. Но вот когда произношу речь..

— Ну и ладно Надо думать, все обойдется Не переживайте А завтрак-то, наверное, будет торжественный, много будет известных людей?

— Чересчур много, — откликнулась миссис Оливер замогильным голосом. — И очень даже торжественный.

И подумала про себя: «И чего я тащусь на это сборище?» Некоторое время она старалась найти ответ, потому что всегда предпочитала заранее все обдумать, чтобы потом не терзаться запоздалыми сожалениями.

— Пожалуй, — сказала она уже вслух, когда Мария вдруг вспомнила, что у нее закипает варенье и впопыхах понеслась на кухню, — мне просто хочется посмотреть, как это все происходит. Ведь меня то и дело приглашают на эти завтраки, а я так ни разу и не сподобилась.

Миссис Оливер с блаженным вздохом доедала торт со взбитыми белками Это было ее любимое лакомство — вполне достойное завершение изысканного ленча «Все же надо быть поосторожнее с этими белками, — думала она, — не увлекаться, беречь зубы. Конечно, хорошо, что они никогда не болят, белые и выглядят как настоящие И тем не менее они не настоящие А подделка всегда хуже оригинала Хорошо собакам, у них зубы крепкие, как слоновая кость, а у людей что? Обыкновенная эмаль. А искусственные и вовсе из пластмассы. И все время приходится об этом помнить — чтобы не попасть в смешное положение, когда ты ешь салат, или миндаль, или шоколад с орешками. Ну и разные там тянучки и карамель. И еще очень опасны взбитые, подсушенные в духовке белки — меренги, в которые так приятно вонзить зубы, а вот вытащить уже сложнее» Она снова блаженно вздохнула и отправила в рот последний кусок Ленч получился на славу, ничего не скажешь.

Миссис Оливер любила иногда себя побаловать Она была очень довольна угощением. Да и компания ей пришлась по душе Этот торжественный завтрак был устроен в честь известных дам-писательниц, но, к счастью, одними дамами дело не ограничилось.

Пригласили и коллег-мужчин, и критиков, и тех, кто просто любит почитать. Миссис Оливер усадили между двумя очаровательными собеседниками Поэт Эдвин Обин, стихи которого она очень любила, оказался удивительно интересным человеком, ему было что порассказать о своих путешествиях и приключениях, литературных опытах, и не только… К тому же он был знатоком ресторанов и гурманом, так что они с упоением обсуждали разные деликатесы, не касаясь литературных тем.

Сэр Уэсли Кент, сидевший с другой стороны, тоже был очень приятным соседом. Он наговорил множество лестных слов о ее книгах, но сумел сделать это настолько тактично, что она даже не смутилась — а ведь остальные сразу же заставляли ее краснеть Он даже рассказал, почему ему нравится та или иная книга, и это был отзыв человека тонкого и понимающего, а посему миссис Оливер воспринимала его благосклонно. Все-таки куда приятней получать похвалы от мужчин, подумала миссис Оливер. Женщины не знают меры. О Боже, что иногда писали ее поклонницы! Впрочем, им часто не уступали в экзальтации чувствительные юноши, особенно из южных стран. Буквально на прошлой неделе она получила письмо, которое начиналось так: «Читая вашу книгу, я понял, какая вы благородная женщина». Ее очередной роман «Вторая золотая рыбка» вызвал у ее поклонника такой бурный восторг, что миссис Оливер даже немного расстроилась, настолько он был неуместным. Нет, излишней скромностью она не отличалась Ее детективные романы действительно неплохи — именно в рамках жанра. Какие-то менее удачны, какие-то очень даже ничего. Но она никак не могла понять, каким образом по ним можно сделать вывод, что она благородная женщина! Вот уж действительно неисповедимы читательские фантазии. Она была скорее удачливой женщиной, потому что небеса наградили ее счастливым даром — писать то, что доставляло удовольствие людям Да, тут ей очень повезло.

Так что торжественное мероприятие оказалось не таким уж тягостным, а отчасти даже приятным — полакомилась меренгами, поболтала со славными людьми Пора было вставать из-за стола и идти со всеми в другую комнату пить кофе — обычно люди с удовольствием пользуются возможностью пообщаться с новыми людьми. Но для миссис Оливер приближался опасный момент, она уже знала это по горькому опыту. Именно сейчас на нее накинутся присутствующие здесь любительницы детективов, и она тут же сделается неподобающе косноязычной — а что можно ответить на все эти «охи» и «ахи»? Разговор обычно очень напоминает диалог из разговорника для туристов:

«Я просто не могу не сказать вам, в каком восторге я от ваших книг — это что-то потрясающее!»

Ответ польщенного автора:

«О, вы так добры. Я очень тронута».

«Вы не поверите, но я мечтала о встрече с вами почти целый год! Я необыкновенно счастлива!»

«О, как это мило с вашей стороны. Очень, очень мило».

Вот такая глубокомысленная беседа. Причем почему-то никто не решается завести речь о чем-то кроме ваших книг или в крайнем случае книг вашей собеседницы, если таковые имелись и вам случилось их читать. В такие минуты миссис Оливер напоминала себе муху, которая угодила в паутину, из которой никак не возможно выпутаться. Некоторые ее коллеги умели повернуть разговор в нужное русло и только радовались восхищенным речам, но миссис Оливер с горечью сознавала, что ей на это рассчитывать не приходится. Как-то раз ее приятельница, итальянка, попыталась поучить ее уму-разуму.

— Я слушала вас, — сказала Альбертина своим чудесным, низким, таким неанглийским голосом, — я слушала, что вы говорили тому молодому человеку, который брал у вас интервью. У вас совсем-совсем нет гордости, а вы должны гордиться своей работой. Вы должны говорить: «Да, я пишу хорошо. Я пишу лучшие детективные романы».

— Но я вовсе не лучше других, — сразу возразила миссис Оливер. — Конечно, я пишу не так уж плохо, но…

— Ах, ну разве так можно: «не так плохо»! Вы должны соглашаться, что пишете просто замечательно, даже если сами так не считаете.

— Знаете что, Альбертина, — сказала тогда Оливер, — а почему бы вам не дать интервью всем этим газетчикам? У вас бы это отлично получилось. Вы не могли бы хоть разок выдать себя за меня, а я бы послушала находясь где-нибудь рядом, а?

— А что — я, пожалуй, бы справилась. Только они бы сразу сообразили, что это не вы. Они же видели ваши портреты. Но в любом случае вы должны говорить: «Да-да, я прекрасно знаю, что пишу лучше всех». Всем и каждому. Пускай они раструбят об этом на весь мир. Невыносимо слушать, как вы что-то бормочете — будто извиняетесь за то, что вы такая, как есть. Так нельзя, понимаете?

Миссис Оливер очень напоминала себе тогда актрису-дебютантку, которая никак не может осмыслить свою роль, и режиссер — то есть Альбертина — уже отчаялся и понял, что она абсолютно неспособна выполнять его указания… Но здесь, судя по всему, особых трудностей не предвидится. Конечно, несколько дам-охотниц уже подстерегают ее и осторожненько подкрадываются. Но ничего, она встретит их с любезной улыбкой и прочувствованно произнесет: «Очень, очень тронута. Приятно слышать, что твои книги приносят людям радость».

Просто вытащить из памяти давно апробированные слова, уже нанизанные, как бусины, в нужном порядке. И тут же постараться уйти.

Она обвела глазами стол — ведь кроме надоедливых поклонниц тут могли оказаться и друзья. А, вон там Марина Грант, с ней всегда так весело. Да, надо поторопиться. Сейчас все разбредутся кто куда — усядутся на диваны, за кофейные столики, по укромным уголкам. Она заставила себя встать. Миссис Оливер опасалась, что среди ее поклонниц найдется и такая, от которой не сбежишь. Особенно если толком не помнишь, знакома ты с этой дамой или нет. Дурные предчувствия оправдались. Рядом вдруг возникла настоящая великанша. И зубы у нее были большие, крепкие, как у хищника. Французы назвали бы ее une femme formidable[293], но более сдержанные англичане ограничились бы более нейтральным словом. Если она даже и не была знакома с миссис Оливер, то спастись было уже нереально.

— О, миссис Оливер, — начала она неожиданно писклявым голосом. — Наконец-то! Я так мечтала вас увидеть! Я обож-ж-жаю ваши книги. И мой сын тоже. А мой муж непременно берет их с собой в дорогу. Давайте-ка присядем. Мне надо с вами о многом поговорить.

«Так, — подумала миссис Оливер, — она явно не из тех, с кем мне хотелось бы пообщаться. Впрочем, какая разница.»

И она покорно побрела за этим полицейским в юбке к диванчику в противоположном углу. Ее новая знакомая взяла одну чашечку кофе для себя, а вторую поставила перед миссис Оливер.

— Вот так. Теперь можно и побеседовать. Я думаю, мое имя ничего вам не скажет. Я — миссис Бартон-Кокс.

— В самом деле? — пробормотала миссис Оливер, как всегда, впав в легкую панику. Миссис Бартон-Кокс? Тоже писательница? Нет, едва ли. Но эту фамилию она где-то слышала. Что-то смутно знакомое… Может, она пишет о психологии? И не имеет отношения ни к беллетристике, ни к фельетонам, ни к детективам. Может, это какая-нибудь полоумная, увлеченная политикой? Ну, тогда волноваться не о чем. Надо просто подождать, а когда она разговорится, время от времени вставлять: «Ах, как интересно!»

— Вы, вероятно, очень удивитесь, когда услышите то, что я вам скажу, — заявила миссис Бартон-Кокс. — Так знайте, когда я стала читать ваши книжки, то сразу поняла, что вы умеете сочувствовать людям и отлично понимаете человеческую натуру. Вот, решила я, вот единственный человек, который сумеет ответить на мой вопрос. Да, вы, и никто другой.

— Вряд ли я смогу… — смущенно начала миссис Оливер, пытаясь придумать как можно более убедительное возражение.

Миссис Бартон-Кокс макнула кусок сахару в кофе и с хрустом разгрызла его, как хищник разгрызает кость. «Вот это зубы, — мелькнуло в голове у миссис Оливер. — Крепкие, как слоновая кость. Такие зубы у собак, моржей и, само собой, у слонов. А у моржей и слонов есть еще и бивни». Миссис Бартон-Кокс тем временем продолжала:

— Но сначала я хотела бы кое-что уточнить: у вас ведь есть крестница? Некая Селия Равенскрофт?

— О! — Миссис Оливер была приятно удивлена. Она надеялась, что разговор о крестнице будет более интересным, чем о детективах. Крестниц у нее было множество — да и крестников тоже. Признаться, с годами она все реже и реже их вспоминала, а кое-кого и вовсе не помнила. Конечно, пока они были маленькими; она исполняла все обязанности крестной матери — посылала им игрушки к Рождеству, навещала их и их родителей, приглашала погостить на школьные каникулы, присутствовала на выпускных вечерах. А в особо торжественных случаях — будь то двадцать первый день рождения[294] или свадьба — делала подобающие статусу крестной подарки. После чего крестники и крестницы отходили на средний, а то и дальний план. Они заводили семьи, после чего уезжали за границу: работали в посольствах, или преподавали в тамошних школах, или активно погружались в общественную жизнь. Как бы то ни было, они постепенно исчезали из ее жизни. Впрочем, иногда они вдруг снова появлялись на горизонте, и миссис Оливер приятно было с ними пообщаться. Но иногда ей с трудом удавалось вспомнить, когда же она видела их в последний раз, кто их родители и почему ее вообще пригласили в крестные.

— Селия Равенскрофт, — сказала миссис Оливер, героически напрягая память. — Ну разумеется.

Не то чтобы она сумела представить себе эту Селию, разве что в самом раннем детстве. Во время крещения. Ей тогда посчастливилось купить прелестное серебряное ситечко времен королевы Анны — подарок младенцу. Вещь полезная и практичная. Сгодится и на тот случай, если крестнице вдруг понадобятся наличные — его можно будет продать за вполне приличную сумму. Да, антикварное ситечко она помнила отлично. Заплатила за него семнадцать фунтов одиннадцать шиллингов. Проба «Британия»[295]. Все эти ситечки, серебряные кофейники и крестильные чаши вспомнить было куда легче, чем самого ребенка.

— Да, — повторила она. — Да, само собой. Боюсь, что мы с Селией давно не виделись. Очень давно.

— Понятно. Конечно, она — очень импульсивная девушка, — заявила миссис Бартон-Кокс. — Сегодня думает одно, завтра — другое. Разумеется, очень образованна, университет закончила с отличием, однако… это ее увлечение политикой… конечно, в наше время все молодые люди интересуются политикой.

— Боюсь, я довольно далека от политики, — сказала миссис Оливер, которая действительно на дух ее не переносила.

— Дело в том, что я хотела бы кое-что у вас спросить. Без околичностей. Уверена, что вы меня поймете. Все говорят, что вы сама доброта и всегда готовы помочь.

«Уж не собирается ли она одолжить у меня денег?» — встревожилась миссис Оливер — ей такие подходцы были не в диковинку.

— Вы должны понять, насколько это для меня важно. Я… я просто обязана во всем разобраться. Ведь Селия собирается замуж — вроде бы уже все решено — за моего сына Десмонда.

— Ах, вот как! — умильно пробормотала миссис Оливер.

— Во всяком случае, такие у них планы. Само собой, надо же хоть что-то знать о будущей невестке, особенно меня интересует одно обстоятельство. Должно быть, я вас шокирую — вот так, ни с того ни с сего, начинаю расспрашивать, и я бы не в коем случае… поверьте, никогда бы не решилась вот так заговорить с совершенно незнакомым человеком… но я чувствую, что вы мне не чужая, дорогая миссис Оливер.

«И очень жаль», — подумала миссис Оливер. Она уже начинала нервничать и пыталась угадать, в чем дело. Может, у Селии родился — или скоро родится незаконный ребенок, и дама рассчитывает выведать у нее какие-то подробности. «Только этого не хватало… Впрочем, я с ней не виделась уже лет пять, — подумала миссис Оливер, — значит, Селии сейчас уже двадцать пять Значит, я с чистой совестью могу сказать, что я не в курсе дела».

Миссис Бартон-Кокс наклонилась к ней поближе, тяжело дыша от возбуждения.

— Расскажите мне все, очень вас прошу. Я уверена — вам все известно или, по крайней мере, вы догадались, как все было на самом деле. Так кто же кого убил — мать отца или отец мать?

Миссис Оливер ожидала чего угодно, только не этого. Она в полной растерянности смотрела на миссис Бартон-Кокс.

— Но я не… — Она запнулась. — Я не понимаю… То есть почему это вы решили, что…

— Дорогая миссис Оливер — вы не можете не знать..

Это был очень громкий процесс. Конечно, уже лет десять прошло, а то и все двенадцать, но в свое время о нем все были наслышаны. Я уверена, что вы вспомните, должны вспомнить!..

Миссис Оливер лихорадочно обдумывала ситуацию. Селия — ее крестница. Да, это так. Мать Селии — ну да, Молли Престон Грей, была приятельницей миссис Оливер — не то чтобы очень близкой… А замуж Молли вышла за военного, за сэра — как его там — Равенскрофта. Или он был послом? Попробуй теперь вспомни. Она даже не помнила точно, была ли подружкой невесты на свадьбе. Кажется, была. Свадьба была вполне торжественной — в Гарде Чепел или где-то еще. Как же быстро все эти подробности улетучиваются! После этого она с ними не встречалась много лет — они были за границей… но где? На Ближнем Востоке? В Персии? Ираке? Или в Египте? Малайе? Она почти с ними не виделась, только в их редкие наезды в Англию. Смутные воспоминания о родителях Селии напоминали старые, выцветшие фотографии. Вроде бы кто-то знакомый, но лица узнать почти невозможно. Ни одной мало-мальски запомнившейся встречи или разговора… Сэр Равенскрофт и леди Равенскрофт, урожденная Молли Престон Грей. Однако… Миссис Бартон-Кокс все еще сверлила ее взглядом. И была явно возмущена тем, что она настолько некомпетентна: не может вспомнить такое скандальное дело.

— Кто кого убил? Вы хотите сказать, что оба они убиты? Значит, это все-таки был несчастный случай?

— Нет-нет. Ничего подобного. Это произошло на взморье. Кажется, в Корнуолле[296]. Где-то, где много скал… В общем, у них там был свой дом. Обоих нашли на скале у обрыва, и оба были застрелены, представьте себе. Но полиция никак не могла разобраться — то ли жена убила мужа, а потом покончила с собой, то ли муж застрелил жену и сам застрелился. Они пытались разобраться — гильзы, характер ран и прочее, — но так и не поняли, в чем там было дело. В конце концов решили, что это — двойное самоубийство. А какой вынесли вердикт[297], не помню. То ли неосторожное обращение с оружием, то ли что-то еще в этом роде. Но все, конечно, догадывались, что это произошло не спонтанно, в то время о многом поговаривали, сами понимаете…

— Должно быть, сплошные фантазии, — сказала со слабой надеждой миссис Оливер.

— Вряд ли… хотя, конечно, трудно судить. Кто-то пустил слух, что они поссорились в тот день или накануне, одни намекали, что тут замешан другой мужчина, другие — что женщина. Поди разберись, где тут правда, а где вымысел. По-моему, дело замяли, потому что генерал Равенскрофт занимал довольно высокий пост. Сказали, что в тот год он лечился в санатории и был очень подавлен или болен, так что сам не понимал, что делает.

— Сожалею, — произнесла миссис Оливер подчеркнуто твердым голосом, — но мне об этом решительно ничего не известно. Они действительно мои хорошие знакомые, но я понятия не имею, что там произошло, и уж конечно не знаю никаких подробностей. Честно говоря, я даже представить не могу, что же случилось…

«А уж если говорить начистоту, — подумала миссис Оливер, досадуя, что у нее не хватит храбрости сказать это вслух, — с твоей стороны самая настоящая наглость расспрашивать меня о том, чего я и сама не знаю!»

— Мне необходимо знать, — твердила свое миссис Бартон-Кокс.

Она прикрыла глаза, чем-то напоминавшие жесткие мраморные шарики.

— Поймите же! Ведь мой мальчик, бесценное мое сокровище, собирается жениться на Селии.

— Очень жаль, но я ничем не могу помочь, — сказала миссис Оливер. — Я ничего не знаю.

— Но вы должны знать, — сказала миссис Бартон-Кокс. — Вы же пишете такие чудесные книжки, вы все знаете о преступлениях. Кто их совершает и по какой причине. Вы ведь так хорошо изучили характеры людей, что сразу распознаете, кто есть кто на самом деле; распознаете то, что скрыто от посторонних глаз.

— Я ничего не знаю, — повторила миссис Оливер уже довольно жестко.

— Но мне, кроме вас, больше не к кому обратиться! Не могу же я пойти с расспросами в полицию — столько лет прошло, да и что они могут сказать — ведь тогда так старались замять это дело. Но у меня просто сердце не на месте: я должна докопаться до истины.

— Я пишу всего лишь книги, — холодно сказала миссис Оливер. — А это сплошные фантазии, от начала и до конца. Я никак не связана ни с их убийцами, ни с полицейскими, которые вели это дело. Так что я никоим образом не смогу вам помочь.

— Но вы ведь можете расспросить свою крестницу.

— Селию?! — Миссис Оливер даже опешила. — Помилуйте! Она ведь была еще ребенком, когда это случилось!

— Ну и что? Не сомневаюсь, что она все знает, — сказала миссис Бартон-Кокс. — Дети всегда все знают о своих родителях, даже если те что-то скрывают. А вам она скажет. Я уверена. Выложит всю правду.

— Но почему бы вам самой не спросить у нее? Это было бы разумнее всего.

— Вряд ли я могу себе это позволить, — вздохнула миссис Бартон-Кокс. — Видите ли, Десмонду это наверняка не понравится. Понимаете — все, что касается Селии, он принимает чересчур близко к сердцу… А вы как-никак ее крестная.

— Но это не дает мне права вторгаться в ее жизнь, — отрезала миссис Оливер и демонстративно посмотрела на часы. — Однако как затянулся этот дивный ленч! — сказала она. — Мне пора. У меня очень важная встреча. Всего хорошего, миссис… э-э… Бедли-Кокс, простите, что не оправдала ваших надежд — вопрос уж очень деликатный. И потом, неужели это так важно?

— Для меня — чрезвычайно!

В этот момент мимо проходила одна писательница, с которой миссис Оливер была хорошо знакома. Она вскочила и схватила ее за руку.

— Луиза, дорогая, как я рада вас видеть! Оказывается, вы тоже здесь.

— О! Ариадна, сколько лет, сколько зим! По-моему, вы похудели, ведь так?

— Вы всегда мне льстите, — сказала миссис Оливер, схватив приятельницу под руку и увлекая ее подальше от диванчика. — Я очень спешу — у меня важная встреча.

— Кажется, вас заарканила эта ужасная особа? — спросила приятельница, оглядываясь через плечо на миссис Бартон-Кокс.

— Она задавала мне совершенно немыслимые вопросы, — сказала миссис Оливер.

— Вот как. И вы смогли ей ответить?

— Нет. Пристала ко мне с тем, что меня вовсе не касается. И совершенно мне неизвестно. А если бы даже и было известно, я бы ничего ей не сказала.

— Значит, вы обсуждали что-то интересное?

— Пожалуй, — сказала миссис Оливер, которую внезапно осенила одна идея, — пожалуй, это и впрямь могло бы оказаться интересным, но…

— Она встала и вот-вот кинется следом за вами, — заметила ее собеседница. — Пойдемте-ка отсюда. Кстати, я могу вас куда-нибудь подбросить, если вы не на машине.

— Я никогда не езжу по Лондону на машине — такая морока с парковкой…

— Кому вы говорите! Сплошная нервотрепка!

Миссис Оливер со всеми распрощалась, пробурчав все положенные благодарности и выразив все восторги — вполне искренние и пылкие, и вскоре уже ехала в машине приятельницы по Лондонской площади.

— Вам на Итон Террас, верно? — спросила великодушная приятельница.

— Да, — ответила миссис Оливер. — Но сначала мне нужно кое-куда заскочить — это кажется, где-то в Уайтрайерс Мэншнз. Точное название не помню, но могу показать.

— Знаю, многоквартирные дома. Довольно современный район. Весь расчерчен на квадраты, и дома как кубики.

— Да-да, мне туда, — сказала миссис Оливер.