Мисс Джейн Марпл имела обыкновение вторую газету просматривать днем, после ленча. Каждое утро ей приносили две газеты. Одну мисс Марпл читала, попивая свой утренний чай — разумеется, если газету успевали к этому часу доставить. Мальчишка-разносчик был явно не в ладах со временем. Его то и дело кто-нибудь подменял, порой это и вовсе был какой-нибудь новенький. И каждый из этих сорванцов нес почту по дороге, которая ему больше нравилась. Возможно, перемена маршрута как-то скрашивала монотонность их работы. Но те из подписчиков, что привыкли спозаранку наспех проглатывать наиболее аппетитные из утренних новостей — перед тем как бежать на автобус, на поезд или к собственной машине, доставлявшим их на работу, — возмущались нерадивостью почты. Обитавшие же в Сент-Мэри-Мид почтенные и очень почтенные леди предпочитали наслаждаться своими утренними газетами чуть позже — за завтраком.

Сегодня мисс Марпл уже успела пробежать глазами первую страницу и еще несколько статеек в «Дейли Ньюсгивер»[215], которую окрестила «Дейли Винегрет», поскольку новый владелец газеты, к величайшей досаде самой мисс Марпл и ее приятельниц, печатал, по их мнению, всякую ерунду — массу статеек о салонах мод, о причинах сердечных недомоганий у женщин, о бесконечных детских конкурсах да еще публиковал кучу жалостных дамских писем и прочее и прочее. При этом для настоящих новостей он ухитрялся оставлять только первую страницу или загонял их в самые углы, где разыскать их было крайне трудно. Мисс Марпл была немного консервативна и считала, что раз газета носит название «Ежедневные новости», она и должна сообщать о новостях.

После ленча она позволила себе полчасика вздремнуть в кресле со специальной спинкой, сделанной на заказ для ее ревматической спины, после чего развернула «Таймс»[216], которую любила просматривать неторопливо и со вкусом.

Увы, и «Таймс» была уже совсем не та, что прежде. Та же неразбериха! Раньше вы заранее знали, где что находится, и отыскать интересующие вас сведения не составляло труда, а нынче в этот незыблемый на протяжении многих лет распорядок вкрадывались какие-то странные новшества. Ни с того ни с сего вдруг целых две страницы оказывались заполненными рекламой путешествий на Капри[217] — с кучей фотографий. Спорт занимал куда больше места, чем прежде. Придворные новости и некрологи, слава Богу, примерно на прежних страницах. Сведения о рождениях, свадьбах и похоронах раньше сразу бросались в глаза и привлекали внимание мисс Марпл, а теперь их переместили на последнюю страницу.

Мисс Марпл начала с главных новостей, на первой странице. Впрочем, их она просмотрела мельком, так как уже знала о них из «Винегрета». Она пробежала глазами содержание: статьи, комментарии, наука, спорт. Затем, по своему обыкновению, стала читать последнюю страницу, чтобы узнать, кто родился, кто женится, кого хоронят. Потом можно будет перейти к редакционной переписке, там всегда найдется что-нибудь интересное. Далее — «Придворный циркуляр»[218]. На этой же странице теперь можно было найти и новости с аукционов. Или какую-нибудь научно-популярную статейку, но их она всегда пропускала. Все равно ничего не поймешь…

Так вот, просматривая последнюю страницу с известиями о рождениях, свадьбах и похоронах, мисс Марпл неожиданно подумала: «Как ни грустно, теперь мне интересны главным образом те, кто умер…»

Конечно, детишки тоже рождались, но мисс Марпл уже не знала их родителей, даже никогда не слышала о них… Вот если бы в газете имелась рубрика «Наши внуки», другое дело. Тогда она сказала бы себе: «Батюшки, да у Мэри Прендергаст уже третья внучка!» — хотя… поди сообрази, кто чей внук.

Сообщения о свадьбах она тоже просмотрела мельком — ведь сыновья и дочери ее старых друзей все уже давным-давно переженились. Дойдя до списка скончавшихся, она стала читать более внимательно, стараясь не пропустить знакомого имени. Аллоуэй, Ангопастро, Арден, Бартон, Бедшоу, Бурговайссер (господи, какое-то немецкое имечко, хотя жил он, судя по всему, в Лидсе[219]), Карпентер, Камерон, Клегг. Клегг? «Кто-нибудь из тех Клеггов, которых я знала? Да нет, вряд ли, Джанет Клегг. Жила где-то в Йоркшире[220]. Макдональд, Макензи, Никольсон. Никольсон? Нет, это другой… Огг, Ормерод — должно быть, одна из тетушек. Да, вполне вероятно. Линда Ормерод. Нет, никакой Линды я не знаю. Квантрил? Господи, это, должно быть, Элизабет Квантрил. Восемьдесят пять. Ну и дела! А я-то была уверена, что она уже давным-давно умерла. Подумать только, дотянула до глубокой старости! А ведь всегда считалось, что у нее весьма хрупкое здоровье. Рейс, Рэдли, Рафиль». Рафиль? Что-то ее задело. Эта фамилия явно была ей знакома. Рафиль. Белфорд-парк, Мэйдстоун. Такого адреса она не помнила. «Цветов не присылать. Джейсон Рафиль». Очень уж имя необычное, и все. Должно быть, слышала где-то ненароком. Росс-Перкинс. Уж не тот ли это?.. Да нет, не тот. Рейленд? Эмили Рейленд. Нет. Нет, она никогда не знала Эмили Рейленд. «Нежно любимая мужем и детьми». Что ж, очень мило или очень грустно. Зависит от того, как на это посмотреть.

Мисс Марпл положила газету на стол и, рассеянно изучая кроссворд, попыталась припомнить, почему фамилия Рафиль показалась ей такой знакомой.

«Рано или поздно вспомнится, — сказала она себе, зная по опыту, какие фокусы выкидывает стариковская память. — Вспомню, никуда не денется».

Она бросила взгляд в окно и спешно отвела глаза. Там на солнышке зеленел ее обожаемый сад, который дарил ей огромную радость и требовал неустанного труда. И вот теперь все эти доктора — как один — запретили ей работать в саду. Поначалу она было восстала, но в конце концов решила, что придется смириться. Она переставила свое кресло так, чтобы взглянуть на сад было не так-то просто — разве что при крайней необходимости. Вздохнув, она взяла свой мешочек для рукоделья и извлекла оттуда детский жакетик, который уже почти связала, — оставалось только довязать рукавчики. А с ними всегда столько возни. Два совершенно одинаковых рукавчика. Вязать их такая скука… Ну да ничего, зато эта шерсть — просто прелесть. Розовая шерсть. По-стойте-ка, розовая шерсть… что-то она напоминает? Да-да, фамилию, которую она только что видела в газете. Розовая шерсть. Карибское море[221]. Песок на пляже. Солнышко. И она сама с вязаньем и… ну конечно! Мистер Рафиль! Ее путешествие на Карибские острова. Остров Сент-Оноре. Спасибо племяннику Реймонду, это был его подарок. Она вспомнила, как Джоан, ее богоданная племянница, жена Реймонда, молила: «Только не связывайтесь больше ни с какими убийствами, тетя Джейн. Вам это вредно».

Да она вовсе и не собиралась связываться, просто так уж получилось[222]. Само собой. Из-за того отставного майора со стеклянным глазом, который постоянно докучал ей своими нудными историями. Бедняга майор… как его звали? Начисто позабыла. Мистер Рафиль, у него еще была секретарша — миссис… миссис Уолтерс, да, Эстер Уолтерс, и массажист — он же камердинер — Джексон. Вот все и вспомнилось. Так-так… Бедный мистер Рафиль! Он уже тогда знал, что ему недолго осталось… Собственно говоря, он ей об этом прямо сказал. Похоже, что он протянул даже дольше, чем ему прочили доктора. Сильный был человек и ужасный упрямец.

Мисс Марпл глубоко задумалась, и, хотя спицы в ее руках безостановочно шевелились, она думала не о рукавчиках, а о покойном мистере Рафиле, перебирая в памяти их встречи. Да, такого человека не скоро забудешь. Он и сейчас стоит перед ней как живой. Необыкновенная личность, хотя человек безусловно тяжелый, вспыльчивый, порой невыносимо грубый. Но окружающие, между прочим, терпеливо сносили его грубости. Никто не смел ему возражать — а все потому, что он был очень богат. Да, неимоверно богат. А с ним была секретарша и слуга-камердинер, дипломированный массажист. Ведь мистер Рафиль почти не мог передвигаться без посторонней помощи.

Этот массажист был довольно скользкий тип. И мистер Рафиль обращался с ним очень грубо.

А с того как с гуся вода. Все готов был стерпеть от хозяина.

«Никто не заплатит ему и половины того, что плачу я, — заявлял мистер Рафиль, — и ему это известно. Однако дело свое он знает».

Интересно, остался ли мистер Джексон — или Джонсон — при мистере Рафиле до конца. Если остался? Тогда он прослужил у него еще год… или год и три месяца. Впрочем, вряд ли, решила она. Мистеру Рафилю слуги быстро надоедали — их привычки, их лица, даже просто их голоса.

Это мисс Марпл могла понять, как никто другой. Она порой чувствовала точь-в-точь то же самое. Она припомнила свою компаньонку — такая милая, такая заботливая, — она терпеть ее не могла, особенно ее воркующий голосок!

«Да уж, — сказала мисс Марпл, — без нее мне гораздо спокойнее, без той мисс… — Господи, теперь ее имя вылетело из головы — мисс… мисс Бишоп? — нет, не Бишоп. Ну и морока!»

Она мысленно вернулась к мистеру Рафилю и к… нет, его массажиста звали не Джонсон, а Джексон. Артур Джексон.

«Боже ты мой, — вздохнула мисс Марпл, — вечно я путаюсь в фамилиях. Конечно, я думала про мисс Найт. Никакая она не Бишоп. С чего это мне пришло в голову?..»

Тут ее осенило: да это же шахматные фигуры! Спутала коня со слоном!

Фамилии Бишоп и Найт звучат так же, как названия шахматных фигур — слона и коня — на английском языке.

«Интересно, кем я назову ее в следующий раз? Мисс Ладья или мисс Ферзь? Только и помню, что у нее какая-то шахматная фамилия».

Но все-таки, как же звали секретаршу мистера Рафиля? Ах да — Эстер Уолтерс. Слава Богу, вспомнила. Интересно, как она поживает? Очень славная была женщина. Ей он вроде бы завещал крупную сумму? Что ж, теперь она ее получит.

Ей помнилось, что мистер Рафиль что-то ей говорил насчет денег для секретарши — Господи, до чего же трудно вспомнить все в точности — как ни старайся, все путается в голове. Или это говорила сама Эстер Уолтерс? То происшествие было для нее тяжким испытанием, но она, должно быть, уже оправилась. Она вроде бы была вдовой? Мисс Марпл хотелось надеяться, что Эстер Уолтерс снова вышла замуж — за славного и надежного человека. Но что-то ей в это не очень верилось. Эстер Уолтерс ухитрялась влюбляться в абсолютно неподходящих мужчин.

Мысли мисс Марпл вернулись к мистеру Рафилю. В газете напечатано: «Цветов не присылать». Ну, положим, сама она и помыслить не могла о том, чтобы послать цветы на похороны мистера Рафиля. Кстати, он мог бы при желании скупить все цветы в английских оранжереях… Нет, какие цветы… они с мистером Рафилем не были настолько близки. Их не связывала ни дружба, ни даже просто симпатия. Они были — как бы это сказать? — союзниками. Да, они были союзниками, правда, продолжалось это недолго. Но это было такое чудесное сотрудничество! Он был из тех, на кого можно положиться. Она это знала, потому и явилась тогда к нему среди ночи… Чуть не бегом бежала… Да, теперь она вспомнила — на ней был розовый шерстяной шарф — как его называли в дни ее юности? Да, правильно, накидка. Прелестная, ажурная накидка из тонкой розовой шерсти — то ли шарф, то ли шаль, которую она накинула на голову, а он засмеялся, взглянув на нее, и еще раз, когда она сказала — вспоминая, она и сама улыбнулась — одно слово, которое его рассмешило. Но, когда он ее выслушал, ему сразу стало не до смеха… Он тогда подумал, а все ли у нее в порядке с головой. И все же он сделал то, о чем она его просила. Надо признать, что все это было чудесно и увлекательно, хоть и страшно. Она ни словом не обмолвилась Реймонду и милой Джоан об очередном своем приключении — ведь они умоляли ее не заниматься такими опасными вещами…

Мисс Марпл покивала головой. Потом еле слышно прошептала:

«Бедный мистер Рафиль… Надеюсь, он не очень мучился.

Надо думать, врачи постарались облегчить ему последние дни, держали его на обезболивающем. Тогда, на Карибах, он так страдал! Его почти неотступно мучили боли. Мужественный был человек».

Да, необыкновенно мужественный. Его смерть огорчила мисс Марпл. Конечно, он был уже стар и немощен, но с его уходом мир потерял что-то очень важное. Каков он был со своими деловыми партнерами, она не знала, скорее всего беспощаден и груб… ведь он был великий воитель. Но при этом — верный друг, подумала она. На самом деле он был удивительно добрым, только старался ничем этого не выдавать. Что ни говори, это был человек, достойный уважения, и он ей нравился. Что ж, пусть покоится с миром в каком-нибудь величественном мраморном склепе. Мисс Марпл даже не знала, был ли он женат. Он никогда не говорил ни о жене, ни о детях. Был ли он одинок? Или его жизнь была настолько полной, что в ней не оставалось места для одиночества? Хотелось бы о нем побольше знать…

Она долго еще размышляла о мистере Рафиле. Она предчувствовала, что по возвращении в Англию больше с ним не увидится. Но каким-то непостижимым образом она чувствовала, что была с ним связана — невидимыми нитями. Если бы он отыскал ее и выразил желание встретиться… Быть может, это чувство возникало потому, что они тогда вместе спасли человека от смерти, и это их объединило. Они словно заключили союз…

— Да нет, — сказала себе мисс Марпл, пораженная внезапной мыслью, — неужто они объединились в союз, чтобы карать?

Разве она, Джейн Марпл, была — могла быть — неумолимой, беспощадной?

— Странное дело, но я никогда об этом не задумывалась. А ведь действительно — тихоня мисс Марпл умеет быть жестокой.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась девичья головка, покрытая копной темных вьющихся волос. Это была Черри, которая, слава Богу, сменила мисс Бишоп… или мисс Найт — как там ее звали.

— Вы что-то сказали? — спросила Черри.

— Это я сама с собой, — ответила мисс Марпл, — размышляла, способна ли я быть беспощадной.

— Это вы-то? — удивилась Черри. — Куда уж вам! Вы — сама доброта.

— И все-таки мне кажется, что я могу быть беспощадной — при некоторых обстоятельствах.

— И что же это за обстоятельства?

— Когда нужно добиться справедливости.

— Во всяком случае, когда вам под руку попался маленький Гарри Хопкинс, — заметила Черри, — пороху у вас хватило. Помните, когда он мучил свою кошку? Кто бы мог подумать, что вы можете с ним так поговорить! У него до сих пор поджилки трясутся.

— Надеюсь, что кошек он больше не мучает.

— Во всяком случае, с оглядкой, чтобы вам на глаза не попасться, — сказала Черри. — Да и другие мальчишки вас как огня боятся. Посмотришь на вас — сидите себе да вяжете что-то там детское, ну просто беспомощная овечка. Но скажу вам честно — когда вы осерчаете, вы похожи на разъяренного льва.

На лице у мисс Марпл проявилось несколько озадаченное выражение. Она никак не могла представить себя в столь грозном виде. Неужели она когда-нибудь себе позволила… Она призадумалась, вспоминая. Конечно, случалось, что ее выводила из себя эта мисс Бишоп — мисс Найт. (О Боже, сколько можно путать!) Но ее раздражение обычно проявлялось исключительно в иронических замечаниях. А у львов чувства юмора нет. Им ирония не требуется. Они одним прыжком настигают добычу и с рыком разрывают ее на части.

— Право же, — сказала мисс Марпл, — мне кажется, я никогда не делала ничего подобного.

Мисс Марпл вспомнила об этом разговоре вечером, прогуливаясь неспешным шагом по своему садику и чувствуя, как ее начинает одолевать привычное возмущение. Должно быть, из-за львиного зева[223]. Честное слово, она сто раз повторяла Джорджу, что ей нужны только ярко-желтые цветы, а не эта лиловая жуть, которую почему-то так обожают сажать садовники.

— Желтые, как сера, — сказала она вслух.

Какая-то женщина по ту сторону забора обернулась и спросила:

— Простите, вы что-то сказали?

— Боюсь, я разговаривала сама с собой, — сказала мисс Марпл, посмотрев на нее через забор.

Женщина была незнакомая, хотя мисс Марпл знала всех обитателей Сент-Мэри-Мид — если не лично, то уж хотя бы в лицо. Женщина была невысокой, плотной, в поношенной, но прочной твидовой юбке, и туфли у нее были добротные, как раз для деревни. Пуловер — ярко-зеленый, и на шее шерстяной шарф домашней вязки.

— К сожалению, такое в моем возрасте случается, — добавила мисс Марпл.

— Садик у вас — загляденье, — сказала незнакомка.

— Теперь смотреть не на что, — сказала мисс Марпл. — Вот когда я сама за ним ухаживала…

— Как я вас понимаю! Должно быть, вы наняли одного из этих — уж как я их только не честила, порой и повторить-то стыдно — старых олухов, которые бахвалятся, что из любого сада сделают картинку… Нет, конечно, попадаются и знатоки своего дела, но чаще — кто совершенно без понятия. Им бы только чаи распивать, выдернут парочку-другую сорняков — вот и вся их прополка. Встречаются и вполне приличные, но и они вскоре выводят из терпения, — И добавила: — Я сама обожаю копаться в саду.

— Вы живете здесь? — спросила мисс Марпл не без любопытства.

— Вообще-то я поселилась у миссис Гастингс. Она мне про вас рассказывала. Ведь вы — мисс Марпл?

— Совершенно верно.

— Я у нее компаньонка, а заодно и в саду вожусь. Зовут меня, кстати, Бартлетт, мисс Бартлетт. Там и делать-то особенно нечего, — сказала мисс Бартлетт. — Она увлекается однолетками и прочей мелочью. Ничего такого, во что захотелось бы душу вложить, — не во что, так сказать, запустить зубы. — Убедительности ради она оскалила свои крепкие зубы и добродушно рассмеялась. — Конечно, хватает всяких хлопот по хозяйству. За покупками сходить и прочее. Но если хотите, я живо у вас тут наведу порядок, выкрою часок-другой. Уверяю, управлюсь лучше всех этих хвастунишек.

— Это не так уж мудрено, — заметила мисс Марпл. — Цветы — вот что я люблю. А огород — не для меня.

— У миссис Гастингс как раз овощи на первом месте. Нудно, да нужно. Ну, мне пора. — Она окинула мисс Марпл внимательным взглядом, будто хотела получше ее запомнить, и, весело кивнув, затопала дальше.

Миссис Гастингс? Мисс Марпл никак не могла припомнить ни одной миссис Гастингс. Ясно одно — это не та, с которой она дружила много лет. Та миссис Гастингс вовсе не жаловала садоводство. А… понятно — это, по-видимому, кто-то из новых домов в конце Гибралтар-роуд. Туда в прошлом году заселилось несколько семей. Мисс Марпл снова огорченно посмотрела на уныло-лиловый львиный зев, тут же углядев несколько сорняков, которые ей сразу же захотелось вырвать, и парочку обнаглевших гусениц, которые так и напрашивались на лезвие ее секатору. Но, мужественно поборов искушение, она двинулась кружным путем к дому. И снова ее мысли вернулись к мистеру Рафилю. «Они с ним были… как же называлась та книга, которой все зачитывались в дни ее молодости? „Корабли повстречались в ночи“. Да, это про них, если говорить фигурально. Корабли, которые повстречались в ночной темноте… Ведь именно к нему она явилась среди ночи, просить — нет, требовать — помощи. Нельзя было терять ни минуты. И он ей поверил и тут же взялся за дело. Может статься, она тогда и вправду немного напоминала льва? Нет. Ничего похожего. Никакой свирепости. Просто было необходимо настоять на своем.

Бедный мистер Рафиль. Это был очень крепкий корабль, настоящий фрегат[224]. Когда попривыкнешь к его грубости, он мог показаться даже по-своему обаятельным… Нет! — Она покачала головой. — Приятным человеком мистер Рафиль никогда не был».

«Корабли повстречались в ночи, на ходу перемолвились словом; вдаль ушли бортовые огни — и далекий голос во тьме…»[225]

Наверно, она больше никогда о нем не вспомнит. Разве что заглянет в «Таймс» — посмотреть, не поместили ли там некролог. Нет, вряд ли. Кто такой был мистер Рафиль? Он просто был очень богат. Разумеется, в газетах часто помещали некрологи очень богатых людей, но ей казалось, что мистер Рафиль был для них не той породы. Он не был ни преуспевающим магнатом, ни гением, ни блистательным финансистом. Он просто всю свою жизнь делал деньги — и весьма в этом преуспел…