Они вышли из Фестивального Театра Молодежи и вдохнули свежий вечерний воздух. Ниже, на площадке, горели огни ресторана. На склоне прилепился еще один ресторанчик, поменьше. Цены в них слегка разнились, хотя и тот, и другой вряд ли можно было назвать дешевыми. Рената была в вечернем платье из черного бархата, сэр Стаффорд Най — при полном параде, во фраке и белом галстуке.

— Публика самая отборная, — вполголоса сказал Стаффорд Най. — Однако местечко не из дешевых. Тем не менее, я смотрю, здесь одна молодежь. Казалось бы, им это не по карману.

— О! Об этом есть кому позаботиться — они и позаботились.

— Финансовая поддержка элитарной молодежи? Что-то в этом роде?

— Да.

Они пошли к ресторанчику, который поменьше.

— На обед вроде бы положен час?

— Официально — да, но фактически — час с четвертью.

— В этой аудитории большинство — нет, пожалуй, все, за малым исключением — настоящие ценители музыки?

— Да, большинство. Понимаете, это очень важно.

— Что значит — важно?

— Энтузиазм должен быть неподдельный. Сверху донизу, — добавила она.

— Что вы хотите сказать? Растолкуйте, пожалуйста.

— Те, кто живет насилием и порождает насилие, должны любить насилие, жаждать насилия, стремиться к насилию. Когда человек с вожделением крушит все подряд — каждое его движение должно быть продиктовано состоянием экстаза. Так меломаны слушают музыку. Ухо должно наслаждаться каждой ноткой прекрасной гармонии. В этой игре фальшь не пройдет.

— Значит, кому-то нужна двойная гарантия? Вы считаете, что можно сочетать жажду насилия с любовью к музыке или с любовью к искусству?

— Я думаю, это не слишком просто, но достижимо. Многие на это способны. Хотя нам было бы спокойнее, если бы одно с другим не путалось.

— Простота — основа надежности, как сказал бы наш приятель мистер Робинсон. Пусть меломаны любят музыку, а маньяки-убийцы насилие. Вы это имели в виду?

— Да, именно это.

— Вообще-то мне здесь нравится. Все два дня — упоение музыкой. Правда, мои музыкальные вкусы, должно быть, несколько старомодны. И еще меня чрезвычайно заинтересовали костюмы.

— Вы говорите о постановке?

— Нет-нет, я имею в виду публику. Вот мы с вами — чопорные старомодные обыватели: вы в вечернем платье, я во фраке. Лично мне это не очень нравится. А посмотрите на других — шелка и бархат, у мужчин кружевные жабо и манжеты, и, как я успел заметить, кружева настоящие, наряды, прически и роскошь авангарда, роскошь восемнадцатого века, и даже эпохи королевы Елизаветы и ван-дейковских портретов.

— Да, вы правы.

— И все же я ничуть не приблизился к разгадке. Ни на шаг. Я так ничего и не выяснил.

— Наберитесь терпения. Представление вполне соответствует вкусам молодежи и организовано…

— Кем?

— Пока не знаю. Но мы непременно узнаем.

— Очень рад, что вы в этом так уверены.

Они вошли в ресторан и сели за столик. Еда была простой и вкусной. Несколько раз с ними заговаривали знакомые. Двое из них, узнав сэра Стаффорда Ная, приветствовали его с радостным удивлением. Круг знакомых Ренаты был шире: она знала многих — изысканно одетых дам, нескольких мужчин — как показалось Стаффорду Наю, в большинстве немцев и австрийцев и пару американцев. С каждым — несколько слов мимоходом. Кто откуда приехал, куда собирается ехать дальше, впечатления от музыки или исполнителей. На разговоры более обстоятельные не хватало времени — антракт был невелик.

Они вернулись, заняли свои места и приготовились насладиться последними двумя номера программы. Симфоническая поэма «Дезинтеграция радости» молодого композитора Солуконова и торжественно-величественный «Марш мейстерзингеров».

Они снова вышли в еще более сгустившийся сумрак. Их ждал автомобиль, который повез их в маленький, но фешенебельный отель на одной из деревенских улиц. Най пожелал Ренате спокойной ночи. В ответ она вполголоса произнесла:

— В четыре утра. Будьте наготове, — и скрылась за дверью своей комнаты. Он прошел к себе. Ранним утром кто-то еле слышно поскребся в его дверь. Было без трех минут четыре. Он уже был одет.

— Машина ждет, — сказала графиня, когда он открыл дверь. — Поехали.

Они позавтракали в маленькой гостинице в горах и снова тронулись в путь. Погода была прекрасная, горы открывались во всем своем великолепии. Несколько раз Стаффорд Най вдруг спохватывался: как это его угораздило сюда забраться? Он все меньше и меньше понимал поведение своей спутницы. Она почти не разговаривала с ним. Он поймал себя на том, что не сводит глаз с ее чеканного профиля. Куда они едут? И зачем? Наконец, когда солнце почти закатилось, он спросил:

— Можно спросить, а куда мы едем?

— Спросить можно.

— Но вы не ответите.

— Могла бы. Могла бы что-нибудь сказать, только зачем? Мне кажется, будет лучше, если вы все увидите и узнаете сами, а не с моих слов. В этом случае ваши впечатления будут более полными.

Он вновь посмотрел на нее. Твидовое пальто, отороченное мехом, прекрасно сидело на ней — отличная вещь для дороги, фасон явно не английский.

— Мэри Энн, — произнес он раздумчиво. В его голосе прозвучал невысказанный вопрос.

— Нет, — сказала она. — Пока еще нет.

— Значит, вы еще графиня Зерковски?

— Да. Сейчас я графиня Зерковски.

— Здесь ваши родные места?

— Почти. Здесь прошло мое детство. Когда я была совсем маленькой, мы по многу месяцев проводили в замке. Это в нескольких милях отсюда.

Он улыбнулся:

— Какое солидное слово. Замок, Schloss[114]. В нем есть что-то непоколебимое.

— В наше время замки потеряли и солидность и непоколебимость. Они по большей части лежат в руинах.

— Это родина Гитлера, не так ли? Мы, кажется, неподалеку от Берхтесгадена?

— Это в той стороне, на северо-востоке.

— А ваша родня, ваши друзья — они приняли Гитлера, поверили в него? Простите, мне, наверное, не стоило об этом спрашивать.

— Они не признавали ни его самого, ни того, что он собой олицетворял. Но они говорили «Хайль Гитлер». Они приняли то, что случилось с их родиной. Что им еще оставалось делать? Что могли люди сделать в то время?

— Мне кажется, мы направляемся к Доломитам?

— Какое значение имеет то, где мы находимся и куда направляемся?

— Ведь это исследовательская экспедиция, не так ли?

— Да, но наша цель — не географические исследования. Мы встретимся с некой личностью.

— Вы знаете, после ваших слов мне стало казаться, — сэр Стаффорд глянул вверх, где громоздились, взбираясь к небу, горные склоны, — что мы собираемся нанести визит самому Старцу, Властелину Горы.

— Вы говорите о Повелителе ассасинов[115], который одурманивал своих воинов наркотиками, так что они умирали за него с радостью, уверенные, что попадут прямо в рай — прекрасные гурии[116], гашиш[117], эротические сны — беспредельное и нескончаемое счастье.

Она немного помолчала и добавила:

— Чародеи! Я думаю, они были на земле от начала веков. Люди, которые умели зачаровывать и заставлять верить в себя, так что вы готовы были отдать за них жизнь. Не только ассасины — христиане тоже так умирали.

— Святые мученики? Лорд Альтамаунт?

— Почему вы вспомнили лорда Альтамаунта?

— Таким я его увидел — внезапно — в тот вечер. Словно каменное изваяние в готическом[118] соборе.

— Кому-то из нас, возможно, придется умереть. Может, даже многим.

Он хотел ответить, но она продолжала:

— Иногда мне приходят в голову слова из Евангелия. Кажется, от Луки[119]. На Тайной Вечери[120] Христос говорит своим ученикам: вы мои друзья и сотрапезники, но один из вас дьявол. Так что вполне возможно, что один из нас тоже дьявол.

— Вы так думаете?

— Почти уверена. Кто-то, кого мы знаем, кто пользуется нашим доверием, но засыпает не с мыслями о мученической кончине, а о горсти сребреников и, просыпаясь, чувствует в ладони их тяжесть.

— Корыстолюбие?

— Честолюбие будет точнее. Как распознать дьявола? Как узнать его? Дьявола узнаешь сразу. Он всех баламутит, везде лезет — рвется к власти. — Она на минуту замолкла и задумчиво продолжала: — У меня была подруга, близкая к дипломатическим кругам… Так вот, она мне рассказывала, как поделилась с одной немкой своими впечатлениями от мистерий[121] в Обераммергау[122] — зрелище Страстей Христовых глубоко ее тронуло. А немка презрительно заявила: «Ничего вы не понимаете. Нам, немцам, не нужен Иисус Христос! У нас есть Адольф Гитлер. Он более велик, чем Христос и все пророки вместе взятые!» Это была очень славная, простая женщина. Она действительно так думала. И те же чувства обуревали толпы людей. Гитлер обладал гипнотическим влиянием. Он говорил, а они слушали — и безоглядно принимали пытки, газовые камеры и издевательства гестапо.

Она пожала плечами и продолжала уже более спокойно:

— И все-таки странно, что вы это сказали.

— Что я сказал?

— Про Старца, Властелина Горы, Повелителя ассасинов.

— Только не говорите, что здесь и вправду есть Старец, Властелин Горы?

— Нет. Старца здесь, конечно, нет, но, пожалуй, есть Властительница Горы.

— Властительница? А что она собой представляет?

— Сегодня вечером увидите.

— А что мы делаем сегодня вечером?

— Идем на великосветский прием, — сказала Рената.

— Как давно вы не были просто Мэри Энн…

— Придется вам еще подождать, пока мы снова не полетим куда-нибудь.

— Сдается мне, — глубокомысленно начал сэр Стаффорд Най, — что пребывание на вершинах чрезвычайно пагубно действует на характер человека.

— Вы хотите сказать — в высшем обществе?

— Нет. Я говорю в чисто географическом смысле. Когда вы обитаете в замке на вершине какой-нибудь горы, а весь мир лежит далеко внизу, у ее подножия, вы начинаете относиться к людям внизу с некоторым презрением. Вы выше всех, вы — само величие. Именно это и чувствовал Гитлер в Берхтесгадене, то же самое, вероятно, чувствует и тот, кто взбирается на горные вершины и взирает оттуда на своих ближних, копошащихся внизу.

— Сегодня вечером ведите себя осмотрительней, — предупредила его Рената. — Вам придется нелегко.

— Инструкции?

— Вы человек, затаивший обиду. Из тех, кто недоволен власть предержащими, вас не устраивает существующий порядок вещей. Вы бунтовщик, но тайный. Сумеете?

— Постараюсь.

Они ехали по местам, все более далеким от цивилизации. Их машина то и дело петляла, взбираясь все выше по серпантину, проносилась сквозь горные деревушки, порой оказываясь в непосредственной близости от обрыва, на захватывающей дух глубине которого виднелись отраженные в реке огоньки далеких колоколен.

— Куда мы едем, Мэри Энн?

— В «Орлиное гнездо».

Они свернули в последний раз. Дорога пошла лесом. Стаффорду Наю показалось, что в чаще несколько раз мелькнул то ли олень, то ли еще какой зверь. Несколько раз ему на глаза попались и люди в кожаных куртках, с ружьями. Должно быть, егеря. Наконец перед ними на крутом отроге возник замок. Ему показалось, что какая-то часть его лежит в руинах, хотя он явно был отреставрирован и перестроен. Замок поражал массивностью и величием и тем, что в нем не было ничего современного. Он дышал славой минувших веков — мощью, накопленной столетиями.

— Здесь в старину было Великое герцогство Лихтенштольц. Замок построил великий герцог Людвиг в тысяча семьсот девяностом, — сказала Рената.

— А теперь кто здесь живет? Нынешний великий герцог?

— Нет. Это все в прошлом и давно уже поросло быльем. Их больше нет.

— Тогда кто же здесь живет?

— Некто, обладающий реальной властью, — сказала Рената.

— Деньги?

— Да, и колоссальные.

— Неужели мы увидим мистера Робинсона, который для встречи с нами решил воспользоваться самолетом?

— Поверьте — здесь встреча с мистером Робинсоном практически исключена.

— Жаль. Мне мистер Робинсон нравится Колоритная личность, верно? Кстати, кто он на самом деле — по национальности?

— Этого, мне кажется, никто не знает и никогда не узнает. Кто утверждает, что он турок, кто считает его американцем, кто голландцем, а кое-кто — и коренным англичанином. Ходят слухи, что мать его была не то рабыня-черкешенка, не то русская великая княгиня, а то и индийская бегума[123] или еще бог знает кто. Да нет же, конечно, все это ерунда. Один мой знакомый уверял, что его мать — некая мисс Мак-Леллан из Шотландии. По-моему, это ближе к истине.

Они въехали под грандиозный портик. Навстречу им по ступеням сбежали два ливрейных лакея, которые приветствовали гостей подчеркнуто почтительными поклонами. Их багаж выгрузили — а багажа у них было предостаточно. Поначалу Стаффорд Най никак не мог взять в толк, зачем ему велели взять такую кучу вещей, но теперь начал понимать, что все они могут пригодиться. Он подумал, что сегодня вечером они как раз и пригодятся. Его спутница это подтвердила.

Они снова встретились перед обедом под гулкие удары громадного гонга. Най ждал ее в холле. Она спустилась к нему в роскошном вечернем туалете — темно-красное бархатное платье, рубиновое ожерелье и рубиновая диадема. Лакей торжественно прошествовал впереди них и, распахнув дверь, объявил:

— Графиня Зерковски, сэр Стаффорд Най!

«Наш выход, и я надеюсь, что мы смотримся как подобает», — подумал про себя сэр Стаффорд Най.

Опустив глаза, он с удовольствием посмотрел на запонки с бриллиантами и сапфирами, украшавшие его рубашку. В следующую минуту у него захватило дух от удивления. То, что он увидел, превосходило все его ожидания. Перед ним была невиданных размеров зала в стиле рококо[124], с креслами, диванами и портьерами из редчайшей парчи и бархата. Стены были увешаны картинами, которые он не смог бы сразу назвать, но среди них он с первого взгляда заметил — а он знал толк в живописи — подлинного Сезанна[125], Матисса[126] и, кажется, Ренуара[127]. Картины, стоящие поистине больших денег.

На кресле, размерами и роскошью напоминавшем трон, — восседала женщина, как ему показалась, необъятной толщины. «Не женщина, а кит, — подумал Стаффорд Най — и вправду, иначе ее не назовешь». Громадная, бесформенная, заплывшая жиром туша. Двойной — тройной — да нет, почти четверной подбородок. Платье из плотного оранжевого атласа. На голове — сверкающая драгоценными камнями тиара искусной работы, напоминающая корону. Пухлые ладони с толстыми, бесформенными пальцами покоились на резных поручнях. И на каждом пальце — по перстню с громадным камнем. Пара солитеров. Рубин, изумруд, сапфир, бриллиант, бледно-зеленый камень, названия которого он не знал — возможно, хризопраз, и какой-то желтый камень — если не топаз, то, возможно, редкого оттенка бриллиант. «Ну и страшилище», — подумал он. Утопает в собственном жиру. Вместо лица — вся в складках, оплывшая масса жира. И в нем, как изюмины в громадной сдобной булке, — пара маленьких черных глаз, которые глядят на мир острым, оценивающим взглядом. «Вон как меня разглядывает, а Ренату — нет», — подумал он. Ренату она знала. Рената явилась сюда по приказу, ей была назначена встреча. Выбирай то выражение, которое тебе больше по вкусу. Ренате было приказано привезти его сюда. Интересно, чего ради. На этот вопрос он ответить не мог, но был уверен, что причина этому несомненно есть. Она буравила его своими глазками, явно пытаясь решить, тот ли он человек, который ей нужен. Или, точнее сказать, тот ли товар, который она заказывала.

«Надо мне как можно точнее угадать, что ей нужно, — подумал он. — Придется постараться, иначе… — Он вполне допускал, что, если он придется ей не по вкусу, толстуха поднимет унизанный перстнями толстый палец и прикажет одному из этих рослых мускулистых лакеев: „А сбрось-ка ты его вон с того обрыва“. Да нет, бред какой-то. В наше время такое попросту невозможно. И куда меня занесло? Неужели придется участвовать в этом маскараде?» — Ты явилась в точно назначенное время, детка.

Голос был хриплый, астматический, но в былые времена, подумал он, в нем наверняка звучала сила, а возможно, он даже был красив. Теперь все это осталось в прошлом. Рената вышла вперед, сделала легкий реверанс. Потом взяла толстую руку и церемонно к ней приложилась.

— Позвольте представить вам сэра Стаффорда Ная. Графиня Шарлотта фон Вальдзаузен.

Пухлая рука протянулась к нему. Он склонился над ней, соблюдая этикет. Потом услышал слова, которые его удивили:

— Я знакома с вашей двоюродной бабушкой.

Он не сумел скрыть своего удивления и сразу же заметил, что ее это позабавило. Заметил он и то, что она ожидала такой реакции. Она разразилась каким-то неестественным скрипучим смехом. Очень неприятным.

— Пожалуй, лучше сказать, что я когда-то была с ней знакома. Мы не виделись много-много лет. Девчонками мы с ней учились в Швейцарии, в Лозанне. Матильда. Леди Матильда Болдуэн-Уайт.

— Эту замечательную новость я привезу ей с большим удовольствием, — сказал Стаффорд Най.

— Она старше меня. В добром ли она здравии?

— Для своего возраста в отменном. Живет спокойно, в сельской местности. Разве что жалуется на артрит и ревматизм.

— Ах да — неизбежные старческие недуги. Пусть ей поколят прокаин. У нас тут доктора все время его прописывают. И с очень даже неплохим результатом. Она знает, что вы должны были меня навестить?

— Мне кажется, она не имеет об этом ни малейшего представления, — сказал сэр Стаффорд Най. — Ей известно только, что я поехал на фестиваль современной музыки.

— Надеюсь, вы получили удовольствие?

— О, необычайное. И оперный зал очень хорош.

— Один из лучших. Фуй! В сравнении с ним Байрейтский театр покажется средней школой! Знаете, во сколько обошлось его строительство?

Она назвала сумму — миллионы марок. У Ная перехватило дух, а он не чувствовал никакой необходимости это скрывать. Она явно была довольна произведенным впечатлением.

— Деньги — это все, — сказала она. — Человек знающий, способный, проницательный и при деньгах может добиться чего угодно. Деньги могут обеспечить все блага.

Последние два слова она произнесла со сладострастием, словно смакуя, и даже причмокнула губами, что произвело на него не только отталкивающее, но и довольно зловещее впечатление.

— Здесь это бросается в глаза, — сказал он, обводя взглядом стены.

— Вы любите искусство? Да, я это заметила. Вон там, на восточной стене, самый лучший в мире Сезанн. Кое-кто считает, что… — как она там называется?.. — вылетело из головы, ну, та, что в Метрополитене[128] — лучше. Не верьте. Лучший Матисс, лучший Сезанн, все лучшее — здесь. Здесь, в моем «Орлином гнезде».

— Потрясающе, — сказал сэр Стаффорд. — Просто потрясающе.

Гостей стали обносить напитками. Сэр Стаффорд заметил, что Владычица Горы к спиртному не притронулась. «Вероятно, опасается, что при таком непомерном весе у нее подскочит давление», — решил он.

— А где вы познакомились с моей деточкой? — спросила жирная каракатица.

Не ловушка ли? Но мешкать было нельзя.

— В американском посольстве, в Лондоне.

— Ах да, мне говорили. А как поживает — ах, опять забыла, как ее зовут — Милли Джин, наша аристократка с Юга? Как вы считаете — она привлекательна?

— Само очарование. В Лондоне все от нее без ума.

— А бедный нудный Сэм Кортмэн, посол Соединенных Штатов?

— Весьма положительный мужчина, — вежливо ответил Стаффорд Най.

Она захихикала.

— Ах так, пытаетесь соблюсти политес? Ну что ж, он на своем месте. Делает, что ему прикажут — так должен поступать всякий добросовестный политик. Быть послом в Лондоне очень приятно. Это Милли Джин для него добилась. Ах, она могла пристроить его в посольство какой угодно страны — при ее-то деньгах. Ее отцу принадлежит половина всей техасской нефти, он владеет землей, золотыми приисками, да чего только у него нет. Но ее отец — грубый, чудовищно уродливый тип — а она? Посмотрите: утонченная аристократочка. Совсем не походит на богатую выскочку. Она выбрала верную тактику, верно?

— Иногда это не так уж трудно, — сказал сэр Стаффорд Най.

— А вы сами? Вы не богаты?

— Могу только мечтать.

— Значит, Министерство иностранных дел в наше время — как бы это сказать — не очень щедро платит?

— Видите ли, я бы не стал так говорить… Главное — возможность много ездить, встречаться с интересными людьми. Видишь мир, узнаешь кое-что о том, что творится вокруг.

— Кое-что, но не все.

— Далеко не все.

— А вам когда-нибудь хотелось — как бы это сказать — знать, что творится за кулисами, за сценой?

— Иногда можно и без этого кое-что понять, — ответил он уклончиво.

— До меня дошли слухи, что вы и в самом деле имеете такую особенность — составлять определенное мнение о происходящем. К тому же не вполне совпадающее с общепринятым.

— Случалось, мне недвусмысленно заявляли, что я — гадкий мальчишка и позор всей семьи, — сказал Стаффорд Най и рассмеялся.

Шарлотта захихикала, тряся всеми своими подбородками.

— А вы не стесняетесь признаться в своих недостатках?

— К чему лицемерить? Все равно все тайное становится явным.

Она посмотрела на него.

— Что вам нужно от жизни?

Он пожал плечами. Снова придется играть с листа.

— Ничего, — сказал он.

— Да полно, полно. Неужели вы хотите, чтобы я в это поверила?

— Даже не сомневайтесь. Я не честолюбив. Или я похож на честолюбца?

— Нет, нисколько.

— Мне нужно только немного комфорта и невинных радостей. Чтобы имелось что поесть и выпить — в умеренных количествах — и друзья, с которыми было бы интересно.

Старуха подалась вперед. Она три или четыре раза моргнула, то широко раскрывая глаза, то зажмуриваясь. После чего заговорила совсем другим тоном, в котором прорезались свистящие нотки:

— Вы умеете ненавидеть? Знаете, что такое ненависть?

— Ненависть — пустая трата времени.

— Понятно, Понятно. На вашем лице нет морщин, выдающих недовольство жизнью. Значит, вы не лукавите. Но все равно, я думаю, вы готовы вступить на некую тропу, которая приведет вас в определенное место, и вы пойдете по ней вроде бы просто так, ни на что, в сущности, не рассчитывая. Но в конце пути, если вы найдете достойных советчиков, достойных помощников, все ваши желания исполнятся — если вы, конечно, умеете желать.

— Что тут скажешь? — ответил Стаффорд Най. — Это всякий умеет. — Он взглянул на нее и еле заметно покачал головой. — Вы слишком прозорливы. Всех видите насквозь.

Лакей широко распахнул дверь.

— Кушать подано!

Последовал отработанный годами церемониал. Он напоминал королевские приемы. Через распахнутые настежь двери в конце залы была видна ярко освещенная парадная столовая с расписным потолком, освещенная тремя колоссальными канделябрами. К графине с обеих сторон подошли две пожилые женщины. Обе в вечерних платьях, седые волосы уложены в высокие мудреные прически, у каждой на груди — брошь с бриллиантами. Стаффорду Наю они чем-то напомнили тюремщиц. Он подумал, что это скорее не телохранительницы, а нечто вроде приживалок или привилегированных сиделок, которые следят за здоровьем, внешним видом и интимными деталями быта графини Шарлотты. Почтительно поклонившись, дамы подхватили ее под руки и отработанным долгой практикой движением помогли с достоинством подняться на ноги.

— А теперь прошу к столу, — сказала Шарлотта.

Поддерживаемая своими помощницами, она возглавила шествие. Теперь она еще больше напоминала трясущееся желе, но по-прежнему внушала почтение. О ней нельзя было презрительно подумать: ну и толстуха! Нет, это была не просто толстая старуха — она была важной персоной и прекрасно это сознавала. Она хотела производить впечатление выдающейся личности. Сэр Стаффорд с Ренатой шли следом за ней и ее помощницами.

Когда они прошли через двери, больше напоминавшие ворота, он увидел перед собой не просто столовую, а скорее пиршественную залу.

Там была и лейб-гвардия — телохранители. Рослые, белокурые молодые красавцы, облаченные в нечто вроде военной формы. Как только Шарлотта вошла, все разом с лязгом обнажили мечи и скрестили лезвия над ее головой, образовав коридор. Шарлотта, собравшись с силами, отпустила своих спутниц и двинулась без посторонней помощи к громадному резному креслу, отделанному золотом и парчой, стоявшему во главе длинного стола. «Ни дать ни взять — свадебный кортеж, — подумал Стаффорд Най. — Причем свадьба моряка или военного. Нет, именно военного — только вот самого жениха не хватает».

Все гвардейцы в самом расцвете сил. Никого старше тридцати. Все как на подбор, так и пышут здоровьем. На лицах — ни тени улыбки, только почтительная серьезность, и… — он поискал подходящее слово — да, беззаветная преданность. Впрочем, дух тут не столько военный, сколько религиозный. Появились слуги — казалось, они чудом уцелели с довоенных лет, предшествовавших роковому тридцать девятому. Все это сильно напоминало съемки очень дорогого исторического фильма. И над всеми статистами царила восседавшая в кресле или на троне — это уж кому как угодно его назвать — не королева и не императрица даже, а очень старая женщина, выделяющаяся из остальных разве что необыкновенной тучностью да несравненным уродством. Кто она такая? Что она здесь делает? С какой целью?

К чему весь этот маскарад? Гвардия телохранителей — может, они сотрудники службы безопасности? К столу подходили все новые гости. Они склонялись перед чудищем в почтительном поклоне и занимали свои места. Все были одеты в обычные вечерние костюмы и платья. Никого не представляли.

Стаффорд Най, за долгие годы научившийся разбираться в людях, попытался оценить их на глазок. Типы самые разнообразные. Люди из разных сфер и профессий. Юристы. Он насчитал несколько, их ни с кем не спутаешь. Возможно, бухгалтеры и дичь покрупнее — финансисты; парочка военных в штатском. Они были, как он понял, приняты в доме как свои, но тем не менее «сидели ниже солонки», как было заведено когда-то у феодалов — на нижнем конце стола, как и положено людям зависимым.

Подали кушанья. Заливное — громадная кабанья голова, оленина, охлажденный лимонный шербет[129], великолепный слоеный торт, даже на вид необыкновенно вкусный. Необъятная старуха ела — ела с жадностью, словно изголодалась, смакуя каждый кусок. Снаружи донесся новый звук. Рев мощного мотора спортивного автомобиля. Машина мелькнула за окнами как белая молния. В зале прозвучал не менее мощный рев телохранителей:

«Хайль! Хайль! Да здравствует Франц!»

Белокурые гиганты перестроились с легкостью, которая свидетельствовала о привычной строевой муштре. Все встали. Только старуха осталась сидеть на своем троне, высоко подняв голову. Стаффорд Най отметил, что зал охвачен особым, почти паническим волнением.

Прочие гости или домочадцы — кто бы они ни были — исчезли с такой ловкостью, что напомнили Стаффорду Наю ящериц, ускользающих в трещины в стене. Золотоволосые юноши снова перестроились, мечи взлетели над головами, приветствуя повелительницу, она милостиво склонила голову, мечи вернулись в ножны, гвардейцы, получив разрешение, развернулись и, печатая шаг, вышли из зала. Она проводила их глазами, затем перевела взгляд сначала на Ренату, потом на Стаффорда Ная.

— Ну, как они вам? — сказала она. — Мои мальчики, мои юные воины, мои сыночки. Да, мои сыновья. У вас найдется слово, достойное их?

— Есть такое слово, — сказал Стаффорд Най. — Великолепие. — Он обратился к ней, как подобало обращаться к особе королевской крови: — Великолепие, мадам.

— Ах! — Она склонила голову, улыбнулась, и морщины разбежались по всему ее лицу. Это придало ей пугающее сходство с крокодилом.

«Чудовищная женщина, — подумал он, — чудовищная, просто дракон из страшной сказки. Неужели все это происходит на самом деле? Он никак не мог в это поверить. Или он находится еще в одном театре и в нем дают очередное представление?»

Двери с лязгом распахнулись. Отряд золотоволосых снова промаршировал в залу. На этот раз они не размахивали мечами — они пели. И мелодия и голоса поражали редкостной красотой.

После многих лет засилья поп-музыки услышать такое чудо… Стаффорд Най испытывал высочайшее наслаждение. Голоса один к одному. Ничего похожего на хриплый ор. Над ними работали настоящие маэстро вокала. Следили, чтобы их ученики не перенапрягали связки, не форсировали голос. Быть может, это и были юные герои нового мира, но музыку они исполняли вовсе не новую. Аранжировка «Хвалебного гимна». «Должно быть, где-то на галерее, огибающей залу наверху, спрятан оркестр», — подумал он. Это было попурри из вагнеровских тем. Мелодия «Хвалебного гимна» сменилась переливами темы «Рейна».

Отряд гвардейцев снова выстроился в два ряда, образовав коридор, по которому кто-то должен был торжественно прошествовать. Но на этот раз это была не престарелая императрица. Она осталась на своем троне в ожидании нового гостя.

И вот он вошел. При его появлении мелодия переменилась. Зазвучал мотив, который Стаффорд Най уже успел выучить наизусть. Тема «Юного Зигфрида». Зов рога Зигфрида, взмывающий ввысь во всей своей победительной юной славе, трубящий победу над новым миром, который он бросит к своим ногам.

Он вошел в распахнутую дверь и прошагал между двумя рядами своих преданных воинов — один из самых красивых молодых людей, каких только доводилось видеть Стаффорду Наю. Золотые кудри, голубые глаза, сложен как бог, и явился словно по мановению волшебной палочки, как существо из мира легенд. Мифы, герои, воскрешение, перевоплощение — в нем воплотилось все. В его красоте, в его силе, в его неподражаемой самоуверенности и дерзости.

Он прошествовал к трону и остановился прямо напротив едва не лопающейся от жира старухи, горой возвышавшейся над столом. Затем, изящно преклонив колено, поднес ее руку к губам, после чего вскочил и, вскинув руку в знакомом приветствии, испустил крик, который Стаффорд Най уже слышал в этом зале: «Хайль!» С немецким он был не в ладах, но все же как будто различил слова: «Славься, великая мать!»

Затем прекрасный юный герой огляделся. Ренату он явно узнал и не обратил на нее внимания, но, как только его взгляд упал на Стаффорда Ная, в нем зажегся острый интерес. Внимание, сказал себе Стаффорд Най. Внимание! Настал момент, когда он должен сыграть предназначенную ему роль. Только вот что это за роль, хотел бы он знать. За каким чертом его сюда понесло? Что ему нужно здесь, что нужно его спутнице? Зачем они приехали сюда?

Герой заговорил.

— Так, — сказал он, — у нас гости! — И добавил, с высокомерной улыбкой юнца, который уверен, что ему не найдется равных во всем мире: — Что ж, добро пожаловать!

Откуда-то из недр замка донесся звон большого колокола. В его гулком голосе не было ничего от похоронного звона, но звучал он как-то повелительно, словно созывая монастырскую братию на очередную службу.

— Пора и поспать, — сказала старуха. — Поспать. Встретимся завтра утром, в одиннадцать.

Она взглянула на Ренату и Стаффорда Ная.

— Вас проводят в ваши комнаты. Желаю вам крепкого сна.

Королева отпускала своих подданных.

Стаффорд Най увидел, как рука Ренаты взметнулась в фашистском приветствии, но адресовано оно было не Шарлотте, а златокудрому герою. Ему послышалось, что она произнесла: «Хайль Франц Иосиф!» Он точно скопировал ее жест и повторил вслед за ней: «Хайль!»

Шарлотта снова обратилась к ним:

— Вам бы не хотелось завтра утром прогуляться верхом по здешним лесам?

— Я мечтал об этом, — заявил Стаффорд Най.

— А как ты, детка?

— Я тоже.

— Что ж, прекрасно. Тогда до завтра. Доброй ночи вам обоим, рада, что могу видеть вас у себя. Франц Иосиф — дай мне руку. Мы идем в Китайский будуар. Нам еще о многом надо поговорить, ведь завтра утром ты уезжаешь.

Лакеи проводили Ренату и Стаффорда Ная в их апартаменты. Най немного помедлил на пороге. Нельзя ли им сейчас перекинуться парой слов? Но нет, не стоит. Пока они находятся в замке, лучше быть осторожнее. Как знать — может, стены этих комнат нашпигованы микрофонами.

Рано или поздно ему все равно придется кое о чем ее спросить. Многое из увиденного встревожило его, пробудив в душе новые мрачные опасения. Его уговорили, его втянули в какую-то игру. Но в какую? И кто здесь за главного?

Спальни были роскошные, но душные. От великолепных драпировок из атласа и бархата, среди которых многие были старинной работы, шел легкий душок тления, чуть сдобренный благовониями. Интересно, часто ли гостила здесь Рената…