Горничная двинулась наверх по широкой лестнице, они последовали за ней. «Да, — подумал Стаффорд Най, — дом весьма комфортабельный. Обои в стиле Якова Первого[101], дубовая лестница с чудовищными резными перилами, но удобными невысокими ступеньками. Картины подобраны неплохо, но сама живопись так себе… Дом богача. Человека со вкусом, но предпочитающего общепринятые стандарты. Толстый ворсистый ковер, по которому они шли, был красив — приятного сливового оттенка».

На втором этаже гренадерша свернула к первой же двери. Распахнув ее, она пропустила гостей вперед, но докладывать не стала. Графиня вошла первой, сэр Стаффорд — за ней. Он услышал, как дверь тихо затворилась за его спиной.

В комнате было четыре человека. За большим письменным столом, заваленным бумагами, среди которых было несколько развернутых карт и еще какие-то, судя по всему, необходимые для обсуждения документы, восседал крупный, дородный мужчина с желтым лицом. Это лицо сэр Стаффорд Най уже где-то видел, но никак не мог вспомнить его имя. А должен бы. Встреча их была, в сущности, случайной, но при очень серьезных обстоятельствах. Да, он должен знать его имя. Но почему же он никак не может его вспомнить?

Человек, сидевший за столом, с некоторым трудом поднялся на ноги и пожал руку приветствовавшей его графини Ренаты.

— Наконец-то, — сказал он. — Очень рад вашему приезду.

— Спасибо. Позвольте вас познакомить, хотя вы уже, я думаю, встречались. Сэр Стаффорд Най мистер Робинсон.

Ну конечно! В памяти сэра Стаффорда Ная что-то щелкнуло, словно шторка фотоаппарата. Одновременно всплыло и второе, связанное с этим имя — Пайкэвэй. Сказать, что он что-то знает о мистере Робинсоне, было бы явным преувеличением. Он знал о нем лишь то, что мистер Робинсон позволял о себе знать. Его фамилия, насколько было известно, действительно была Робинсон, хотя ему вполне подошла бы любая другая. Нет, на этот счет никто никогда не сомневался. Сэр Стаффорд хорошо помнил и его характерную внешность: высокий лоб, печальные темные глаза, большой яркий рот, и на удивление крупные белые зубы — возможно, искусственные, — о них так и хотелось сказать, как в сказке о Красной Шапочке: «А это чтобы тебя съесть, детка!»

Он знал и то, какие силы представлял мистер Робинсон. Они определялись одним-единственным словом. Капитал. Капитал с большой буквы. Интернациональный капитал, всемирный капитал, частный капитал внутри страны, банки, иностранные правительства. Индустриальные проекты. Он олицетворял собой деньги, но не те, о каких грезит средний обыватель. Его никто не считал просто богатым человеком. Нет, он безусловно очень богат, но дело вовсе не в этом. Он — один из тех, кто управляет капиталами, член великого клана банкиров. Личные его потребности были не так велики, хотя сэру Стаффорду в это не очень верилось. Образ жизни мистера Робинсона должен был отличаться известной степенью комфорта, быть может, даже роскоши. Но не более того. Итак, значит, за всеми этими тайнами стоит крупный капитал.

— Слышал про вас совсем недавно — вчера или позавчера — от нашего друга Пайкэвэя, — сказал мистер Робинсон, пожимая ему руку.

Ну да, конечно, подумал Стаффорд Най, окончательно вспомнив, что при его единственной встрече с мистером Робинсоном присутствовал полковник Пайкэвэй. И Хоршэм тоже говорил о мистере Робинсоне.

Итак, в этом деле была замешана Мэри Энн (или графиня Зерковски?), полковник Пайкэвэй, сидевший в своем прокуренном кабинете с полузакрытыми глазами — то ли сейчас заснет, то ли вот-вот проснется, — и мистер Робинсон со своим широким желтым лицом — признак того, что здесь пахнет большими деньгами. Он окинул взглядом остальных, может, еще кого-нибудь узнает или хотя бы попробует догадаться, что они собой представляют или кого.

В переносном кресле у камина сидел очень старый человек; высокая спинка обрамляла его голову и торс, наподобие портрета, лицо его в свое время было знакомо практически любому англичанину. Собственно говоря, почему было? Его до сих пор хорошо знают, хотя он почти нигде не появляется. Беспомощный старик, инвалид, который практически не выезжает из дому, а когда это случается, это стоит ему больших усилий и страданий. Лорд Альтамаунт. Худое высохшее лицо, острый нос, зачесанная назад густая седая шевелюра; немного оттопыренные уши, высмеять которые являлось делом чести для любого карикатуриста, и пронзительный, всевидящий взгляд, который, казалось, проникал в самую суть явлений. В данный момент взгляд лорда был устремлен на сэра Стаффорда Ная. Когда сэр Стаффорд приблизился, Альтамаунт протянул ему руку.

— Не могу встать, — сказал лорд Альтамаунт. У него был слабый голос, звучащий будто издалека. — Спина не позволяет. Только что вернулись из Малайи, не так ли, мистер Най?

— Да.

— И стоило вам туда ездить, как считаете? Думаю, считаете, что не стоило. Возможно, вы правы. Но тем не менее мы нуждаемся в этих житейских излишествах, в этих финтифлюшках, украшающих лучшие из образчиков нашей дипломатической лжи. Я рад, что вы сегодня приехали к нам — или вас привезли? Полагаю, это сделала Мэри Энн?

Так вот как он ее называет? И Хоршэм так ее называл. Значит, она с ними заодно, никаких сомнений. А сэр Альтамаунт, за кого или за что стоит он? И Стаффорд Най тут же сам себе ответил: за Англию. Он всегда стоял и стоит за Англию, и будет стоять, пока его не похоронят в Вестминстерском аббатстве[102] или в родовом склепе[103] — это уж как он укажет в завещании. «Он был Англией, он знает Англию, и я уверен, знает цену каждому политическому деятелю и каждому члену правительства в Англии, знает, несмотря на то, что со многими из них ему даже не приходилось общаться».

Лорд Альтамаунт добавил:

— А это наш коллега, сэр Джеймс Клийк.

Клийка Стаффорд Най не знал. И вроде бы даже о таком не слышал. Дерганый какой-то, из тех, кто ни минуты не может постоять спокойно. Взгляд подозрительный, цепкий — вопьется и тут же скользнет мимо. Он очень напоминает легавого пса — постоянно начеку, словно боится пропустить команду хозяина. И готов тут же броситься, едва хозяин поведет бровью.

Только вот кто его хозяин? Альтамаунт или Робинсон?

Стаффорд перевел взгляд на четвертого мужчину, сидевшего возле двери. Тот тут же поднялся. Пышные усы, густые, чуть приподнятые брови, он был словно весь в себе — и начеку. Каким-то непостижимым образом ему удается выглядеть знакомым и в то же время почти неузнаваемым.

— А, это вы, — сказал сэр Стаффорд Най. — Как дела, Хоршэм?

— Очень рад вас видеть, сэр Стаффорд.

«Весьма представительное собрание», — подумал Стаффорд Най, еще раз окинув взглядом присутствующих.

Стул для Ренаты поставили возле камина рядом с лордом Альтамаунтом. Она протянула руку — как заметил сэр Стаффорд, левую, — тот взял ее обеими руками, задержал на мгновение и отпустил со словами:

— Вы рисковали, дитя мое; вы слишком часто рискуете.

Она посмотрела ему в глаза и сказала:

— Вы сами научили меня этому, и другой жизни я не хочу.

Лорд Альтамаунт посмотрел на сэра Стаффорда Ная.

— Но выбирать того, кого нужно, я вас не учил. Это у вас от Бога. — И, обращаясь к Стаффорду Наю, продолжал: — Я знаком с вашей бабушкой — или прабабушкой?

— Тетя Матильда мне двоюродная бабушка, — тут же откликнулся Стаффорд Най.

— Да. Она самая. Один из столпов викторианского общества девяностых годов. Ей и самой сейчас должно быть под девяносто. — И он продолжал: Сейчас я ее редко вижу. Раз-два в год, не больше. И знаете, что меня в ней поражает — бьющая через край жизненная сила, преодолевающая телесную немощь. Да, эта тайна ведома им, несгибаемым викторианцам, — и, пожалуй, некоторым эдвардианцам[104].

Сэр Джеймс Клийк вмешался:

— Хотите чего-нибудь выпить, Най? Что вам налить?

— Джин с тоником, если можно.

Графиня отказалась, едва заметно качнув головой.

Джеймс Клийк взял бокал Ная и поставил его на стол возле мистера Робинсона. Стаффорд Най не собирался первым начинать разговор. На какое-то мгновение глаза человека, сидевшего за столом, потеряли свое меланхолическое выражение. Совершенно неожиданно в них промелькнула веселая искорка.

— Есть вопросы? — спросил он.

— Слишком много, — сказал сэр Стаффорд Най. — Не лучше ли начать с объяснений, а вопросы — потом?

— Так вам будет удобнее?

— По крайней мере, проще.

— Тогда начнем с простой констатации фактов. Вас сюда пригласили или же… просто привезли, что могло вас несколько задеть…

— Он предпочел бы приглашение, — сказала графиня. — Он мне это уже сказал.

— Естественно, — заметил мистер Робинсон.

— Меня похитили, — сказал Стаффорд Най. — Наверное, это нынче в моде. Так сказать, в духе времени…

Он говорил небрежно, словно все это его слегка забавляло.

— И у вас, естественно, возник вопрос, — сказал мистер Робинсон.

— Всего один: зачем?

— Вот именно: зачем? Мне нравится, что вы не тратите лишних слов. Здесь собралась комиссия, в которую входят только частные лица, — комиссия по расследованию. Расследование это затрагивает интересы всего мира.

— Даже так? — сказал сэр Стаффорд Най.

— Я ничуть не преувеличиваю. Решается вопрос жизни и смерти. Сегодня тут собрались представители четырех общественных групп, и у каждого имеется свой взгляд на вещи, — сказал лорд Альтамаунт. — Мы — представители разных, так сказать, направлений. Я давно уже отошел от дел, но порой выступаю в роли консультанта. Меня попросили возглавить это расследование, цель которого — выяснить, что именно происходит в мире в настоящий момент, ибо что-то несомненно происходит. Джеймс сейчас вам все объяснит. Он — моя правая рука. Кроме того, он у нас главный оратор. Изложи-ка сэру Стаффорду Наю общую расстановку сил, Джейми.

Стаффорду Наю показалось, что легавый пес встрепенулся, чрезвычайно довольный тем, что его настороженное ожидание оправдалось. «Наконец-то! Наконец-то я востребован, наконец-то я при деле!» — было написано на его лице. Он слегка подался вперед, не вставая со стула.

— Когда в мире происходят те или иные события, мы должны искать причины, по которым они происходят. Внешние признаки можно увидеть без труда, но это не то, что наш председатель — поклон в сторону лорда Альтамаунта, — а также мистер Робинсон и мистер Хоршэм считают существенным. Каков извечный ход вещей? Вы подчиняете себе реку, и мощный водопад вращает ваши турбины. Вы открываете способ добычи урана, и по прошествии времени у вас в руках сила ядерного распада, о существовании которой не только никто не подозревал, но и не смел мечтать. Вы добываете уголь и прочие ископаемые, и они обеспечивают вам работу транспорта, приводят в движение все жизненные структуры. В мире всегда какие-то силы работают на вас. Но каждая из этих сил сосредоточена в чьих-то конкретных руках. Вам необходимо узнать, в чьих руках находятся силы, которые мало-помалу набирают влияние практически во всех европейских государствах и которые уже оказываются решающими в некоторых странах Азии. В Африке, может быть, их влияние несколько меньше, зато в обеих Америках они набирают силу. Вы должны проникнуть в суть происходящего, разгадать первопричину событий. Деньги — вот одна из движущих сил этих событий.

Он кивком указал на мистера Робинсона.

— Полагаю, мистер Робинсон, как никто другой, знает этот аспект нашей проблемы.

— Да тут, собственно, никаких особых тайн и нет, — сказал мистер Робинсон. — Назревают глобальные события, за которыми конечно же стоят крупные деньги. Мы должны узнать, откуда идут эти средства. Кто ими распоряжается? Итак, откуда и зачем? Джеймс абсолютно прав, сказав, что я знаю о деньгах практически все. Все, что может знать опытный финансист. Кроме того, налицо и кое-какие общественные склонности, тенденции — вот слова, которые в наше время не сходят с языка! Склонности и тенденции — понятия, которые бесконечно варьируются и в прессе, и в обиходе. Они не совсем однозначны, но все так или иначе связаны друг с другом. Скажем, явно просматривается определенная тенденция. Вспомните-ка историю. Вы сразу обнаружите, что все общественные катаклизмы повторяются словно в периодической таблице, по одной и той же схеме, в основе которой — жажда мятежа. Само ощущение неповиновения, средства, разжигающие мятеж, и формы, в которые он выливается. Революция не ограничивается одной отдельно взятой страной. Через какое-то время она в той или иной степени непременно затрагивает и другие. Вы ведь это имели в виду, сэр, не так ли? — Он повернулся к лорду Альтамаунту. — Во всяком случае, вы мне примерно так это обрисовали.

— Да, ты прекрасно выражаешь мои мысли, Джеймс.

— Это определенная модель, и она неизбежно возникает в любую эпоху. Поэтому она легко узнаваема. Когда-то очень давно все страны были одержимы страстью к крестовым походам[105]. Со всей Европы люди устремлялись на Ближний Восток, влекомые желанием освободить Святую Землю[106]. Вот вам отличная модель детерминированного поведения. Но откуда это желание появилось? Вот в чем назначение истории. Разгадать, откуда возникают эти страсти, эта жажда бунта. Кстати, причины далеко не всегда меркантильны. На восстание людей могут толкнуть самые разнообразные мотивы: стремление к свободе слова или вероисповедания, нежелание подчиняться устаревшим догмам — вариаций может быть сколько угодно. Это заставляло людей эмигрировать в другие страны, изобретать новые религии, причем зачастую столь же тиранические, как и те, с которыми они распрощались. Но за всем этим, стоит вам достаточно пристально вглядеться, вы увидите первопричину всех этих и многих других моделей поведения. Чем-то это напоминает вирусную инфекцию. Вирусу не помеха ни океаны, ни высокогорья. Он способен перенестись в любую точку земного шара и заразить всех и вся. Распространяется он без видимого изначального импульса: Впрочем, нельзя с уверенностью сказать, что это действительно так. Могли быть причины. Причины, вызывающие определенные события. Пойдем дальше: в событиях всегда замешаны люди. Один человек — десять человек — несколько сот человек, — которые могут стать причиной или пустить в ход механизмы, вызывающие то или иное событие. Так что исследовать нужно не конечный результат. Надо искать тех, кто обусловил первопричины. У вас конечно же сразу возникают ассоциации с крестоносцами, религиозными фанатиками, всяческими борцами за свободу и со всем таким прочим, но вы должны смотреть глубже. За реальными событиями стоят идеи. Видения, чаяния… Пророк Иоиль знал об этом, когда писал: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения»[107]. А что из этого опаснее? Сны не зовут к разрушению. А вот видения могут открыть вам новые миры — и стереть с лица земли те, которые уже существуют… — Джеймс Клийк внезапно повернулся к лорду Альтамаунту. — Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к теме, — сказал он, — но я вспомнил, вы мне как-то рассказывали о женщине в посольстве, в Берлине.

— А, да… В то время эта история казалась мне интересной. Вы правы, она имеет прямое отношение к нашему разговору. Жена одного из сотрудников посольства, умная женщина, получившая к тому же прекрасное образование, интеллектуалка. Она мечтала увидеть фюрера, послушать его речи. Как вы понимаете, я говорю о периоде непосредственно перед войной тридцать девятого года[108]. Ей очень хотелось узнать, почему Гитлер на всех производит столь сильное впечатление? И вот ее желание исполнилось. Она увидела Гитлера и послушала его речь. Знаете, что она сказала? «Это что-то необыкновенное. Конечно, я не очень хорошо знаю немецкий, но я была потрясена. Теперь мне понятно, почему все в таком восторге. Понимаете, его идеи так прекрасны… Вы просто загораетесь ими. А как он говорит! Когда его слушаешь, понимаешь, что иначе и думать нельзя и что нужно только следовать за ним, чтобы построить новый прекрасный мир. Да, в нескольких словах об этом не расскажешь. Вот сяду и все по памяти запишу, а потом дам вам почитать, и вы сами почувствуете, какое впечатление он производит». Я согласился, что так будет гораздо лучше. На следующий день она приходит ко мне и смущенно так говорит: «Не знаю, поверите ли вы мне. Я начала было записывать то, что слышала, то, о чем говорил Гитлер. Но… это было так страшно — оказалось, что записывать нечего. Я не могла вспомнить ни одной зажигательной или вдохновляющей фразы. Вспоминались отдельные слова, но, когда я пыталась их записать, вся их значительность и сила странным образом пропадали. Получался какой-то вздор и бессмыслица. Ничего не понимаю».

Вот вам пример величайшей опасности, о которой порой забывают, но она реальна. Есть люди, способные заражать других своего рода одержимостью, внушать им нечто вроде миража — видение новой жизни и великих свершений. Это им удается, хотя фактически они достигают этого не тем, что они говорят, не словами, которые вы слышите. И даже идеи, которые они высказывают, не суть важны. Тут нечто иное. Умение завораживать, присущее очень немногим, неведомая сила, пробуждающая нечто глубинное, скрытое в самой сущности человека, и даже вызывающая определенные видения. Возможно, все дело в личном магнетизме, в особом тембре голоса, а быть может, в каких-то токах, излучаемых этими индивидуумами. Не знаю, что это, но подобный феномен существует.

Некоторые фанатики обладают этой силой. Вспомним основателей тех или иных религий, но и носители зла тоже ею владеют. Можно создать веру в некое движение, в то, что достаточно совершить нечто вполне конкретное — и мы создадим новую землю и новое небо. Ради этой веры люди будут в поте лица трудиться, сражаться и даже умирать.

Он понизил голос:

— Об этом прекрасно сказал Иан Сматс[109]: «Лидерство — это не только великая творческая сила — оно также может быть воплощением дьявольщины».

Стаффорд Най уселся поудобнее.

— Я понял основную вашу мысль. То, что вы сказали, очень интересно. И пожалуй… убедительно.

— Вам наверняка кажется, что я преувеличиваю.

— Не думаю, — возразил Стаффорд Най. — То, что в первый момент кажется преувеличением, подчас оказывается абсолютной реальностью. Просто вы ни о чем подобном раньше не слыхали. Или не задумывались. Вследствие чего эти идеи вам настолько сложно переварить, что остается только одно — принять их как данность. Кстати, можно задать вам один простой вопрос: что необходимо в таких случаях делать?

— Когда вы заподозрите, что происходит что-либо подобное, вам следует досконально в этом разобраться, — сказал лорд Альтамаунт. — Придется брать пример с киплинговского мангуста[110]: пойти и разведать. Разузнать, откуда берутся деньги, и откуда распространяются идеи, и откуда, если можно так выразиться, идут приводные ремни. Кто управляет механизмами? Видите ли, там есть и свои начальники, и главнокомандующий. Вот это мы и пытаемся выяснить. Было бы здорово, если бы вы помогли нам.

Это был один из редких случаев в жизни сэра Стаффорда Ная, когда он растерялся. Какие бы чувства ни обуревали его, обычно ему удавалось их скрывать. Но на этот раз все было иначе. Он обвел взглядом всех присутствующих. Мистер Робинсон, с бесстрастным желтым лицом и хищными белыми зубами; сэр Джеймс Клийк, нагловатый краснобай, которого про себя он называл верным псом. Он взглянул на лорда Альтамаунта, голова которого покоилась на спинке инвалидного кресла. Свет в комнате был приглушенный и придавал ему сходство со статуей святого в нише какого-нибудь собора. Аскет. Четырнадцатый век. Великий человек. Да, Альтамаунт когда-то был одним из великих. В этом Стаффорд Най не сомневался, но теперь он стар и немощен. Должно быть, поэтому ему и понадобился сэр Джеймс Клийк. Он перевел взгляд на таинственную особу, которая доставила его сюда: графиня Рената Зерковски, она же Мэри Энн, она же Дафна Теодофанос. Он ничего не смог прочесть на ее лице. Она даже и не глядела в его сторону. Наконец его взгляд уперся в мистера Генри Хоршэма из службы безопасности.

Генри Хоршэм, как ни странно, ухмылялся.

— Нет, послушайте, — сказал Стаффорд Най, отметай все формальности и переходя на язык, скорее подходящий для восемнадцатилетнего юнца. — Я-то тут при чем, а? Разве я хоть что-то знаю? По правде говоря, меня не слишком ценят мои коллеги, впрочем, вы и сами это знаете. В Министерстве иностранных дел на меня никто не поставит и никогда не ставил.

— Мы знаем, — сказал лорд Альтамаунт.

Теперь уже ухмыльнулся сэр Джеймс Клийк.

— Может, это и к лучшему, — бодро заметил он, но, увидев, что лорд Альтамаунт нахмурился, поспешил извиниться: — Прошу прощения, сэр.

— Мы создали комиссию по расследованию, — сказал мистер Робинсон. — Дело не в том, что вы делали в прошлом, и не в том, что о вас думают другие. Наша цель — провести скрупулезное расследование. На данный момент людей в этой комиссии очень немного. Мы просим вас присоединиться к нам, так как считаем, что вы обладаете рядом качеств, которые могут весьма пригодиться в этом деле.

Стаффорд Най повернулся к представителю службы безопасности.

— А вы как считаете, мистер Хоршэм? — сказал он. — Что-то мне не верится, что вы тоже так думаете.

— Почему бы и нет? — отозвался Генри Хоршэм.

— В самом деле? Хотел бы я знать, что же это за «качества», которыми я обладаю? Сам я, по правде говоря, не замечал за собой каких-то особых талантов.

— Вы не из тех, кто преклоняется перед кумирами толпы, — сказал Хоршэм. — Вы сразу распознаете фальшь. Никто, каким бы он красноречием ни обладал, не сможет пустить вам пыль в глаза. Вы оцениваете людей по своей мерке.

«Се n'est pas un garcon serieux», — эти слова промелькнули в памяти сэра Стаффорда Ная. Забавная мотивация, если учесть, что членам комиссии предстоит трудная и требующая громадного напряжения работа.

— Должен вас предупредить, — сказал он, — что у меня есть один существенный недостаток, довольно широко известный — он мне уже стоил нескольких хороших мест. Для такого дела я человек, скажем так, недостаточно серьезный.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — сказал мистер Хоршэм, — но как раз это качество очень даже может пригодиться. Я правильно понял, милорд? — И он посмотрел, на лорда Альтамаунта.

— Ох уж эти чиновники! — сказал лорд Альтамаунт. — Позвольте вам заметить — одно из главных упущений в общественной жизни как раз и состоит в том, что люди, работающие в министерствах, слишком уж серьезно относятся к собственной персоне. Мы надеемся, вы этому не подвержены. Во всяком случае, — добавил он, — так думает Мэри Энн.

Сэр Стаффорд Най повернул голову. Итак, теперь она уже не графиня. Здесь она снова Мэри Энн.

— Разрешите спросить, — сказал он. — Кто же вы на самом деле? Вы настоящая графиня?

— Абсолютно настоящая. Geboren[111], как говорят немцы. Мой отец был весьма известного знатного рода, хороший спортсмен, прекрасный стрелок и владел весьма романтичным, хотя и несколько запущенным замком в Баварии[112]. Замок все еще стоит там. Если уж речь зашла об этом, то я связана с той немалой частью европейского общества, которая до сих пор не избавилась от закоренелого снобизма, когда речь идет о происхождении. Первой за стол у них садится обнищавшая и одетая в обноски графиня, а богатая американка, у которой в банке куча долларов, дожидается своей очереди.

— А кто такая Дафна Теодофанос? Она тут при чем?

— Очень удобное имя для паспорта. Моя мать была гречанкой.

— А Мэри Энн?

Кажется, едва ли не впервые Стаффорд Най увидел улыбку на ее лице. Она взглянула на лорда Альтамаунта, потом на мистера Робинсона.

— Просто я — что-то вроде прислуги на все случаи жизни, — сказала она. — Вечно что-то везу из одной страны в другую, что-то достаю, выметаю пыль из углов, делаю, что скажут, еду, куда скажут, в общем навожу в доме порядок. — Она снова взглянула на лорда Альтамаунта. — Я правильно все объяснила, дядя Нэд?

— Вы прекрасно все объяснили, моя дорогая. Для нас вы всегда были и останетесь Мэри Энн.

— Вы что-то перевозили в том самолете? То есть переправляли что-то важное из одной страны в другую?

— Да. И об этом знали. Если бы вы не пришли мне на помощь, не отдали бы мне свой паспорт и свой вызывающий плащ, могло бы случиться непоправимое — несчастные случаи в наши дни не так уж редки. Во всяком случае, сюда бы я не добралась.

— Что же вы перевозили — или это секрет? Возможно, о некоторых вещах мне знать не положено?

— Вам не положено знать о множестве вещей. Равно как и о многом спрашивать. Но на этот вопрос я отвечу. Если никто не будет возражать. — Она снова взглянула на лорда Альтамаунта.

— Я вам полностью доверяю, — сказал лорд Альтамаунт.

— Выкладывайте все как есть, — бросил непочтительный Джеймс Клийк.

Мистер Хоршэм сказал:

— Полагаю, ему нелишне будет это знать. Я-то лично не имею на это права, такое уж у нас ведомство. Говорите, Мэри Энн.

— Я везла сюда свидетельство о рождении, вот и все. Больше я вам ничего не скажу, и задавать мне вопросы совершенно бессмысленно.

Стаффорд Най обвел взглядом всех присутствующих.

— Ладно. Я согласен. Я польщен тем, что вы меня пригласили. С чего начнем?

— Завтра мы с вами уедем на континент. Возможно, вы уже слышали о Баварском фестивале? Новое начинание, ему всего два года. Называется: «Содружество юных вокалистов», и его поддерживают правительства нескольких стран. Он представляет альтернативу традиционным фестивалям в Байрейте. По большей части там играют музыкальный модерн — дают молодым композиторам шанс быть услышанными. Многие о нем высокого мнения, а другие и слышать не хотят.

— Да, — сказал сэр Стаффорд. — Я в курсе. Значит, мы едем на фестиваль?

— У нас зарезервированы места на два концерта.

— Этот фестиваль играет в нашем деле какую-то роль?

— Нет, — сказала Рената. — Скорее, это удобное место для пересадки. Наша поездка не должна вызывать подозрений. Потом, в нужное время, мы продолжим путь в намеченном направлении.

Он снова оглядел присутствующих.

— Какие будут инструкции? Мне не потребуется никакой длительной подготовки? Мне дадут какие-нибудь указания?

— Не совсем такие, какие вы имеете в виду. Вы отправляетесь в путешествие в качестве исследователя. Все, что нужно, вы узнаете сами. Вы едете под своим именем и знаете только то, что вам уже известно. Вы — любитель музыки, слегка обиженный на судьбу дипломат, который надеялся получить высокий пост у себя на родине, но оказался не у дел. Больше вам ничего знать не надо. Так будет безопаснее.

— И все же — как далеко эта зараза успела распространиться? Германия, Бавария, Австрия, Тироль[113] — в этих границах?

— Там один из их центров.

— Значит, он — не единственный?

— И даже не самый главный. Имеются и другие, требующие самого пристального внимания. А насколько важен каждый из них, вам и предстоит выяснить.

— Но я ни об одном из них не знаю. Вы хоть что-то можете мне рассказать?

— Только в общих чертах. Один из них, по нашему мнению, главный, базируется в Южной Америке. Штаб-квартиры еще двух — в Соединенных Штатах, одна — в Калифорнии, другая — в Балтиморе. Еще одна — в Швеции и, наконец, одна — в Италии. В Италии в последние месяцы наблюдается резкий всплеск активности. В Португалии и Испании организации помельче. Ну, и разумеется, Париж. Есть и новые интересные точки, но там все только «пошло в рост» и до плодов еще довольно далеко.

— Вы говорите о Малайе или о Вьетнаме?

— Нет, нет, все это уже в прошлом. Там мы имели только призыв к мятежу, к студенческим беспорядкам и всему такому… Теперь же подоплека несколько иная. Везде есть молодежь, недовольная действиями правительства, настроенная против давних традиций, а зачастую и против той религии, в которой была воспитана. Они выросли на культе вседозволенности и насилия.

Причем насилия не ради наживы, а насилия, с позволения сказать, как удовлетворения их болезненных прихотей Насилие ради насилия — вот что для них главное. И естественно, им очень важно найти убедительное оправдание своим действиям.

— А вседозволенность, она тоже имеет для них особое значение?

— Только как образ жизни, не более. Способствует некоторым правонарушениям, но не является их первопричиной.

— А что скажете о наркотиках?

— Их культ насаждался и поддерживался не только из-за колоссальных денежных средств.

Все посмотрели на мистера Робинсона, и он медленно покачал головой.

— Конечно, — сказал он. — За мелкими торговцами была установлена слежка. Кого-то арестовали и отдали под суд. Но это всего лишь ширма. За всем этим таится нечто гораздо большее, чем торговля наркотиками. Наркотики — всего лишь грязный способ делать деньги. Тут все гораздо серьезнее.

— Но кто… — Стаффорд Най осекся.

— Что, кто, где и почему? Четыре вопроса из детского стишка. Это и есть ваше задание, сэр Стаффорд, — сказал мистер Робинсон. — Это вы и должны выяснить. Вы и Мэри Энн. Вам предстоит весьма сложное дельце. И самое главное, никто не должен вас заподозрить, иначе — провал.

Стаффорд Най вгляделся в толстое желтое лицо мистера Робинсона. Быть может, секрет могущества мистера Робинсона в мире финансовых воротил кроется именно в этом. В том, что он умеет хранить свои тайны. Мистер Робинсон снова улыбнулся. Сверкнули крупные зубы.

— Когда вы что-то знаете, — сказал он, — вас мучает искушение показать, что вы это знаете; иными словами, вам хочется об этом рассказать. Нет, конечно, никто не захотел бы выдать секретные сведения, но человек слаб. Любому хочется показать, какая он важная птица. Да, все очень просто. Собственно говоря, — сказал мистер Робинсон, полуприкрыв тяжелые веки, — в этом мире все очень и очень просто. Жаль, что люди этого не понимают.

Графиня встала, и Стаффорд Най последовал ее примеру.

— Надеюсь, вам тут будет уютно и ничто не помешает вашему сну, — сказал мистер Робинсон, — здесь как будто все есть для комфортного отдыха.

Стаффорд Най пробормотал, что абсолютно в этом уверен, и вскорости убедился, что так оно и есть. Уснул он сразу же, как только положил голову на подушку.