Перемирие явилось для Силии большой неожиданностью. Она настолько привыкла к войне, казалось, та никогда не кончится…
Война стала просто частью жизни…
И вот теперь кончилась!
Пока она шла, строить планы не было никакого толку. Будущее как-нибудь само образуется, а жить надо сегодняшним днем — просто надеяться и молиться, чтобы Дермута снова не отправили во Францию.
Но теперь все пошло по-другому.
Дермут был полон замыслов. В армии он оставаться не собирался: в армии никаких перспектив. Надо как можно быстрее демобилизоваться и идти работать в Сити[245]. Он узнал о вакансии в очень приличной фирме.
— Но, Дермут, разве не надежнее было бы остаться на военной службе? Там же пенсия и все такое…
— Если я останусь, то обрасту мхом. И что толку от жалкой пенсии? Я намереваюсь деньги делать — много денег. Ты же не против того, чтобы рискнуть, правда, Силия?
Нет, Силия не возражала. Как раз готовность рисковать больше всего и восхищала ее в Дермуте. Жизнь его не пугала.
Дермут от жизни никогда не бежал. Он всегда смотрел ей в лицо и подчинял своей воле.
Мариам однажды назвала его беспощадным В некотором смысле это было правдой. К жизни он действительно беспощадно требователен, начисто лишен сентиментальности, соображения. Но с ней — разве он беспощаден? Посмотрите, как нежен он был — до того, как родилась Джуди…
Дермут рискнул.
Оставил армию и пошел в Сити, начав службу с небольшим окладом, но с перспективой значительно больших денег в будущем.
Не наскучит ли ему нудная работа в конторе, боялась Силия. Но он, по всей видимости, там не скучал; кажется, он был совершенно счастлив и доволен своей новой жизнью.
Дермуту нравилось браться за новые дела.
К тому же ему нравились новые люди.
Порой Силия возмущалась, что он ни разу не навестил двух стареньких тетушек в Ирландии, которые вырастили его.
Он посылал им подарки и регулярно — раз в месяц — писал, но видеть их не жаждал.
— Неужели ты их не любил?
— Любил, конечно, — особенно тетю Люси. Она была для меня как мать.
— И ты не хочешь их повидать? Они могли бы и у нас погостить.
— Будут тут только мешать.
— Мешать? Если ты их любишь?
— Я знаю, у них все в порядке, они здоровы. Вполне счастливы и все такое прочее. Видеть же их я не очень хочу. В конце концов, взрослея, отвыкаешь от своих родственников. Человеку такое свойственно. Тетя Люси и тетя Кейт для меня большого значения теперь не имеют. Они остались для меня в прошлом.
«Дермут просто удивительный человек», — подумала Силия.
Но, возможно, и он считает ее странной — из-за ее привязанности к местам и людям, знакомым с детства.
На самом деле странной он ее не находил. Он вообще об этом не думал. Дермут никогда не думал о людях — какие они. Все эти разглагольствования о мыслях и чувствах казались ему пустой тратой времени.
Дело он любил иметь с фактами, а не с идеями.
Иногда Силия спрашивала его, к примеру: «Что бы ты стал делать, если бы я сбежала от тебя с кем-нибудь?» Или: «Что бы ты стал делать, если бы я умерла?»
Дермут не имел никакого понятия, что бы он стал делать. Откуда ему было знать, если этого пока не случилось?
— Но разве ты не можешь просто представить себе?
Нет, Дермут не мог. Воображать то, чего на самом деле нет, — значит попусту тратить время. Что, разумеется, было чистейшей правдой. Однако Силия не могла удержаться от фантазии.
Такая уж она была.
Однажды Дермут обидел Силию.
Они были в гостях. Силия по-прежнему с опаской относилась ко всяким званым вечерам: вдруг опять найдет на нее робость и она будет сидеть как в рот воды набрав. Иногда такое случалось.
Но этот вечер прошел — так ей, по крайней мере, показалось — замечательно. Поначалу она немножко стеснялась, а потом отважилась сказать такое, от чего собеседник ее расхохотался.
Это придало ей смелости, она почувствовала себя свободнее и разговорилась. Все много смеялись и много болтали, и Силия вместе со всеми. Она говорила вещи, с ее точки зрения, вполне остроумные и, по-видимому, казавшиеся остроумными другим. Домой она пришла, вся сияя от счастья.
«Не такая уж я и дура. Не такая уж я и дура, в конце концов», — весело говорила она сама себе.
— По-моему, было очень славно, — сказала она через дверь гардеробной Дермуту. — Я чудесно провела время. Как удачно, что я вовремя подцепила петлю на чулке.
— Да, было не то чтобы безнадежно плохо.
— Дермут, тебе что, не понравилось?
— У меня разболелся живот.
— О, дорогой, как жаль. Сейчас дам тебе соды.
— Теперь прошло. Что это с тобой было весь вечер?
— Со мной?
— Да, ты была какая-то совсем другая.
— Наверное, перевозбудилась. В каком смысле другая?
— Обычно ты ведешь себя очень разумно. Сегодня же ты весь вечер рта не закрывала, и гоготала, и была совершенно на себя не похожа.
— Тебе не понравилось? А я-то думала, что делаю успехи.
Внутри у Силии похолодело.
— По-моему, ты несла какой-то вздор.
— Да, — медленно проговорила Силия, — думаю, я и вправду вела себя глупо… Но, по-видимому, это всем нравилось, они смеялись.
— А, всем?
— И потом, Дермут, мне тоже было хорошо… Это, наверное, ужасно, но мне кажется, что мне нравится иногда вести себя глупо.
— Тогда не о чем говорить.
— Но я больше не буду. Не буду, если тебе неприятно.
— Мне и в самом деле не нравится, когда ты глупишь. Не люблю глупых женщин.
Было больно, и еще как!
Дура-дурой она была. Конечно, дурой — она всегда это знала. Но почему-то надеялась, что Дермут не будет против. Может, он — как бы выразиться — будет снисходителен к ней. Если любишь человека, его ошибки и слабости внушают еще большую любовь, а вовсе не отталкивают. Скажешь ему: «Ну на что это похоже!» — но не с раздражением, а ласково.
Однако от мужчин не больно дождешься нежности…
Странной острой болью пронзил Силию испуг.
Нет, мужчины не нежны…
Они не такие, как матери…
Ее внезапно охватило дурное предчувствие. Она ведь ничего не знает о Дермуте…
Мужчины!.. Ей вспомнились бабушкины предостережения. Бабушка, кажется, пребывала в полной уверенности, что в точности знает, что такое мужчины.
И, разумеется, бабушку глупой не назовешь… Силия часто посмеивалась над бабушкой, но глупой бабушка не была.
А вот она, Силия, глупа… Она всегда в глубине души это знала. Но раньше думала, что для ее жизни с Дермутом это не важно. Оказалось — важно.
В темноте слезы неудержимо катились по ее щекам.
Она выплачется — ночью, под покровом темноты. А утром встанет другим человеком. Никогда больше не выдавит себя дурой перед людьми.
Избаловали ее — вот в чем дело. Вечно к ней все были добры — захваливали ее…
Но она не хочет, чтобы у Дермута даже на секунду появлялось такое выражение, с каким он взглянул на нее…
Что-то ей это напомнило — что-то случившееся давным-давно.
Нет, она не может припомнить.
Но постарается теперь следить за собой, чтобы не выглядеть больше дурой.