В жизнь Силии Питер входил постепенно, Дермут же буквально ворвался.
Он тоже был военным, но на этом сходство и кончалось: трудно представить себе людей, более разных, чем Дермут и Питер.
Силия встретила его на офицерском балу в Йорке, где была с четой Люков.
Когда ее познакомили с этим высоким молодым человеком с ярко-голубыми глазами, он попросил:
— Будьте добры, запишите меня на три танца.
Протанцевав два, он попросил еще три. Все ее танцы были расписаны. Тогда он сказал:
— Ерунда, выбросьте кого-нибудь.
Он взял у нее программку и вычеркнул три первых попавшихся имени.
— Готово, — сообщил он. — Не забудьте. Я подойду пораньше, чтобы вас вовремя перехватить.
Загорелый, высокий, с темными вьющимися волосами и голубыми, чуть раскосыми, как у фавна[227], глазами — метнет и тут же отведет взгляд. Держится решительно, с таким видом, что своего обязательно добьется — при любых обстоятельствах.
Когда бал подходил к концу, он полюбопытствовал, долго ли Силия намерена пробыть в этих краях. Она ответила, что уезжает завтра. Доводится ли ей бывать в Лондоне, поинтересовался он.
Она ответила, что в будущем месяце поедет погостить к бабушке. Дала ему адрес.
Он сказал:
— Может, и я буду тогда же в городе. Заеду вас проведать.
— Заезжайте — сказала Силия.
Но ни секунды не думала всерьез, что он заедет. Месяц — это так долго. Он налил ей лимонаду, и она его потягивала, и они болтали о жизни, и Дермут сказал, что если чего-то очень захочешь, то, на его взгляд, обязательно своего добьешься.
Силия чувствовала себя виноватой, что так получилось с обещанными танцами, — поступать подобным образом было не в ее привычках, — но почему-то ничего не могла поделать Такой уж он был, этот Дермут.
Будет жалко, если она никогда его больше не увидит.
Но, по правде говоря, она и думать о нем забыла, как вдруг однажды, переступив порог дома в Уимблдоне, она увидела, что бабушка, наклонившись в своем огромном кресле вперед, оживленно болтает с молодым человеком, лицо и уши которого полыхают от смущения.
— Надеюсь, вы меня еще помните, — промямлил Дермут.
С чего это он стал таким застенчивым?
Конечно, помню, заверила Силия, а бабушка, у которой молодые люди всегда находили сочувствие, пригласила его остаться поужинать, что он и сделал. После ужина они перешли в гостиную, и Силия для него спела.
Перед уходом он предложил план на завтра. У него есть билеты на дневной спектакль — не хочет ли Силия приехать в город и сходить с ним в театр? Когда обнаружилось, что он приглашает только Силию, бабушка засомневалась. По ее словам, матери Силии это может не понравиться. И все же молодой человек ухитрился уломать бабушку. Она сдалась, но наказала ему ни в коем случае никуда не водить Силию пить чай после театра. Пусть сразу же едет домой.
Так и решили, и Силия встретилась с ним на дневном спектакле, и ни один спектакль ей еще так не нравился, как этот, и чай они пили — в буфете на вокзале Виктории, ибо Дермут сказал, что пить чай на вокзале — не считается…
Он приезжал еще два раза, пока Силия гостила у бабушки.
На третий день после своего возвращения домой Силия пила чай у Мейтландов, когда ее позвали к телефону. Звонила мама:
— Родная, тебе просто непременно надо вернуться домой. Приехал на мотоциклете один из твоих знакомых молодых людей, а мне, ты знаешь, мучительно вести разговоры с молодыми людьми. Поскорее возвращайся и займись им сама.
Всю дорогу домой Силия гадала, кто бы это мог быть Он так невнятно, по словам мамы, пробормотал свое имя, что она не сумела разобрать.
Это оказался Дермут. Вид у него был отчаянный, решительный и несчастный, и, казалось, он был совершенно не в состоянии говорить с Силией, когда увидел ее. Он лишь сидел и, не глядя на нее, бормотал что-то невнятное.
Мотоциклет, по его словам, он взял у знакомых. Ему показалось, что было бы неплохо выбраться из Лондона и поездить несколько дней по окрестностям. Остановился он в гостинице. Завтра утром уезжает. А что, если им сначала пойти прогуляться?
В таком же состоянии он был и на другой день — молчаливый, несчастный, он избегал смотреть на Силию. Вдруг он сказал:
— Отпуск мой кончается, пора возвращаться в Йорк. Надо что-то решать. Я должен тебя видеть. Я хочу тебя видеть всегда — постоянно. Выходи за меня замуж.
Силия остановилась как вкопанная — она была потрясена. Она видела, что нравится Дермуту, но ей и в голову бы не пришло, что двадцатитрехлетний младший офицер вознамерится жениться.
Она сказала:
— Мне жаль… очень жаль… но я не могу… нет, не могу.
Как она, действительно, могла? Она же собиралась замуж за Питера. Она любит Питера. Да, по-прежнему любит, совсем как раньше, — но и Дермута она любит…
И она поняла, что больше всего на свете хочет стать женой Дермута.
— А мне все равно необходимо тебя видеть… Я, наверное, слишком поспешил с предложением… Я не мог ждать.
Силия сказала:
— Видишь ли, я обручена с другим…
Он взглянул на нее — один из этих его взглядов искоса — и сказал:
— Не важно. Откажись от него. Ты ведь любишь меня?
— По-моему, люблю.
Да, она любила Дермута больше всего на свете. Уж лучше быть несчастной с Дермутом, чем счастливой с кем-нибудь другим. Но зачем сразу думать о плохом? Почему с Дермутом она будет несчастна? Потому, что она не знает, что он за человек. Он для нее совсем чужой.
Запинаясь, Дермут произнес:
— Я… я… это прекрасно… мы сразу же поженимся — я не могу ждать…
Силия подумала: «Питер. Я не смогу обидеть Питера…»
Но она знала, что Дермут, не задумываясь, обидит сколько угодно Питеров, она знала также, что, как Дермут скажет, так она и сделает.
В первый раз Силия глядела ему в глаза, и взгляд его больше не ускальзывал и не убегал в сторону.
Глаза такие голубые…
Робко… нерешительно… они поцеловались.
Мириам отдыхала, лежа на диване у себя в комнате, когда вошла Силия. Достаточно было одного взгляда на лицо дочери, чтобы понять: произошло нечто из ряда вон выходящее. Молнией пронеслось в голове: «Тот молодой человек — не нравится он мне».
— Что случилось, родная? — спросила она.
— Мама, он хочет жениться на мне… и я хочу за него выйти, мама…
И бросилась к матери в объятия, уткнулась лицом ей в плечо.
А в мозгу Мириам, заглушая мучительное биение ее уставшего сердца, бешено застучала мысль:
— «Не нравится мне все это… не нравится… Но ведь это эгоизм: я просто не хочу, чтобы она ушла от меня».
Трудности начались чуть ли не с первого дня. Давить на Мириам так, как он это позволял себе с Силией, Дермут не мог. Он сдерживался, потому что не хотел настраивать мать против себя, но даже намек на возражение злил его.
Он признал, что денег у него нет — всего восемьдесят фунтов в год сверх его жалованья. Но разозлился, когда Мириам спросила, как же они с Силией намереваются жить. Ответил, что у него еще не было времени об этом подумать. Уверен, что проживут как-нибудь — Силия не боится немножко побыть бедной. Когда Мириам заметила, что младшие офицеры обычно не женятся, он заметил с раздражением, что он таких порядков не заводил.
Силии он сказал с горечью:
— Кажется, твоя мать решила всё свести к деньгам.
Словно ребенок, которому не дают понравившуюся игрушку, он не хотел слушать никаких доводов разума.
Когда он уехал, Мириам пребывала в великом расстройстве. Она чувствовала, что помолвка будет тянуться долго, многие годы — без особых надежд на брак. Может, думала она, не надо допускать помолвки… Но она слишком любит Силию, чтобы причинить ей такую боль…
Силия сказала:
— Мама, я должна выйти замуж за Дермута. Должна. Другого я никогда не полюблю. Всё как-нибудь образуется — скажи, что да.
— Мне это кажется таким безнадежным, родная. Ни у тебя, ни у меня — ничего за душой. И он еще совсем мальчишка.
— Но когда-нибудь… если подождать…
— Может быть…
— Тебе он не нравится, мама. Почему?
— Очень нравится. Мне кажется, он очень хорош собой — очень хорош. Но невнимателен к другим…
Ночью Мириам не могла уснуть, прикидывая так и сяк мизерный доход, удастся ли выделить хоть какие-нибудь деньги Силии — пусть совсем немного? А если продать дом…
Аренду ей платить не надо — расходы на содержание дома сведены к минимуму. Отчаянно нужен ремонт, а сейчас на такие дома спроса почти совсем никакого.
Она не могла уснуть и беспокойно ворочалась. Как же помочь девочке в том, о чем она так мечтает?
Писать Питеру и ставить его в известность о случившемся было ужасно.
Письмо получилось неубедительное — ну, что она могла сказать в оправдание своего вероломства?
Когда пришел ответ, он был совершенно в духе Питера. Настолько в его духе, что Силия расплакалась.
Не вини себя, Силия (писал Питер). Вина здесь только моя. Это все пагубная моя привычка вечно откладывать на потом. Такие уж мы есть. Вот почему и опаздываем повсюду. Я хотел, как лучше — дать тебе возможность выйти замуж за человека богатого. А ты влюбилась в бедняка, еще более бедного, чем я.
Но дело, видимо, в том, что у него оказалось больше напора. Надо было ловить тебя на слове, когда ты готова была выйти за меня и уехать со мной сюда… Я был последним дураком. Я потерял тебя и сам виноват в этом. Он лучше меня — твой Дермут. Должно быть, он славный малый, иначе бы ты его не полюбила. Удачи вам с ним — всегда. И не переживай из-за меня. Это я должен плакать, а не ты… Я волосы готов на себе рвать, что оказался таким болваном.
Благослови тебя Бог, дорогая…
Милый Питер… милый, милый Питер… Она подумала: «Наверное, с Питером я была бы счастлива. Очень счастлива всю жизнь…»
Зато с Дермутом жизнь обещала быть увлекательным приключением!
Год, пока Силия была помолвлена, протекал весьма бурно. То она получала вдруг от Дермута письмо:
Теперь я понимаю — твоя мать была совершенно права. Мы слишком бедны, чтобы жениться. Я не должен был делать тебе предложение. Забудь обо мне как можно скорее.
А потом, двумя днями позже, он являлся на мотоцикле, у кого-то одолженном, обнимал заплаканную Силию и заявлял, что жить без нее не может. Что-то должно произойти.
А произошло то, что началась война[228].
Как и для многих, война грянула для Силии словно гром с ясного неба. Убийство эрцгерцога[229], запугивание войной в газетах — до ее сознания все это едва доходило.
И затем вдруг оказалось, что Германия и Россия уже по-настоящему воюют, а Бельгия оккупирована. И то, что казалось совершенно невероятным, становилось возможным.
Дермут писал:
Похоже, мы тоже будем воевать. Все говорят, что, если мы вступим в войну, к Рождеству все будет кончено. Они говорят, что я пессимист, но мне кажется, понадобится никак не меньше двух лет…
Затем и это свершилось — Англия вступила в войну…
Для Силии это значило только одно: Дермута могут убить…
Пришла телеграмма: он никак не может удрать, чтобы попрощаться, — не могли бы Силия с матерью приехать к нему?
Банки были закрыты, но у Мириам оказалось две пятифунтовые банкноты (бабушкино воспитание: «В сумке, милочка, всегда должна быть пятерочка»). Но кассир на станции банкноты принять отказался. Тогда они прошли через товарную станцию, перебрались через пути и залезли в вагон. Контролеры ходили один за другим: «Как, нет билетов? Нет, мэм, я не могу принять пятифунтовую банкноту…» И бесконечное записывание имени и адреса.
Дурной сон — реально не существовало ничего, кроме Дермута…
Дермут — в военной форме, на себя непохожий, какой-то дерганый и суетливый, с тревожным взглядом. Никто ничего не знает об этой войне — да с этой войны может вообще никто не вернуться… Новые средства уничтожения. Война в воздухе — никто же не знает, что это такое.
Силия и Дермут — словно два ребенка — припали друг к другу…
— Дай мне остаться в живых…
— Боже, пусть он вернется ко мне…
Все остальное не имело значения.
Томительное ожидание в первые недели. Почтовые открытки, нацарапанные бледным карандашом:
«Говорить, где мы, не разрешено. Все в порядке. Люблю».
Никто не знал, что происходило.
Первые списки убитых ввергли всех в шок.
Друзья. Мальчишки, с которыми ты танцевала, — убиты…
Но Дермут был невредим, только это и было важно. Для большинства женщин война — это судьба одного человека…
Прошла первая неделя томительного ожидания, вторая, — надо было заниматься чем-то и дома. Неподалеку от дома Силии Красный Крест разворачивал госпиталь, но, чтобы работать там, нужно было сдать экзамены по оказанию первой помощи и по уходу за больными. Рядом с бабушкиным домом открылись курсы, и Силия отправилась туда.
Глэдис, новая горничная, юная и хорошенькая, открыла ей дверь. Делами теперь заправляла она вместе с молодой кухаркой. Старенькой Сэры уже не было.
— Как поживаете, мисс?
— Очень хорошо. Где бабуля?
Хихиканье.
— Ее нет, мисс Силия.
— Нет?
Бабуля, которой в то время вот-вот должно было исполниться девяносто, особенно строго следила за тем, чтобы губительный свежий воздух не коснулся ее. А теперь бабуля ушла?
— Она отправилась в Офицерский магазин, мисс Силия. Сказала, что вернется к вашему приезду. Вот, кажется, и она.
Видавший виды экипаж подкатил к воротам. Опершись на руку извозчика, бабушка осторожно спустилась, ступив на здоровую ногу.
Твердой походкой она зашагала по дорожке к дому. Бабушка шла с бойким видом, — весьма даже бойким: стеклярус на ее накидке, переливаясь, сверкал под сентябрьским солнцем.
— Вот ты и здесь, Силия, голубушка.
Такое нежное старческое личико — словно сморщенный высохший лепесток розы. Бабушка очень любила Силию — и вязала Дермуту теплые носки, чтобы у того в окопах ноги были в тепле.
Но стоило ей взглянуть на Глэдис, и голос ее изменился. Бабушка находила все большее удовольствие в том, чтобы «гонять» прислугу (нынче они отлично научились о себе заботиться и вовсю раскатывают на велосипедах, даже если бабушке это и не нравится).
— Это почему бы, Глэдис, — резким голосом заявила бабушка, — не отправиться тебе к экипажу и не помочь человеку перетащить вещи? Да не забудь: не в кухню. Складывай в утренней комнате.
А в утренней комнате больше не властвовала бедняжка мисс Беннет.
Прямо у дверей свалили муку, печенье, десятки банок с сардинами, рис, тапиоку[230], саго[231]. Появился, осклабясь, извозчик, таща пять окороков. За ним следом вышагивала Глэдис, тоже с окороками. Всего шестнадцать сокровищ было загружено в кладовую.
— Может, мне и девяносто, — заметила бабушка (вообще-то ей столько еще не стукнуло, но она ждала этого, как события волнующего), — но я не позволю немцам уморить меня голодом!
Силия истерически расхохоталась.
Бабушка расплатилась с извозчиком, отвалив ему непомерные чаевые, и велела получше кормить лошадь.
— Слушаюсь, мэм, премного благодарен, мэм.
Он чуть приподнял цилиндр и, все еще ухмыляясь, уехал.
— Ну и денек выдался, — посетовала бабушка, развязывая ленты шляпки. Усталости в ней нисколько не было заметно, и время она явно провела чудесно. — В магазине было не протолкнуться, милочка.
Видимо, другие старушки тоже вывозили на извозчиках окорока.
В Красном Кресте Силии работать не довелось. Случилось несколько событий. Сначала расстроилось здоровье у Раунси и она уехала жить к брату, и кухней, ворча, занималась Грегг, не одобрявшая войну и тех дам, что берутся не за свое дело.
Потом бабушка написала Мириам письмо.
Дорогая Мириам!
Несколько лет назад ты предложила, чтобы я поселилась у тебя. В тот раз я отказалась, так как посчитала, что чересчур стара для переезда. Однако доктор Холт (такой умнейший человек — и большой любитель анекдотов — боюсь, жена не в состоянии оценить его по достоинству) говорит, что я слепну и ничем тут помочь нельзя. Такова Божья воля, и я смирилась, но мне вовсе не хотелось бы оставаться на милость «прислуги». О каких только прегрешениях не пишут в наши дни, и в последнее время я кое-чего стала недосчитываться. Будешь писать мне — об этом прошу ни слова: они могут вскрывать мои письма. Это я отправлю сама. Итак, я думаю, самое для меня лучшее — переехать к тебе. С моим доходом легче будет прожить. И не по душе мне эта затея, что Силия занимается домашней работой. Милой девочке надо беречь силы. Помнишь Эву, дочь миссис Пинчин? Такая же была бледненькая. Перетрудилась и теперь в санатории для нервнобольных в Швейцарии. Обязательно приезжайте с Силией и помогите мне с переездом. Боюсь, это будет что-то ужасное.
И в самом деле это было что-то ужасное. Бабушка прожила в доме в Уимблдоне пятьдесят лет и, как истинная представительница поколения бережливых, никогда не выбрасывала то, что еще могло «пригодиться».
Громадные платяные шкафы и массивные комоды красного дерева, каждая полка и ящик в которых были доверху забиты аккуратно сложенными отрезами тканей и разными мелочами, припрятанными бабушкой в надежном месте и забытыми. Бесчисленные «остатки», обрезки шелка, и атласа, и ситца, и бумажных тканей. Дюжины проржавевших иголочных наборов «служанкам к Рождеству». Ветошь и обрывки платьев. Письма, и документы, и записные книжки, и вырезки из газет, и кулинарные рецепты. Сорок четыре подушечки для булавок и тридцать пять пар ножниц. Бесчисленные ящики, набитые нижним бельем из тончайшего полотна, совсем дырявым, но хранившимся из-за «искусной вышивки, милочка».
Печальнее всего обстояло дело с кладовкой (сохранившейся в памяти Силии с детства). Одолела бабушку кладовка. Сил забираться в ее глубины у бабушки уже не было. Поверх нетронутых запасов продуктов накапливались новые. Мука, пораженная жучком, рассыпающееся печенье, заплесневелые джемы, прокисшие консервированные фрукты — все это откапывали и выбрасывали, а бабушка сидела и плакала, горько сетуя на «скандальную расточительность». «Ведь наверняка же, Мириам, это можно было бы употребить на пудинг для служанок».
Бедная бабушка — такая способная, энергичная и бережливая хозяйка, побежденная старостью и подступающей слепотой, — вынуждена была сидеть и смотреть на свое публичное поражение…
Она билась не на жизнь, а на смерть за каждое свое сокровище, которое эта безжалостная молодежь хотела выбросить.
— Только не это коричневое бархатное! Это же мое коричневое бархатное! Мне его шила в Париже мадам Бонсеро. Такое французское! Как его надену, все, бывало, заглядывались.
— Но оно совсем выношено, дорогая, ворса почти не осталось. И все в дырах.
— Можно починить. Конечно же можно.
Бедная бабушка — старенькая, беззащитная, во власти молодых, ох уж эти молодые, которые только и знают, что твердить: «Выброси, это никуда не годится».
С самого рождения ее приучали ничего не выбрасывать. Пригодится когда-нибудь. А эти молодые… они ничего не понимают.
Молодые старались быть добрыми. Они настолько пошли ей навстречу, что с десяток допотопных сундуков забили обрезками тканей и старенькими, порченными молью мехами — таким барахлом, которое никогда и ни на что уже не сгодилось бы, но незачем лишний раз расстраивать старушку.
Бабушка заявила твердо, что сама будет паковать выцветшие фотографии старомодных джентльменов.
— Это, дорогуша, мистер Харри… и мистер Лорд… Мы такой красивой были парой, когда танцевали. Все это говорили.
Увы, бабушка! Стекла на фотографиях мистера Харри и мистера Лорда, когда их потом распаковали, оказались разбитыми вдребезги. А ведь когда-то бабушка славилась умением укладывать вещи: то, что она паковала, всегда прибывало в целости и сохранности.
Иной раз, думая, что никто не замечает, бабуля потихоньку подбирала кусочки отделки для платьев, лоскутки ажурного рюша, какие-то блестки, кружева, набивала ими свой вместительный карман и украдкой относила в один из огромных сундуков, что стояли в ее комнате и предназначены были для личных ее вещей.
Бедная бабуля! Переезд едва не убил ее — но все-таки не убил! У нее была воля к жизни. Именно воля к жизни погнала ее из дома, в котором она прожила столько лет. Немцам не удастся уморить ее голодом — и своими воздушными налетами они до нее не доберутся. Бабушка намеревалась жить и наслаждаться жизнью. Дожив до девяноста лет, понимаешь, какое необычайное удовольствие доставляет жизнь. Как раз это-то молодежи и невдомек! Послушать их — так любой старик почти что труп и уж конечно жалок. Молодежь, размышляла бабушка, вспоминая афоризм из своей юности, думает, что старики — глупцы, а старики-то знают, что глупа молодежь. Ее тетушка Кэролайн сказала это, когда ей было восемьдесят пять, и тетушка Кэролайн была права.
Словом, бабушка держалась невысокого мнения о современной молодежи. Выносливости — никакой. Взять грузчиков, которые мебель возят, — четверо здоровых молодых парней, а еще и просят, чтобы она вытащила ящики из комода.
— Наверх-то его втаскивали вместе с ящиками! — говорит бабушка.
— Видите ли, мэм, это же красное дерево. И в ящиках тяжелые вещи.
— Таким комод и был, когда его наверх втаскивали! Просто тогда мужчины были! А теперь все вы слабые. Из-за какой-то ерунды шум поднимают.
Грузчики ухмыльнулись и, поднатужившись, с трудом спустили комод вниз и отнесли в фургон.
— Так-то лучше, — с одобрением сказала бабушка, — вот видите, никогда не знаешь, на что способен, пока не попробуешь.
Вместе с другими вещами погрузили и тридцать здоровенных оплетенных бутылей с бабушкиной домашней наливкой. Доехало до места только двадцать восемь…
Возможно, ухмылявшиеся молодые люди так отомстили?
— Мужланы, — сказала бабушка, — вот кто они — мужланы. А еще говорили, будто непьющие. Наглость какая.
Однако она щедро дала им на чай, и, по правде говоря, не очень рассердилась. Как-никак, а это была ловкая похвала ее наливкам.
Когда бабушка устроилась на новом месте, нашли кухарку на замену Раунси, девушку двадцати восьми лет по Имени Мэри. Она была доброй и приветливой со стариками и без устали болтала с бабушкой о своем женихе и своей родне, страдавшей всевозможными недугами. Бабушка упивалась, как вурдалак, рассказами о больных ногах, варикозных венах и прочих хворях Мэриной родни. Она посылала им с нею бутылочки патентованных микстур и шали.
Силия опять стала подумывать о том, чтобы устроиться работать в госпитале, хотя бабушка решительно этой затее противилась и предрекала ужасные напасти, если Силия «переутомится».
Бабушка любила Силию. С таинственным видом она давала ей предостережения от всяких напастей и пятифунтовые банкноты. Это был один из главных жизненных принципов бабушки: «иметь под рукой» пятерочку.
Она вручила Силии пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами и наказала «держать при себе».
— Пусть даже муж не догадывается, что они у тебя есть. Откуда женщине знать, когда ей может понадобиться то, что отложено про черный день… Помни, милочка, мужчинам доверять не стоит. Каким бы приятным джентльмен ни был, верить ему нельзя — если только он не полная размазня и совсем ни на что не годится.
Переезд бабушки и связанные с ним хлопоты отвлекали Силию от дум о войне и Дермуте.
Но теперь, когда бабушка обосновалась на новом месте, Силию стала раздражать собственная бездеятельность.
Как удержать себя от мыслей о Дермуте — что с ним там?
С отчаяния она выдала замуж «девочек»: Изабелла вышла за богатого еврея, Элси — за путешественника.
Элла стала школьной учительницей. Она вышла за пожилого человека, в некотором смысле даже инвалида, которого очаровала болтовня молоденькой девушки. Этель и Энни вели хозяйство вместе. Вера вступила в романтический морганатический[232] союз с наследником престола, и оба трагически погибли в день свадьбы в автомобильной катастрофе.
Устройство свадеб, выбор подвенечных платьев, аранжировка траурной музыки для Веры — все это помогало Силии отключаться от реальной жизни.
Ей очень хотелось трудиться не покладая рук. Но тогда придется уехать… Как обойдутся без нее Мириам с бабушкой?
За бабушкой нужен был уход. Силия понимала, что не может бросить мать.
Но как раз Мириам и убеждала Силию уехать. Она прекрасно знала, что работа, тяжелая физическая работа как раз и помогла бы сейчас Силии.
Бабушка плакала, но Мириам стояла на своем.
— Силии надо уехать.
Однако Силии так и не пришлось работать.
Дермут был ранен в руку и отправлен домой, в госпиталь. Когда он выздоровел, его признали годным к службе в тылу и направили в Военное министерство. Они с Силией поженились.