Следующие несколько дней обернулись настоящей пыткой – в точности как хотел Тантал.

Для начала Тайсон, хихикая, заселился в домик Посейдона и повадился каждые пятнадцать секунд спрашивать: «Перси – мой брат?» – как будто только что выиграл в лотерею.

– Эээ… Тайсон, – говорил я. – Все не так просто.

Но Тайсон ничего не слушал, пребывая на седьмом небе от счастья. А я… несмотря на мою симпатию к этому здоровяку, чувствовал себя неловко и ничего не мог с этим поделать. Я испытывал стыд. Ну вот, я это сказал.

У моего отца, всемогущего Посейдона, съехала крыша из-за какого-то духа природы женского пола, в результате на свет появился Тайсон. Я ведь читал мифы о циклопах. И запомнил, что чаще всего они оказывались детьми Посейдона. Но никогда не додумывал эту мысль до конца, ведь получалось, что они моя… семья. До тех пор, пока вместе со мной не поселился Тайсон, который отныне спал на соседней кровати.

А еще все эти язвительные замечания, которые отпускали другие обитатели лагеря. Я внезапно перестал быть Перси Джексоном, крутым парнем, тем, кто прошлым летом спас стрелы-молнии Зевса. Теперь я стал другим Перси Джексоном, тупицей, у которого есть брат-чудовище.

– Он не по-настоящему мой брат! – протестовал я, если Тайсона не было поблизости. – Он, скорее, единокровный брат из той родни, про которую говорят «в семье не без урода». Седьмая вода на киселе.

Но никто на это не покупался.

Признаю, я злился на отца. Теперь мне казалось, что надо мной по-крупному подшутили.

Аннабет пыталась меня утешить. Она предложила объединиться в команду для гонок на колесницах, чтобы отвлечься от тяжких дум.

Не поймите меня неправильно. Мы оба терпеть не могли Тантала и с ума сходили от беспокойства за судьбу лагеря, но не знали, что делать. И решили: раз мы все равно пока не придумали блестящий план по спасению древа Талии, то можно и в гонках поучаствовать.

В конце концов, это именно Афина, мать Аннабет, изобрела колесницу. А мой отец создал лошадей. Так что мы просто пойдем по их стопам.

Однажды утром мы сидели у озера, по которому обитатели лагеря обычно катались на лодках, и делали наброски нашей будущей колесницы. В это время мимо проходили какие-то шутники из домика Афродиты, они поинтересовались, не одолжить ли мне карандаш для подводки глаза… Ой, прости, глаз.

Они ушли, а Аннабет сказала вполголоса:

– Просто не обращай на них внимания, Перси. Не твоя вина, что у тебя появился брат-чудовище.

– Он мне не брат! – огрызнулся я. – И он не чудовище!

Аннабет подняла брови.

– Эй, не срывай на мне зло! И формально он и есть чудовище.

– Но ты же сама позволила ему войти в лагерь.

– Потому что это был единственный способ спасти твою жизнь! То есть… Прости, Перси. Я не думала, что Посейдон признает его. Циклопы – самые лживые, коварные…

– Он не такой! И вообще, что ты имеешь против циклопов?

У Аннабет покраснели уши. У меня возникло ощущение, что она чего-то недоговаривает и это что-то плохое.

– Просто забудь об этом, – сказала она. – Что там у нас с осью для колесницы?..

– Ты так с ним обращаешься, как будто он какое-то мерзкое отродье, – возмутился я. – Он спас мне жизнь.

Аннабет отшвырнула карандаш и встала.

– Тогда, может быть, тебе следует придумывать чертеж колесницы вместе с ним.

– Может, и следует.

– Ну и прекрасно!

– Ну и прекрасно!

Она убежала, а я остался сидеть на берегу, чувствуя себя еще хуже, чем раньше.

* * *

Следующие несколько дней я пытался не думать о своих проблемах.

Силена Борегард, одна из самых симпатичных девчонок, живших в домике Афродиты, дала мне мой первый в жизни урок езды на пегасах. Она объяснила, что существует только один бессмертный крылатый конь по имени Пегас, который по сию пору бродит на воле где-то на небесах, но за многие тысячи лет он породил множество отпрысков, не таких быстрых и героических, но всех их назвали в честь первого величайшего прародителя.

Поскольку я сын морского бога, мне никогда не нравилось подниматься в воздух. Мой отец соперничал с Зевсом. Так что я старался держаться от территории владыки небес как можно дальше.

Но с полетом на крылатом коне все обстояло по-другому. Я нервничал гораздо меньше, чем в самолете. Может, потому, что мой отец создал лошадей из морской пены, так что пегасы представляли собой… нейтральную территорию. Я понимал, о чем они думают. И совсем не удивлялся, когда мой пегас скакал над вершинами деревьев или гнался за стаей чаек в облаках.

Проблема заключалась в том, что Тайсон тоже хотел кататься на «куриных пони», но пегасы бросались врассыпную, стоило только ему приблизиться. Я мысленно внушал им, что Тайсон ни за что их не обидит, но, кажется, они мне не верили. От огорчения Тайсон рыдал.

Только у Бекендорфа из домика Гефеста не возникало никаких трудностей с Тайсоном. Бог-кузнец всегда трудился вместе с циклопами в своих кузницах, так что Бекендорф взял Тайсона с собой в оружейную, чтобы обучить работать с металлом. Он сказал, что запросто научит моего «братишку» делать всякие волшебные предметы.

После обеда я тренировался на арене вместе с обитателями домика Аполлона. Я всегда был хорош в фехтовании. Говорили даже, что я лучший из всех обитателей лагеря за последние несколько сотен лет, кроме разве что Луки. Меня вечно сравнивали с Лукой.

Я с легкостью побеждал парней из команды Аполлона. Мне бы следовало попробовать свои силы против бойцов из домиков Ареса и Афины, потому что они слыли лучшими мечниками. Но с Клариссой и ее собратьями я не ладил, а после нашей ссоры мне не хотелось видеть Аннабет.

Я ходил на стрельбище, хотя стрелок из меня никудышный, а без Хирона занятия казались скучными. В артистической мастерской я начал ваять бюст Посейдона, но он слишком скоро стал походить на Сильвестра Сталлоне, так что я бросил это дело. Когда пришло время взбираться на скалу для лазания, я уже кипел, как вулкан перед извержением. А вечером я ходил патрулировать границы. Хоть Тантал и настаивал на том, что нам не стоит предпринимать попытки защитить лагерь, некоторые ребята потихоньку продолжали выходить в дозор по очереди в свободное время.

Я сидел на вершине Холма полукровок и смотрел, как дриады ходят туда-сюда и поют песни умирающей сосне. Сатиры принесли свои тростниковые дудочки и наигрывали волшебные мелодии, перекликающиеся со звуками природы, и на какое-то время сосновые иголки перестали опадать. Цветы на холме заблагоухали еще сладостнее, трава зазеленела ярче, но, как только музыка прекратилась, в воздухе вновь разлилась болезнь. Словно отрава, впитавшись в корни деревьев, поразила весь холм, и теперь он умирал.

Чем дольше я там сидел, тем больше сердился.

Все это дело рук Луки. Я помнил его хитрую улыбку, шрам, оставленный на его лице когтем дракона. Он делал вид, будто мы друзья, а сам все это время был самым преданным слугой Кроноса.

Я посмотрел на свою ладонь. Шрам, которым Лука меня наградил прошлым летом, бледнел, но я все еще его видел – белая рана в форме звезды в том месте, где меня ужалил его скорпион.

Я подумал о том, что мне сказал Лука прямо перед тем, как попытался убить: «Прощай, Перси. Наступает новый Золотой век. И тебе в нем нет места».

* * *

По ночам мне снился Гроувер.

Иногда только отзвуки его голоса. Однажды я услышал, как он говорит: «Оно здесь».

А в другой раз: «Ему нравятся овцы».

Я подумывал, не рассказать ли о своих снах Аннабет, но как бы это выглядело? Я имею в виду: «Ему нравятся овцы?» Она бы подумала, что я сошел с ума.

Вечером накануне гонки мы с Тайсоном закончили нашу колесницу. Она получилась чертовски крутая. Металлические части Тайсон сам выковал в кузнице, а я зачистил шкуркой деревянные и собрал повозку. Мы сделали ее бело-голубой, с узором из волн на бортах, а спереди нарисовали трезубец. Мы проделали такую работу, что казалось только справедливым, если Тайсон поедет вместе со мной в качестве воина, хотя я знал, что лошадям это не понравится, а из-за немалого веса Тайсона мы только потеряем в скорости.

Когда мы уже укладывались спать, Тайсон сказал:

– Ты сердишься?

Тут я осознал, что хмурюсь.

– Неа. Я не сержусь.

Он улегся на свою кровать и какое-то время лежал тихо в темноте. Он был слишком длинным для обычной постели. Потом он вдруг натянул на плечи одеяло, так что ноги высунулись наружу.

– Я чудовище.

– Не говори так.

– Но это ничего. Я буду хорошим чудовищем. Тогда тебе будет не из-за чего сердиться.

Я не нашелся что ответить. Просто смотрел в потолок и чувствовал себя так, будто медленно умираю вместе с деревом Талии.

– Дело в том… У меня просто никогда раньше не было брата. – Я изо всех сил старался, чтобы голос не дрожал. – Для меня все слишком сильно изменилось. И я волнуюсь за лагерь. И другой мой друг, Гроувер… возможно, сейчас в опасности. У меня постоянно такое чувство, как будто я должен что-то сделать, как-то помочь, но я не знаю как.

Тайсон ничего не сказал.

– Прости, – решился я. – Это не твоя вина. Я злюсь на Посейдона. Мне кажется… что он хотел смутить меня, как будто он нас сравнивает или что-то в этом роде, а я не понимаю почему.

Послышался низкий гудящий звук. Тайсон храпел.

Я вдохнул.

– Спокойной ночи, здоровяк.

И тоже закрыл глаза.

* * *

Мне приснился Гроувер в подвенечном платье.

На его фигуре платье сидело так себе. Подол слишком длинный и весь в пятнах засохшей грязи. Вырез слишком глубокий. Лицо моего друга скрывала изорванная вуаль.

Он стоял в темной пещере, освещенной только факелами. В одном углу располагалась раскладушка, в другом – старинный ткацкий станок с натянутым на раме незаконченным белым полотном.

Гроувер смотрел прямо на меня, как будто я телепрограмма, начала которой он долго и с нетерпением ждал.

– Слава богам! – взвыл он. – Ты меня слышишь?

Мое сонное сознание реагировало медленно. Я продолжал оглядываться по сторонам, рассматривая сталактиты на потолке; воняло овцами и козами, откуда-то доносилось рычание, ворчание и блеяние, кажется, эти звуки раздавались из-за валуна размером с холодильник, которым был завален единственный выход из комнаты. Очевидно, за этой «дверью» скрывалась пещера побольше.

– Перси? – позвал Гроувер. – Пожалуйста, у меня нет сил передавать мысли лучше. Ты должен меня услышать!

– Я тебя слышу, – ответил я. – Гроувер, что происходит?

За каменной глыбой чудовищный голос позвал:

– Мулипусечка! Ты уже закончила?

Гроувер вздрогнул и ответил тоненьким фальцетом:

– Нет еще, любимый! Осталось еще несколько дней!

– Хрр! Но ведь уже прошло две недели!

– Нет-нет, лапочка. Всего пять дней. Так что осталось еще двенадцать.

Находящийся по ту сторону монстр замолк, видимо, пытаясь считать. Очевидно, с арифметикой у него было еще хуже, чем у меня, потому что он прорычал:

– Ну ладно, но поторопись! Я хочу ЗАГЛЯНУТЬ под вуаль, хе-хе-хе.

Гроувер снова повернулся ко мне.

– Ты должен мне помочь! Времени в обрез! Я заперт в этой пещере. На острове посреди моря.

– Где?

– Я точно не знаю! Я прибыл во Флориду и повернул налево.

– Что? Как ты…

– Это ловушка! – перебил Гроувер. – Вот почему сатиры никогда не возвращались из этого путешествия. Это пастух, Перси! И оно у него! Его волшебная сила так велика, что оно пахнет как великий бог Пан! Сатиры приходят сюда и попадают в ловушку, их съедает Полифем!

– Поли-кто?

– Циклоп! – в отчаянии выпалил Гроувер. – Я почти спасся. Добежал до «Святого Августина».

– Но он преследовал тебя, – вспомнил я свой первый сон. – Он загнал тебя в магазин свадебных платьев.

– Точно, – вздохнул Гроувер. – Наверное, тогда у меня впервые получилось мысленно выйти с тобой на связь. Слушай, я пока жив только благодаря этому подвенечному платью. Монстру кажется, что я вкусно пахну, но я ему сказал, что это просто духи с ароматом козлов. Слава богам, он плохо видит. Он наполовину слеп с тех пор, как кто-то подбил ему глаз. Но он скоро поймет, что я такое. Он дал мне всего две недели, чтобы закончить приготовления к свадьбе, и он теряет терпение!

– Постой-ка. Этот циклоп думает, что ты…

– Да! – взвыл Гроувер. – Он считает, что я циклопиха, и хочет на мне жениться!

При других обстоятельствах я бы расхохотался, но Гроувер говорил абсолютно серьезно. Он трясся от страха.

– Я приду и спасу тебя, – пообещал я. – Где ты находишься?

– В море Чудовищ, разумеется!

– В каком море?

– Говорю же, я не знаю точно где! И послушай, Перси… эм… мне правда очень жаль, но эта мысленная связь… в общем, у меня не было выбора. Наши эмоции теперь связаны. И если я умру…

– Только не говори, что я тоже умру.

– Ну, в общем… может, и нет. Ты сможешь прожить еще долгие годы в состоянии овоща. Но, эм… будет намного лучше, если ты вытащишь меня отсюда.

– Мулипусечка! – взревело чудище. – Пора ужинать! Ням-ням, овечье мясцо!

Гроувер захныкал:

– Я должен идти. Поторопись!

– Погоди! Ты сказал, «оно» здесь. Что это за «оно»?

– Нет времени! Приятных снов. Не дай мне умереть!

Сон закончился, я вздрогнул и проснулся. Стояло раннее утро. Тайсон обеспокоенно таращился на меня сверху вниз своим единственным карим глазом.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

У меня мурашки побежали по спине, потому что его голос до жути походил на голос чудовища из моего сна.

* * *

Утро в день гонки выдалось жаркое и влажное. Над землей висел туман, как пар в бане. На ветвях деревьев сидели тучи птиц: толстые серые с белым голуби, вот только в отличие от обычных птиц они не ворковали. Они производили раздражающий металлический скрип, напоминавший мне звук радара подводной лодки.

Трассу для гонки построили на зеленом поле между стрельбищем и лесом. Обитатели домика Гефеста использовали бронзовых быков, чтобы проложить овальную трассу (после того как им разбили головы, чудища стали совершенно ручными и с работой управились очень быстро).

Кроме того, устроили каменные трибуны для зрителей, на них разместились Тантал, сатиры, несколько дриад и все обитатели лагеря, которые не принимали участия в гонке. Мистер Д. не показывался. Он никогда не поднимался раньше десяти часов.

– Итак! – объявил Тантал, пока собирались члены команд. Одна из наяд заранее принесла ему большое блюдо с выпечкой, и, пока Тантал говорил, его правая рука тянулась через судейский стол к шоколадному эклеру. – Вы все знаете правила. Длина дистанции составляет четверть мили. Нужно пройти два круга. Две лошади на одну колесницу. Каждая команда состоит из возницы и бойца. Разрешено пользоваться любым оружием. Нечестные приемы приветствуются. Но постарайтесь никого не убить! – Тантал улыбнулся нам как непослушным детишкам. – За убийство полагается суровое наказание: вас на целую неделю отлучат от посиделок у костра! А теперь по колесницам!

Бекендорф повел свою команду на старт. У них получился очень миленький выезд а-ля «бронза и железо» – даже лошади и те выкованные и волшебным образом зачарованные на манер колхидских быков. Я не сомневался, что Бекендорф напичкал и их, и колесницу всевозможными механическими ловушками и прочими прибамбасами, похлеще чем «Мазерати» последней модели.

Команда Ареса впрягла в свою кроваво-красную колесницу двух вселяющих ужас коней-скелетов. Кларисса вся увешалась дротиками, шипастыми ядрами, сюрикенами и прочими опасными игрушками.

Колесница Аполлона, полностью сделанная из золота, являла собой верх красоты и изящества, как и два прекрасных пегих коня с белыми гривами. Воин этой колесницы вооружился луком, хотя и пообещал не стрелять в возниц противников остроконечными стрелами.

Команда Гермеса выкрасила свою колесницу в зеленый, но она по-прежнему выглядела старой, как будто долгие годы простаивала в гараже. На первый взгляд в ней не было ничего особенного, но в ней стояли братья Стоуллы, и я содрогнулся при мысли о том, какие именно нечестные приемы они собираются пустить в ход.

Оставалось только две колесницы: одной правила Аннабет, игравшая за команду Афины, а другой – я.

Перед началом гонки я улучил минуту, чтобы подойти к Аннабет и рассказать ей про свой сон.

Услышав имя Гроувера, она насторожилась, но, когда я пересказал наш с ним разговор, снова стала замкнутой и подозрительной.

– Ты пытаешься отвлечь меня, – решила она.

– Что? Нет!

– Ладно! Думаешь, я поверю, что Гроувер умудрился наткнуться на ту самую вещь, которая только и может спасти лагерь?

– Ты это о чем?

Она возвела глаза к небу:

– Иди обратно к своей колеснице, Перси.

– Я ничего не выдумал. Он в беде, Аннабет.

Она колебалась. Было ясно: она пытается решить, стоит ли мне верить. Несмотря на наши с ней периодические стычки, мы через многое прошли вместе. И я знал, что она ни за что не пожелала бы Гроуверу зла.

– Перси, мысленную связь невероятно трудно установить. Я хочу сказать, скорее всего, тебе просто приснилось…

– Оракул, – меня вдруг осенило. – Мы можем спросить совета у Оракула.

Аннабет нахмурилась.

Прошлым летом, перед своим опасным приключением, я посетил странного духа, обитающего на чердаке Большого дома, и он сделал пророчество, которое сбылось самым неожиданным образом. Этот случай не выходил у меня из головы долгие месяцы. Аннабет знала: я ни за что бы не предложил снова прибегнуть к этому способу, если бы просто дурачился.

Прежде чем она успела ответить, протрубили в раковину.

– Участники состязаний! – прокричал Тантал. – Займите свои места!

– Мы поговорим позже, – пообещала Аннабет. – Когда я выиграю.

Пока я шел назад к своей колеснице, то заметил, что число голубей на деревьях еще увеличилось и птицы стрекотали, как сумасшедшие, так что лес переполнился их криками. Остальные, кажется, не обращали на голубей внимания, но лично меня они нервировали. Их клювы как-то странно блестели. А глаза казались ярче, чем у обычных птиц.

Тайсон предпринимал безуспешные попытки усмирить наших лошадей. Пришлось долго их уговаривать, пока они не успокоились.

«Он – чудовище, повелитель!» – жаловались они.

«Он – сын Посейдона, – отвечал я. – Совсем как… ну, как я».

«Нет! – настаивали лошади. – Чудовище! Пожиратель лошадей! Не верим ему!»

«Я вам дам сахару после гонки», – посулил я.

«Сахар?»

«Огромные куски сахара. И сено. Я ведь упоминал сено?»

В конце концов лошади сдались, и я впряг их в колесницу.

Поясняю специально для тех, кто никогда не видел древнегреческих колесниц: их делали не ради безопасности и удобства, а ради скорости. Фактически это деревянный ящик без задней стенки, подвешенный на оси между двух колес. Возница все время стоит, а во время езды здорово трясет и подбрасывает. Повозка сделана из очень легкого дерева, так что если зазеваешься на крутом повороте трассы, то запросто опрокинешься и разобьешься вместе с колесницей.

Это куда круче скейтборда.

Я взялся за поводья и направил колесницу к стартовой черте. Тайсону я вручил десятифутовый шест и велел отталкивать от нас другие колесницы, если они подъедут слишком близко, а также отбивать все предметы, которые их воины будут в нас швырять.

– Не хочу бить пони палкой, – уперся мой напарник.

– И не надо, – кивнул я. – И людей тоже не бей, по возможности. Будем соревноваться честно. Главное, не лезь в драку, чтобы я мог без помех править лошадьми.

– Мы выиграем! – просиял он.

«Скорее уж вылетим с треском», – подумалось мне. Но я должен был попытаться. Я хотел показать остальным… что ж, не знаю точно, что именно. Что Тайсон вовсе не плохой? Что я не стыжусь показываться вместе с ним на людях? Или что их шутки и дразнилки меня нисколько не трогают.

Когда колесницы выстроились на старте, лес уже просто кишел голубями с блестящими глазами. Они скрипели так громко, что зрители на трибунах что-то заметили и стали нервно поглядывать на усыпанные птицами деревья. Тантал, казалось, не обращал на голубей внимания, но ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать стоявший над полем гвалт.

– Возничие! – прокричал он. – Займите свои места!

Он взмахнул рукой и прозвучал сигнал к началу гонки. Колесницы пришли в движение. Загрохотали копыта, поднимая тучи пыли. Толпа разразилась радостными криками.

И почти сразу же раздалось громкое противное «ХРЯСЬ!». Я оглянулся и успел увидеть, как перевернулась колесница команды Аполлона. Ее протаранила колесница Гермеса, возможно, по ошибке, а возможно, и не случайно. Ездоков разбросало в стороны, а их обезумевшие лошади потащили золотую колесницу дальше. Члены команды Гермеса, Тревис и Коннор Стоуллы, смеялись по случаю такой удачи, но недолго. Лошади, запряженные в колесницу Аполлона, столкнулись с их собственной парой, и колесница Гермеса тоже перевернулась. В клубах пыли плясали, становясь на дыбы, четыре лошади, да валялась груда разломанных досок.

Минус две колесницы на первых двадцати футах гонки. Обожаю этот вид спорта.

Я снова переключил все внимание на собственных лошадей. Мы развили неплохую скорость, опередив колесницу Ареса, но колесница Аннабет ушла далеко вперед. Она уже объезжала первый столб, ее напарник помахал нам метательным копьем и, оскалив зубы в улыбке, прокричал:

– Чао!

Кроме того, нас настигала колесница Гефеста.

Бекендорф нажал на кнопку, и в боку его колесницы открылась откидная панель.

– Извини, Перси! – прокричал он. Прямо в колеса нашей колесницы полетели три железные цепи с закрепленными на концах шарами. Казалось, авария неминуема, но Тайсон ловко отбил цепи в сторону своим шестом. А потом с силой отпихнул колесницу Гефеста, так что она вылетела на обочину, а мы понеслись дальше.

– Отличная работа, Тайсон! – завопил я.

– Птицы! – крикнул он.

– Что?

Мы мчались так быстро, что трудно было что-либо услышать или увидеть, но Тайсон указал в сторону леса, и я увидел, что его беспокоит. Голуби покинули деревья и летали кругами, как гигантский торнадо, постепенно приближаясь к трассе.

«Подумаешь, – сказал я себе. – Это же просто птицы».

И попытался сосредоточиться на гонке.

Мы прошли первый поворот, колеса судорожно заскрипели, колесница угрожающе накренилась, но зато от Аннабет нас теперь отделяло не более десяти футов. Если бы я только смог подобраться чуть-чуть поближе, Тайсон смог бы пустить в ход свой шест…

Воин, сопровождавший Аннабет, перестал ухмыляться. Он вытащил из своей коллекции дротиков одно метательное копье и прицелился в меня.

Но прежде, чем он успел его швырнуть, раздались пронзительные крики.

Голубиный рой пикировал на зрителей на трибунах и на другие колесницы. Бекендорф бранился. Его воин пытался отбиться от птиц, но он ничего не видел. Колесница сбилась с курса и улетела на клубничное поле, пропахав на нем глубокую борозду; из механических коней вырывались струи пара.

В колеснице Ареса Кларисса рявкнула на своего воина, и тот быстро накинул над их колесницей защитную камуфляжную сеть. Птицы облепили повозку, клевали и царапали руки воина, пытавшегося удержать сетку, но Кларисса только стиснула зубы и продолжала править. Ее скелетообразные лошади оказались для птиц неуязвимыми. Пернатые агрессоры напрасно клевали их пустые глазницы и пролетали сквозь ребра, жеребцы упрямо продолжали скакать.

Зрителям повезло меньше. Голуби царапали все, до чего могли дотянуться, так что народ моментально ударился в панику.

Теперь, когда птицы подлетели ближе, стало ясно, что это не простые голуби. Их глаза-бусинки горели злобой. Клювы были сделаны из бронзы и, судя по воплям обитателей лагеря, резали как бритва.

– Стимфалийские птицы! – пронзительно закричала Аннабет. Она придержала коней и подъехала вплотную к нам. – Они обглодают всех до костей, если мы их не спровадим!

– Тайсон, – велел я, – поворачиваем!

– Мы не туда заехали? – спросил тот.

– Как обычно, – прорычал я, направляя колесницу к трибунам.

Аннабет держалась рядом. Она прокричала:

– Герои, к оружию!

Но не уверен, что кто-то ее услышал из-за визгливых криков птиц и всеобщего хаоса.

Я сжал вожжи одной рукой и сумел вытащить Анаклузмос.

Птичья лавина ударила мне в лицо, щелкая металлическими клювами. Я рубанул тварей мечом, и они рассыпались в прах, а по ветру полетели перья. Но вокруг по-прежнему роились тысячи и тысячи. Одна клюнула меня в спину, и я едва не выпрыгнул из повозки.

Аннабет тоже приходилось несладко. Чем ближе мы подъезжали к трибунам, тем плотнее становилось птичье облако.

Некоторые зрители пытались отбиваться. Отпрыски Афины подняли щиты. Лучники из домика Аполлона схватили луки и стрелы, чтобы истреблять нападавших, но птицы смешались с обитателями лагеря, так что стрелять было небезопасно.

– Их слишком много! – крикнул я Аннабет. – Как от них избавиться?

Она проткнула одного голубя ножом.

– Геракл использовал шум. Медные колокола! Он отпугнул их самыми ужасными звуками, какие только смог…

Ее глаза расширились:

– Перси… Коллекция Хирона!

Я мгновенно уловил ход ее мыслей:

– Думаешь, это сработает?

Она передала поводья своему воину и перепрыгнула из своей колесницы в мою (вот бы я умел так прыгать).

– Гони к Большому дому! Это наш единственный шанс!

Кларисса только что пересекла финишную черту и только теперь заметила, что, кроме нее, гонку никто не продолжает. Тут и до нее дошло, насколько серьезную угрозу представляют птицы.

Потом она увидела, что мы уезжаем, и заорала:

– Вы что, убегаете? Битва здесь, трусы!

Она выхватила меч и кинулась к трибунам.

Я послал лошадей галопом. Колесница, подскакивая, пронеслась по клубничным полям через волейбольный пляж и, накренившись, остановилась перед Большим домом. Мы с Аннабет вбежали внутрь и рванули через холл в комнату Хирона.

Его проигрыватель все так же стоял на тумбочке, рядом лежали любимые компакт-диски.

Я схватил один, показавшийся мне самым противным, Аннабет подхватила проигрыватель, и мы со всех ног понеслись обратно.

На трассе полыхали колесницы. Повсюду метались раненые обитатели лагеря, а птицы рвали на них одежду и дергали за волосы. Тантал бегал вокруг трибун, преследуя блюдо с выпечкой, и время от времени выкрикивал: «Все под контролем! Беспокоиться не о чем!»

Мы подбежали к финишной черте. Аннабет вставила в проигрыватель диск. Я молился, чтобы в батарейках еще остался заряд.

Я нажал кнопку «проиграть», и грянули любимые песни Хирона – «Величайшие хиты Дина Мартина». В воздухе разлились звуки скрипки, зазвучал джаз, и кучка мужиков завыла что-то по-итальянски.

Голуби-демоны обезумели. Они принялись летать кругами, сталкиваясь друг с другом, как будто хотели вышибить друг дружке мозги. Потом разом устремились вверх и гигантским темным облаком понеслись вдаль.

– Давайте! – закричала Аннабет. – Лучники!

Теперь, когда мишень стала ясно видна, лучники Аполлона сработали безукоризненно. Почти все они умели пускать по пять-шесть стрел зараз. За несколько минут землю усеяли мертвые голуби с бронзовыми клювами, а уцелевшие твари как дым растаяли на горизонте.

Лагерь был спасен, но масштаб разрушений удручал. Большая часть колесниц оказалась полностью разрушена. Почти все ребята получили ранения – множество кровоточащих царапин и порезов, оставленных птичьими клювами. Девочки из домика Афродиты рыдали, потому что их прекрасные прически теперь напоминали вороньи гнезда, а платья превратились в лохмотья.

– Браво! – сказал Тантал, не глядя на нас с Аннабет. – А вот и наш первый победитель!

Он подошел к финишной черте и возложил венок из золотого лавра на голову ошеломленной Клариссы.

Потом повернулся ко мне и улыбнулся:

– А теперь поговорим о наказании для смутьянов, сорвавших гонку.