Сивка с Зайцем припустили вперед, и, когда мы подбежали, они были уже в машине.
Но отец Венедикт велел:
— Сивка, Гошка, домой! Сидеть там тихо и ждать меня.
— У-у… — сказали они. Сивка — громко, а Заяц — одними губами.
Но отец Венедикт насупил дедморозовские брови.
— Всеволод, брысь…
И тот, сопя, полез из автомобиля. Безропотный Зайчонок — следом.
А мы рванули на Пристаня́. Стремительно, с визгом колес на поворотах. Я сразу вспомнил, что когда-то отец Венедикт был в береговой охране.
Мы с Петькой мотались на заднем сиденье. Чиж съёженно и цепко сидел рядом с отцом Венедиктом. Я видел черные нечесаные волосы, тонкую мальчишечью шею и плечо в прорехе. Шея и плечо были одного цвета с этой машиной. И чувствовалось: они закаменели.
Мы мчались извилистыми проулками, в объезд стеклянно-многоэтажного центра. Видимо, Чиж командовал. Наконец машина встала у развалившегося забора из пластиковых плит. Мы пролезли в дыру. Оказались на тропинке среди брошенных дырявых лодок и разбитых катеров. Репейники и белоцвет — ребятам по плечи.
— Скорее, — нервно попросил я.
Чиж оглянулся. Глаза — черные, сумрачные и… спокойные.
— А зачем спешить? — сказал он хрипловато. — Никуда теперь не уйдет.
— Сколько раз уходил…
— А теперь не уйдет, — повторил Чиж. И неторопливо пошел впереди.
Петька придержал меня за рукав:
— Пит, оружие с тобой?
Еще бы! Я не вынимал руку из кармана куртки, где лежал ПП. И качнул этой рукой: здесь, мол.
— Это хорошо… Пит, стреляй сразу, полным напряжением. Чтобы наверняка…
— А… разве я должен стрелять?
— А что же ты должен делать? — изумился Петька.
— Сдать в полицию. Для следствия, для суда…
— Ох, Пит! — укорил меня Петька, словно младенца.
Я оглянулся на отца Венедикта, тот шуршал рясой в двух шагах позади нас. Спросил глазами: «Как мне быть? Что скажете вы?»
— Я священник, а не судья, — сказал он. — Решайте сами… Полоз — воплощение дьявола, и если вы сумеете уничтожить сатанинскую силу, это не грех, а благо…
Чиж, который шел впереди, вдруг посмотрел на нас. Видимо, слышал разговор. Спросил угрюмо:
— Но все же он ведь и человек тоже?
— В какой-то степени. К сожалению, — ответил отец Венедикт.
Петька на ходу попросил меня шепотом:
— Когда будешь стрелять, попроси ребят, чтобы ушли. Но Чижа не прогоняй.
— Почему?
— Так… Он должен убедиться…
— В чем?
— В том, что можно стрелять… в живого. Иногда…
— Зачем ему это?
— Чтобы не ходить вот таким… виноватым. Он застрелил одного недавно…
— Как?! — Я сбил шаг.
Все тем же шепотом Петька объяснил:
— Одного гада. Из самодельного пистолета, вроде поджига… Потому что тот гад полез на Чижика…
— Как — полез?
Петька сбоку глянул на меня с угрюмой досадой:
— Не знаешь, что ли, как взрослые скоты лезут на мальчишек?…
«Вот тебе и Пристаня́!.. — подумал я. — Романтика вольной жизни…»
— Петь, а к тебе… никто не приставал?
— У нас у всех были поджиги. Или заточки. На всякий случай… — Он посмотрел назад: — Отец Венедикт, можно Чижу простить этот грех? Он же защищался…
— Бог простит, — сказал тот одними губами. — А смотреть, как Питвик стреляет, все-таки не надо…
У меня внутри словно колыхалась тяжелая вода, у самого горла. Такое вот волнение… Не страх, не тревога, а ожидание неизбежного.
Никто не попался навстречу. Мы прошли недалеко от хибары Китайца, рядом с ней тоже никого не было.
Опять потянулся узкий проход: с одной стороны — кирпичные развалины пакгауза, с другой — глухая бетонная стена с остатками проволоки наверху. И тропинка среди высокой сурепки.
Тропинка вывела на берег. На свободный травянистый пятачок, загороженный со всех сторон. Слева — вытащенная на сушу баржа, справа — груда вагонеток и штабель гнилых ящиков. Из-под них тянулись и сворачивали к берегу ржавые рельсы узкоколейки. Выходили на решетчатый мосток. Он был с покатым наклоном и обрывался над водой. У въезда на мосток стояла на рельсах грузовая тележка с поручнями.
На тележке в скорченной позе, обхватив одной рукой поднятое к подбородку колено, сидел Феликс Антуан Полоз.
Несколько мальчишек, разных, но чем-то одинаково похожих на Чижа (выражением лиц, может быть?), стояли цепочкой. Спиной к Полозу. Оборванные, невозмутимые. На нас взглянули без удивления.
Чиж сказал все так же сипловато, глухо:
— Всё, робины. Идите…
Они молча пошли мимо нас — в проход за нашими спинами. Шагая мимо отца Венедикта, каждый шепотом говорил «здравствуйте».
Мы подошли ближе к Полозу. И я понял, почему он не может бежать. Его правая кисть была прикована к поручню тележки черным металлическим наручником.
Тихо-тихо было. Только стрекозы шуршали крыльями. Под низким солнцем светились в сорняках мелкие желтые цветы. Блестело битое стекло… Голубела в узкой Овражной бухте вода, на том берегу курчавились заросли заброшенного сада. Чиркнул воробей, сел на поручень рядом с Полозом. Хорошо ему было, воробью. А Полозу плохо…
Но он держался спокойно. Узкое складчатое лицо его — без парика, с темной стрижкой-ежиком — казалось чересчур длинным. И была на нем смесь пренебрежения и скуки.
Полоз проговорил негромко:
— Ну вот и явились. Вся компания…
— Как вы его изловили? — спросил отец Венедикт у Чижа.
Тот, глядя в землю, сказал с покашливанием:
— Выследили… Он думал, что здесь искать не станут, затеряется. Полиция и не искала. Но мы знали…
— Ловкие мальчики, — снисходительно заметил Полоз. — Я не учел… Даже кандалы раздобыли.
— Добра-то… — выдохнул Чиж. И кашлянул опять.
— Ключик от кандалов у тебя? — спросил отец Венедикт. — Дай-ка мне…
Чиж глянул быстро, колюче:
— Но вы с него не снимайте! Уйдет!
— С живого не сниму, — тихо сказал отец Венедикт. И сунул ключик в складки рясы.
Полоз принужденно улыбнулся.
— Все же пришлось присутствовать на казни, святой отец…
— Не на той, какой тебе хотелось, — отозвался отец Венедикт. — Да и не казнь это, а… уборка нечистот.
— А вот это вы зря, — серьезно возразил Полоз. — Всегда следует уважать противника. По крайней мере, настолько, чтобы выслушать его перед концом… А вы, господин Викулов, согласны со мной? — Он опустил ногу, сел удобнее, наклонил набок голову. Страха в его глазах не было.
Но и у меня не было. Прежняя тяжесть растаяла. Осталось лишь досадливое нетерпение, с которым обычно хочется вытащить засевшую занозу. Будет неприятно сперва, но потом — облегчение. Надо только прижечь ранку, чтобы не осталось заразы. Я прижгу ее сознанием, что уничтоженный мною Полоз больше никогда никому не принесет вреда.
Я вынул пистолет, сдвинул до конца ползунок регулятора мощности и муфту фокусировки. Теперь можно было уложить наповал мамонта. Полоз наблюдал молча.
— Шли бы вы отсюда, ребята, — сказал отец Венедикт.
Но Чиж не двинулся — стоял, расставив ноги и глядя на свои разбитые башмаки. А Петька плечом прижался к моему левому боку.
Полоз сел поудобнее. Смотрел на меня не отрываясь. Он был в мятых брюках, в старых туфлях на босу ногу и в засаленной клетчатой рубахе.
И правда будто житель Пристанéй. Но это был Полоз. Он смотрел мне прямо в глаза. Змеиными своими зрачками.
— Бесполезно, — сказал я. — Ты хороший гипнотизер, но сейчас не уйдешь. — И поднял пистолет.
Петька прижался ко мне плотнее.
Полоз бархатно так, сочувственно проговорил:
— Надо ли стрелять, Питвик? Выбейте полено из-под колеса, и делу конец…
И правда — этого хватило бы! Мосток с рельсами уходил к воде наклонно, тележку сдерживал только сунутый под колесо деревянный брусок. Выдернуть — и тяжелая тележка, набирая скорость, покатит к отвесу. А глубина здесь — сразу. Бывший овраг…
— Нет, — сказал я. — Лишняя гарантия не помешает. Ты слишком изворотлив.
— Ну стреляй, — согласился он с коротким зевком. — А ты когда-нибудь убивал людей? Не боишься взять грех на душу?
— А ты не человек. Ты воплощенная гнусность. Садист и некрофильская дрянь! Тебе мало было мучить отдельных пацанов, захотелось государственного масштаба… Откуда столько ненависти в одном… в одной оболочке? Что за дикий вывих природы?
Признаться, он своими зрачками все же тормозил меня. Я ощущал, что растет неуверенность. И тогда представил огненный шар над черным пароходом и взлетающие в горящий воздух ребячьи тела. А еще — как у кладбищенского забора вжимается в траву Сивка-Бурка: «Дядечки, не надо!» Тряхнул головой, обеими руками поднял ПП. Петька у меня под боком сжался.
— Подожди, — громко сказал Полоз. — Минуту! Я хочу справедливости. Хочу, чтобы ты знал. Откуда ты взял, что у меня была ненависть? Я любил детей! Да! Любил их как раз за страдания, которые через меня посылала им судьба. За то, что этими страданиями они искупают грехи мира. За то, что вносят в мир гармонию, уравновешивая своей болью счастье других. Ибо изначально Вселенная построена на равновесии добра и зла… Я ведь уже объяснял тебе это однажды…
— Когда?!
— Недавно. Ночью…
— Значит, это был не сон?
Он мелко засмеялся, складки его лица затряслись. Худое тело — тоже…
— Межпространственник… Так и не понял, что такое сон и где граница…
— Ладно, как-нибудь разберусь. А сейчас уж не обессудь, я нарушу гармонию и равновесие между добром и злом. — И я снова поднял ПП.
— Еще секундочку… Послушайте, господин Викулов. А вы всерьез уверены, что имеете право осудить меня на смерть?… Да нет, я не о юридическом праве! Вы точно уверены, что сами лучше меня?
— А вы юморист, Полоз! — Это я уже с новой злостью.
— Отнюдь, — светски возразил он. — Просто ваша судьба в давние годы милостиво перевела стрелку на ваших рельсах. Рукою десятиклассника Яшкина, который дал вам оплеуху. А если бы не это? Вспомните ваш тайный интерес, когда били Турунчика! Как вы часто дышали при виде чужого страдания! Во что это могло развиться, если бы не Яшкин?
Я обмяк. Опустил пистолет. Откуда он знает? Хотя ведь он дьявол. И умеет проходить сквозь время… Ну, тем хуже для него.
Я сцепил зубы и снова навел ствол.
— Дело не во мне!.. Я и себя уничтожил бы без жалости, если бы почуял, что становлюсь таким! Но сейчас это зло в тебе. И поэтому я тебя убью.
— Ладно, стреляй, — процедил он. — Только подойди поближе, чтобы не промахнуться. И смотри, в кого стреляешь. Смотри! — Он свободной рукой разодрал донизу рубаху. Сбросил рукав, рубаха повисла на правом плече. Полоз нелепо крутнулся, повернулся ко мне спиной. Она была бледная, с редкими волосками. На левой лопатке темнело… родимое пятно — «гусиная лапка».
Такая же, как у меня. И у Петьки.
Я уронил руки.
И опять услышал, какая вокруг тишина. Звенящая. Обморочная.
Лицо Полоза оскалилось лошадиной улыбкой.
— Ну, что же ты, Питвик? Стреляй в брата своего!
И тогда я услышал Петьку. Он сказал шепотом, но непримиримо:
— Стреляй.
И я ватными руками поднял пистолет — который уже раз…
Полоз перестал скалиться. Помертвел лицом, закатил глаза. И обмяк на железной площадке, вывернув прикованную руку.
— Подожди, — велел мне отец Венедикт. Подошел к Полозу. Нагнулся.
Я и мальчишки не шевелились.
Отец Венедикт стоял над Полозом долго. Потом вернулся к нам. Сказал, глядя в сторону:
— Паралич сердца.
— Вы уверены? — угрюмо и виновато спросил я.
— Уверен. Я в свое время насмотрелся на такие дела… Ступайте отсюда. Подождите меня там, в проходе. Я сам толкну тележку. И помолюсь…
Чиж вскинул черные глаза-кинжалы.
— За него?
— За нас, грешных… Ступайте.
Мы ушли. Встали у кирпичной развалины. Я машинально поставил ПП па предохранитель. Убрал его в карман.
Петька тихо дернул меня за рукав:
— Пит, это же просто совпадение… Ну, родинка…
— Да, конечно, — бормотнул я, зная, что таких совпадений не бывает.
Несколько минут стояли мы молча. Отец Венедикт подошел, бросил в траву черные наручники.
— Зачем вы их сняли? — набыченно спросил Чиж. — Он всплывет.
— Ну и пусть всплывет. Найдут — определят, что разрыв сердца. А если когда-нибудь вытащили бы со дна, прикованного, решили бы, что убийство…
Я подумал, что с такой глубины едва ли когда-нибудь подняли тележку. Но промолчал… Все-таки хорошо, что я не стрелял…
— Дело свершилось, и в этом — рука Господа, — тихо проговорил отец Венедикт. — Радости мало, но и скорбеть нечего. Случилось то, что справедливо… Поедем теперь ко мне. А то душа неспокойна, как там эти два сорванца одни-то…
Чиж отступил назад.
— Я пойду… Мне надо.
— Увидимся, — сказал Петька.
— Не знаю. На всякий случай прощай… — И Чиж скользнул в оконный проем разрушенного склада.
Петька тревожно смотрел ему вслед.
— Отец Венедикт, мы приедем позже, — сказал я. — Вы нас извините… Нам с Петькой очень надо поговорить, с глазу на глаз.
— Понимаю. Но… прямо сейчас? Здесь?
— Да. Ни к чему тянуть…
— Понимаю, — опять сказал отец Венедикт. — Ну что же, приезжайте после… А кота давайте, я с собой прихвачу. Что вам с ним возиться…
Только сейчас я сообразил, что Петька держит на плече Кыса. Видимо, так и держал все время — пока ехали, пока шли, пока стояли там…
— Нет, — насупился Петька. — Пусть со мной.
— Ну как знаешь… Кстати! — Отец Венедикт пристально и с усмешкой глянул на меня. — Вас, кажется, озадачило родимое пятно этого оборотня. Да? Не бойтесь, это была его последняя дьявольская шутка. Косметика…
И отец Венедикт уронил из ладони что-то вроде дохлого мотылька. «Мотылек» упал рядом с наручниками.
Я с недоверием и брезгливостью поднял его. «Гусиная лапка» была вырезана из легкого бугристого пластика.
Не передать словами, какое я испытал облегчение. Хотелось тут же сесть на землю и зареветь, как мальчишка, которому грозили жутким наказанием, но неожиданно пожалели и простили. Не сел, не заревел. И не потому, что стеснялся Петьки, а потому что… где-то в глубине души осталась вина…
Я стоял и машинально вертел «гусиную лапку» в пальцах.
Петьку передернуло.
— Брось ты это!
— Бросил… А ты тоже брось эту гадость. Нашел игрушку…
Петька, оказывается, поднял из травы наручники. Он сказал смущенно:
— Я не могу. Видишь, прицепились нечаянно.
— «Нечаянно»! Балда…
Он, видите ли, сунул руку в кольцо, оно и защелкнулось.
Браслет был с автоматической регулировкой, плотно охватил тонкое запястье.
Петька покачал свободным браслетом на цепочке.
— Теперь не снять, пока не придем к отцу Венедикту. Ключ-то у него…
— Олух! Как по городу пойдем?
— Подумаешь. Спрячу под курткой… А о чем ты хотел говорить?
Да, это главное. То, от чего никуда не уйти.
— Сядем… вон там.
У кирпичной стены был широкий выступ, в полуметре от земли. Петька расстелил на нем куртку. Сел. Опустил с рук ненаглядного Кыса. Тот улегся ему на сандалии.
Я сел рядом.
— Петушок…
Он посмотрел с ожиданием новой беды:
— Что-то опять случилось, да?
— Да.
Я рассказал ему все о Конусе и катапульте.
Петька молчал, колупая на колене коросточку.
— Вот так, Петушок… Никуда нам от этого не спрятаться. Судьба.
Он съёжился, прошептал:
— Почему она такая? Судьба… Почему не дает нам, чтобы вместе?
— Вернусь, и будем вместе. Тогда уже точно.
Петька сказал беспомощно:
— Я не думаю, что ты вернешься. И ты сам так не думаешь.
— С чего ты взял?! — старательно возмутился я — А вот взял… Я понял, что, если мы далеко друг от друга, ничего хорошего не случается.
— Глупости.
— Не глупости… Пит, возьми меня с собой.
— Ты что, сдурел?
— Я ведь уже не маленький…
— Не в этом дело. Катапульта — она как маятник в Пространстве. Качок туда, качок обратно. И запас энергии на одного человека. Если двое — на обратный ход не хватит, оба останемся там…
— А если… что-то случится и ты останешься там один? Тогда я как?
— Не надо, Петух… Ты же хотел самостоятельной жизни. Недаром ушел на «Розалине»…
— Но я же не ушел, вернулся! Затем, что ли, чтобы опять врозь?…
— Но тут уж ничего не поделаешь.
Он сник:
— Да, я понимаю.
Лучше бы уж ругался и спорил.
— Это ведь еще не сегодня, — беспомощно сказал я. — Будет еще подготовка, то да сё…
Он кивнул, не поднимая головы. Потом вдруг попросил:
— Покажи хоть эту чёртову катапульту. Какая она?
— Ты же видел! Тогда, в поезде…
— Я не помню…
Я достал «секундомер». Индикатор мигал рубиновым глазком.
— Дай, — шепнул Петька.
— Только без фокусов. Ничего не нажимай.
— Что я, сумасшедший?
Впрочем, был тайный предохранитель, о котором Петька не знал, поэтому я не боялся. Даже демонстративно стал смотреть в сторону.
… Как он сумел отколупнуть крышку, поддеть ногтем тот самый лепесток и нажать головку?!
Похожий на кузнечика зуммер резанул меня по нервам пуще громкой сирены. Я рванулся (Кыс перепуганно вскочил). Выхватил у Петьки катапульту.
— Идиот! Ты же ее запустил!
Он глупо мигал.
— Разве нельзя остановить?
Остановить! Мчащийся по склону тысячетонный шар! Летящий под откос поезд! Ракету на взлете!..
Хотя ракету можно взорвать сигналом с пульта, а здесь… Здесь — ничего! Пространство уже начало сворачиваться в бесконечно длинный смерч со стержнем из абсолютной — внепространственной — пустоты. И скоро этот смерч втянет меня — неумолимо и мгновенно.
Через три минуты.
Лишь бы не зацепило Петьку!
Не нужна была темпоральная коррекция. Мысли и так выстраивались четко и стремительно.
— Петух, слушай! Это приказ! Ты сейчас немедленно отправишься к отцу Венедикту. И будешь слушаться его во всем. Позвони Юджину. Скажи: Питвик ушел раньше срока! Так получилось, случайно… Я вернусь. За секунду там со мной ничего не случится. Я мгновенно пущу обратный ход, если увижу опасность.
— Пит, прости…
— Хорошо, прощаю. Не в этом дело. Теперь — к отцу Венедикту. Сию секунду! Ты не должен быть здесь: может задеть антитемпоральным эхом. Или утянуть совсем…
— Хорошо, — понуро отозвался Петька. И встал. — Давай тогда… попрощаемся.
— Давай. Но быстро.
Он вроде бы хотел обнять меня. И вдруг испугался:
— А что у тебя на руке?
— Где?
— Вот!
Холодный браслет плотно и беспощадно сжал мне кисть.
— Негодяй! Отпусти!
— Как? — сказал Петька со счастливым облегчением.
— Что ты наделал, идиот?!
— Еще две минуты. Давай сядем. Здесь подходящее место — между двумя стенами.
— Вдвоем мы не сможем вернуться!!
— Ну и фиг с ним, с возвращением, — сказал он с усталой беспечностью. — Может, там ничуть не хуже, чем здесь.
Я обессиленно сел, потянув Петьку за собой. Он плюхнулся рядом. Кыс потерся мордой о его ноги.
— А тебе нельзя, — объяснил Кысу Петька. — Никак нельзя. Ты — третий. Да и мало ли что. Вдруг там не приспособлено для котов. Ты, Кыс, иди. Иди, мой хороший. Иди к Китайцу, это недалеко. И живи у него… Слышишь? Иди к дяде Кию и Дайке. Я кому сказал! Ну!!
Кыс, оглядываясь, пошел. Морда с зелеными глазами была у него грустная и удивленная. Потом он обиженно дернул изогнутым кончиком хвоста и скрылся в чертополохе.
Петька вдруг всхлипнул:
— Жалко Кыса!..
Ни себя, ни меня ему не было жалко.
Я так ему и сказал:
— А себя не жалеешь? И меня, дурака, заодно…
— Да ну… Все обойдется.
Слава богу, он не понимал до конца, что случится через две… нет, уже через одну минуту.
Впрочем, я и сам-то, кажется, не понимал. По крайней мере, страха не было. Только слабость и ощущение той спокойной беспомощности, когда знаешь: ничего-ничего-ничего нельзя изменить…
Можно только сидеть, слушать тишину и ждать. Но в ожидании этом не было тоскливого томления. Так, усталость…
Петька привычно, как в прежние времена, приткнулся ко мне.
— Дурень ты… — вздохнул я.
— Конечно, дурень… Но ты не бойся: хуже смерти ничего не будет.
— Это уж точно…
— А душа, она ведь все равно бессмертна… Только знаешь что?
— Что?
— У нас, по-моему, одна душа. А если две, то когда мы… растаем, они все равно сольются в одну.
— Не хочу я сливаться с такой шпаной и обормотом…
Петька ласково засмеялся и удобнее устроился у меня под боком.
Я прикрыл глаза.
Звенела тишина. Вернее, звенел в ней тихий зуммер катапульты. Я слушал его с новой мыслью, с новой догадкой о спасении! Почему же, почему не пришла мне сразу самая-самая простая мысль?! Что это было — затмение, помрачение ума? Ведь стоит закинуть катапульту за двадцать шагов — и она сработает вхолостую, без нас!
И все же в какой-то необъяснимой роковой расслабленности я сидел еще секунды три. Что меня держало?…
А когда я размахнулся, чтобы швырнуть катапульту, она исчезла из пальцев.
Исчезли и наручники.