1

Я тупо сказал:

— На какую планету?

— Не знаю. Скорее всего, вроде нашей… Он был запрограммирован на тип «Терра».

— Кто запрограммирован?

— Да Конус же! Очнись ты, черт возьми!!

— Какой Конус?… Он же взорвался! Нет его!

— Значит, есть… Питвик, что с тобой? Встряхни башкой и уясни информацию по порядку.

Но я уже и так уяснил. И на миг даже забыл о Петьке.

— Постой… Так. Значит, Конус сел. А «Игла»?

— Про «Иглу» ничего не известно. Там случилось что-то непонятное. И когда это случилось, Конус, видимо, отделился от «Иглы»… ну, как боеголовка от старинной ракеты. Вошел в гравитационное поле какой-то планеты и сделал посадку…

— Без двигателей, без тормозов? Он бы сгорел…

— С его-то защитой? Питвик, я же прошу: приди в себя.

— Я пришел… да… Слушай, значит, есть надежда, что «Игла» тоже цела?! И Дон с Рухадзе…

— Не знаю… С чего ты взял? — сумрачно сказал Юджин. — Скорее всего, Конус ушел на планету именно из-за взрыва «Иглы».

— Но как он тогда мог послать сигнал? Туннель-то идет исключительно через «Иглу»!

— Туннель — да. А канал антитемпоральной связи автономен. Связь с Антарктической базой. Оттуда сообщили мне…

— И все же, Юджин… Надо же проверить! Если восстановилась связь, может быть, заработал туннель? И можно вызволить Рухадзе и Дона?

Юджин проговорил, как мальчишка, виноватый в большой беде:

— Сейчас не проверить. Мы же на днях размонтировали блок-нейтрализатор капсулы. Она была нужна для постройки темпорального блока модели… Кто же знал…

— Идиоты!

— Кто же знал…

— Что сообщает Конус?

— Такое впечатление, что он все же крепко треснулся об эту планету, тряхнул мозги. Бормочет непонятное: «Сел. Ушел в верхний слой. Условия выясняю. Координаты прежние…»

— Какие прежние?

— Вот и ребята его спросили: «Что значит — прежние?» А он: «Скажите Питвику, он прав. Это планета Полустанок…» Питвик, что это значит?

— Понятия не имею, — искренне ответил я. Но в душу скользнул холодок.

— И все же? — осторожно спросил Юджин.

— Ну, правда не знаю!.. Он, видимо, в самом деле здорово треснулся и теперь выдает в эфир всякую кашу… Возможно, при последнем контакте он покопался у меня в подкорковой области и выудил то, что я сам не понимаю…

Но ведь о планете Полустанок я думал уже после контакта с Конусом. Здесь, недавно… Великое Пространство, непонятны дела твои…

— Когда вы сможете восстановить капсулу?

— Второго блока нет, а отладка ручная… Года через два. Если дадут средства…

Я тихо присвистнул.

— А что еще сообщает Конус?

— Ничего толкового, Пит. Бесспорны только два факта: что он относительно цел и что он сел на какую-то планету… Может, придет в себя после встряски и объяснит хотя бы, почему оторвался от «Иглы». А о самой планете что он может сказать, если зарылся в толщу… Да, была еще одна сбивчивая фраза — опять о тебе…

— Какая фраза?!

— «Скажите Питвику: программа многовариантности необходима, а если ее нет, она зарождается сама, и тогда…» На этом замолчал. Питвик, что «тогда»?

— Не знаю… Возможно, он сам начал строить в себе эту программу. Зачем-то она ему понадобилась…

— Зачем?

— Боже мой, откуда я знаю?… Может, раскопал у меня в мозгах историю с Петькой, и… Ну, я не знаю, что «и». Может, какая-то дикая идея о разных путях развития одного начала… И он решил поправить…

— Что поправить, Пит? — шепотом спросил Юджин.

— Откуда я знаю?… Спроси его самого!

— Беда в том, что он почти не отвечает на вопросы. Связь практически односторонняя… Питвик, ты сказал о развитии одного начала… У меня сумасшедшая мысль…

— Ну говори…

— Пит… Может быть, уже два Конуса? Один по-прежнему на «Игле», а другой на этом… Полустанке…

— Непонятно, кто треснулся о планету, Конус или ты, — уныло отозвался я. И за этой унылостью спрятал новую тревогу. Она росла во мне, как вой сирены на приближающемся аварийном автомобиле.

Юджин покорно вздохнул. Но сказал:

— А все-таки…

— Если один Конус по-прежнему на «Игле» и она цела, почему был сигнал о взрыве?

— Может быть, в момент этого… расчленения?

— А почему исчез туннель?

— Тоже из-за этого. Временно. А теперь не восстановить: аппаратура наполовину снята…

— Кретины!

— Ага… — Он посопел, как в десятилетнем возрасте.

— Слушай! А эти штуки-то! Катапульты! Они же связаны с Конусом напрямую! Ты сам говорил! Этот-то туннель должен работать, если Конус и правда цел!

— Да никуда эти фиговины не годятся! Безделушки. Я уже проверял… Смотри… — И он вытащил из-за пазухи похожую на часы-секундомер межпространственную катапульту. — Если бы работала, горел бы индикатор, а здесь — глухо… Ох, Питвик… А у тебя?

У меня внутри словно что-то обрушилось. Тяжко и бесшумно, как песочная башня. Я лихорадочно нащупал в брючном кармане тяжелый круглый «секундомер». Выдернул.

В верхней части циферблата алая капелька сигнала пульсировала в такт моему сердцу.

2

Все встало на свои места. То, что Петька на «Розалине», теперь оказалось удачей. Не будет лишних терзаний, новых прощаний. Пусть привыкает к самостоятельной жизни. А когда вернется, отец Венедикт и Юджин позаботятся о нем. Если меня в это время не окажется на Земле.

Скорее всего, не окажется. По крайней мере, шансы на благополучное и своевременное возвращение были невелики. Кто знает, какая там планета? И какой у этого туннеля темпоральный индекс? И не расплавлюсь ли я в первый же момент под излучением чужого солнца? И не сожрет ли меня местный тираннозавр прямо на месте посадки Конуса? И не унесет ли меня катапульта куда-нибудь за сотни лет?

… Конечно, сперва Юджин истерически завопил, чтобы я и думать не смел о броске к Конусу. Если соответствующая комиссия и признает путешествие необходимым, то это дело не для старых толстых авантюристов. Есть молодые, сильные ребята, не ведающие, что такое остеохондроз, и специально подготовленные для выживания в экстремальных условиях.

Я обстоятельно, без многоточий, объяснил, в какое место должен идти Юджин вместе с соответствующей комиссией и специально подготовленными ребятами.

— Пойми, что самый полный контакт с Конусом был именно у меня. Недаром этот дурак и сейчас вспоминает обо мне.

— Но туда должны идти те, кто виноват! Кто раньше срока начал размонтировать базу!

— Балда! — сказал я злорадно. — Тут надо думать не о моральных терзаниях, а о пользе дела.

— Я и думаю… Господин Викулов! Я, как командир базы, предписываю вам безотлагательно прибыть в Византийск и сдать катапульту. Это казенное имущество!

— Командир ты… у разбитого корыта. Вó тебе! — И я поднес к объективу приемника дулю. В Византийске перед Юджином она сделалась величиной с арбуз и заполнила стереоэкран (я подумал об этом с удовольствием).

Юджин сморщился, будто нюхнул уксуса. И попросил жалобно:

— Питвик, не делай глупостей.

— Я и не собираюсь. Наоборот, это будет самое умное, логическое завершение всего. Видишь, Юк, я ошибся: думал, что моя миссия давно закончена. На самом деле я был чуть ли не дезертиром. Хвала судьбе, она сама вернула меня на прежние рельсы. Уж теперь-то я пойду до конца.

— О Петьке подумай!! — взревел он.

— Я думаю. Слава богу, его сейчас рядом нет. А вернется — ты его больше не оставишь. Верно?

Юджин не воспринял упрека. Он боялся за меня, и это было главное.

— Пит, ты выжил из ума! Это авантюра небывалых размеров! Ты… проходимец межзвездного масштаба!

— Сопляк! Как ты разговариваешь со старшим! Я тебя трехлетнего учил штаны застегивать! Давно уши не драли?

Он сказал опять жалобно и очень осторожно:

— Пит, давай будем серьезными.

— Давай, дружище… А чего ты боишься? Надавлю кнопку — и сразу там, у «дядюшки Кона». Посмотрю, что и как… А если кругом некомфортно — вмиг обратный пуск…

Он только вздохнул.

— Конечно, мне нужен костюм индивидуальной защиты и ранец с минимальным жизнеобеспечением. Но если ты не дашь и будешь мешать, скажи лучше сразу…

— И что тогда? — безнадежно спросил Юджин.

— Тогда я прямо сейчас выйду на двор, и… Место подходящее, с одной стороны — дом, с другой — забор. Прямо настоящий туннель… Щелк! — и там. Обойдусь без снаряжения. Не думаю, что дядюшка Кон выбрал совсем уж поганую планету…

— Пит, надеюсь, ты не сделаешь этого, — сумрачно сказал Юджин.

— А ты дашь мне, что надо для броска?

— Где я только возьму костюм для такого толстого и нахального… специалиста по краже межпространственных катапульт?

— Сам подарил!

— Ладно, прилетай…

А что еще он мог сказать? Катапульта была у меня. Если что — палец на кнопку…

Мы договорились не пороть горячку. Я решил еще сутки провести в Старотополе. Малость успокоиться, попрощаться со всеми, побродить по знакомым местам. А потом прилечу в Византийск и оттуда уж — к «дяде Кону».

Вот ведь как повернулось дело! Кто бы мог подумать!..

«А ты ведь в глубине души хотел чего-то такого, — сказал я себе. — И даже ждал. Просто ожидание это пряталось позади тревог и забот о Петьке».

Теперь Петьке не так уж и нужны мои заботы. Не пропадет. Он растет, делается все тверже и умнее…

Он вообще с самого начала был умнее меня. Мудрее, смелее даже. Тринадцати лет нет пацану, а что такое долг — понял до конца. Потому и ушел с ребятами на «Розалине».

А может, и не только поэтому. Еще из-за привязанности к этим ребятам. К друзьям, с которыми делил все невзгоды на Пристаня́х… Впрочем, где граница между привязанностью и долгом? Одно помогает другому… Всегда ли помогает? Сейчас привязанность к Петьке как раз то единственное, что держит меня на Земле. Но я уйду. Потому что у него свой путь, а у меня свой. И Петька не простит, если я сейчас откажусь от этого пути. Вот потому я и уйду. Во многом — ради Петьки. Чтобы он потом, когда вырастет, поступил в подобном случае так же.

Мне не страшно, потому что в здешней жизни у меня есть продолжение — Петька. И в то же время мы — одно и то же. Сейчас я с каждым часом чувствую это все сильнее. Не важно, что группы крови разные. Душа одна. Он — во мне, я — в нем. Судьба зачем-то сыграла с нами эту сложную игру. Но сейчас я благодарен судьбе, что она сделала такой поворот — вновь открыла передо мной туннель.

Так я думал, пока неторопливо бродил по старым кварталам, за крышами которых торчали равнодушные, ненужные мне башни и шпили небоскребов. А в голове, создавая фон для этих мыслей, все звучала песенка, которую пел недавно Петька:

Из пристанского репертуара.

Я опять подумал, что ничего толком до сих пор не знаю о Петькиной жизни на Пристаня́х. И какая же я скотина — ни разу не побывал у Китайца, не сказал ему спасибо за то, что он, как мог, заботился о Петьке (и о его ненаглядном Кысе)!

Я зашел домой, взял искусственного Кыса и отправился на Пристаня́.

Пристанские обитатели, как в прошлый раз, глазели мне вслед, но никто не останавливал, не спрашивал.

Дорогу я помнил плохо и долго плутал, тем более что не решился идти через «Пассаж». Расспрашивать взрослых мне не хотелось, а ребят смышленого вида я не встретил (неужели все уплыли на «Розалинах»?).

Наконец я отыскал хибару Китайца.

Хозяин, как и в прошлый раз, сидел у входа, что-то мастерил из жестяных полосок. Дайка тут же играла самодельной тележкой с пластмассовыми петушками (они вертелись). Я протянул ей кукольного Кыса, и она молча вцепилась в него. С отчаянной просьбой глянула на отца. Китаец кивнул: возьми. А мне улыбнулся, чуть-чуть.

— Садись. Как Петька?

— Уплыл… — Я присел на чурбак.

— Да, уплыл. Знаю. Приплывет — пусть приходит.

— Придет… Я тоже уезжаю. Может, надолго. Очень…

Китаец, не отрываясь от своей поделки, покивал: бывает, мол.

— Спасибо вам за Петьку.

— Чего там спасибо. Ему спасибо. Хороший мальчик. Помогал. С Дайкой играл… — Он говорил простые слова, а смотрел понимающе, глубоко. Будто знал, куда я иду. В узких глазах — буддийская мудрость.

Я встал.

— Пойду. Прощайте.

Он опять кивнул. И больше не отрывался от жести.

3

Казалось, столько всего успело случиться с момента отхода «Розалины». А прошло всего несколько часов. День едва перевалил за половину.

Я вернулся с Пристанéй домой, и бодрая кокетливая Эдда накормила меня обедом. Огорчилась моим неважным аппетитом и рассеянностью и отнесла это на счет грусти о Петьке. О моих планах она ничего не знала.

Потом я сидел в своей комнате и рассеянно крутил медный глобус со звездами. Где, в каком созвездии звезда, у которой Конус выбрал планету для посадки? Что с ним? Сумею ли узнать, когда окажусь там? И как встретит меня чужая планета?

Но никакого страха не было. Только этакое чувство освобождения вперемешку с грустью.

— Месье Пьер! Месье Пье-ер! Вас просит к экрану отец Венедикт!

Я встряхнулся. Уж кто-кто, а отец Венедикт должен знать всё.

Он — веселый такой, с ухоженной бородой и гривой — гулко спросил:

— Почему на глаза не показываешься, чадо мое? Все печалишься об отроке? Не горюй, все теперь будет славно. Бог милостив. Приезжай, угощу наливкой из натуральной смородины. Изгоняет хвори и скорбь…

И я поехал к отцу Венедикту.

Сивка-Бурка запрыгал вокруг меня, поднимая ветер своими широкими клетчатыми штанами. Гошка Заяц робко улыбался издалека. Белобрысенький тихий зайчонок в синей матроске — неискоренимой мальчишечьей одежде трех веков…

За наливочкой — небрежно так, словно о рядовой экспедиции, — рассказал я отцу Венедикту о предстоящем деле. Мой беспечный тон его не обманул.

— Надо ли, Пит? Не искушаешь ли судьбу?

— Надо. Иначе вся жизнь теряет смысл… Только там есть возможность узнать все подробно. В том числе и про «Иглу». Про Владика и Николая.

Отец Венедикт встал, перекрестился, махая широким рукавом:

— Помоги, Пресвятая Богородица… — Потом глянул на меня из-под волос: — Пойдем.

Я понял — куда. И мы поехали в Корабельную церковь.

Оказалось, что у отца Венедикта своя машина — плоский, как черепаха, лимузинчик пыльно-шоколадного цвета. Старенький, без автоводителя. Отец Венедикт в своей шелковой рясе умело сел за руль.

Сивка и Зайчонок увязались, конечно, за нами и вели себя смирно. Приткнулись на заднем сиденье, шептались о чем-то.

В церкви было пусто. Теплились редкие огоньки. На улице уже вечерело, солнце входило в окна желтыми косыми лучами.

Ниша с корабликом была в тени, но лампада освещала икону. Я шепотом сказал за себя и за Петьку Богородице и Сыну:

— Помогите в пути. Время такое пришло — последний шаг… Будьте с нами до конца. Всем сердцем прошу, как в тот раз, когда был маленьким…

Что еще сказать? Молиться по правилам я так и не научился за всю жизнь.

Отец Венедикт что-то неразличимо шептал рядом. Шелковый рукав его несколько раз прошелестел от взмахов. Сивка и Зайчонок притихли в отдалении.

Мы постояли молча минуту-две. Потом я сказал:

— Отец Венедикт, не пора ли отпустить кораблик?

Он не удивился:

— Делай как знаешь. Твой кораблик…

— И Петькин…

— Делай, как велит душа.

Душа подсказывала: пора отпустить, чтобы плыл вместе со всеми. Может, здесь и не было прямой логики, но я чувствовал — это как бы подтверждение давнего обета. Тогда — принес, нынче — отправляю в плавание. Начало и завершение одного действия. И Те, перед кем кораблик стоял столько лет, поймут меня. И он поплывет — как символ вечного пути.

Петька сейчас поступил бы так же.

Я взял кораблик на ладонь — сухой, невесомый. На миг представил себя прежним Петькой Викуловым и осторожно опустил сосновое суденышко в журчащий поток. Оно побежало и скрылось в черном туннеле.

В туннеле!..

Я постоял перед образом еще минуту. Со всеми мыслями и молчаливой просьбой о Петьке и (если заслужил) о себе. О Доне и Рухадзе…

— Я пойду, отец Венедикт…

— Идем.

Мы вышли на церковное крыльцо.

Площадь была освещена ровным неярким солнцем. Кое-где блестели старые булыжники. По ним бежал к церкви худой мальчишка в развевающейся за плечами взрослой куртке. Он прижимал к груди серого кота.

Сивка радостно завопил и бросился Петьке навстречу. Зайчонок секунду подумал — и тоже, только молча. Ко мне и к отцу Венедикту Петька подошел в сопровождении двух сияющих адъютантов.

Подошел, опустил к ногам кота, выпрямился. Глянул со смесью веселья и виноватости:

— Вот… я.

— Вижу, — сказал я. В голове была полная каша. И радость, что вот он, Петух, и… А как же теперь быть? И почему он здесь?

— Почему ты здесь?

Видимо, вышло это чересчур хмуро. Веселье на Петькином лице не пропало совсем, но я почуял, как он опасливо ощетинился. Ответил, однако, беспечно:

— Вернулся. На катере, который повез на берег провожающих… А чего?

Если бы он знал чего.

Еще утром я был бы счастливейшим человеком, увидев Петьку вернувшимся. А сейчас? Что я ему скажу?

Петька засопел, опустил голову, шевельнул смирно сидевшего Кыса коричневой, в частых царапинах ногой.

— Мне сказали, что коты не живут долго на железных кораблях. Помирают… Как же тогда?

Мы все молчали. Он глянул исподлобья:

— Не думай, я не сбежал — меня отпустили. Даже заставили… Потому что здесь осталось еще много наших. И… потому что здесь ты…

Тогда я взял его за плечи, прижал. «Ох, Петух ты мой непутевый…»

Он потерся носом о мою куртку, поднял счастливое лицо. Будто мы увиделись после долгой разлуки.

Потом он опять чуть насупился:

— Меня только одно скребет: не нарушил ли я обет?… Ну, тот давний, с корабликом…

Отец Венедикт и я переглянулись. Отец Венедикт сказал:

— Все хорошо теперь. Ты, Петушок, не нарушил. Наоборот. Здесь ты нужен во сто крат больше, чем там…

— Ага… — Глаза его блестели. — Пит, мне знаешь еще что показалось? Будто нас с тобой ждут другие путешествия, гораздо дальше, чем на «Розалине»… Пит… я больше не хочу без тебя…

Я вздрогнул. Я обязан был немедленно ответить: «Да, Петька, возможно, у нас будут когда-нибудь путешествия. Но сначала дальнее путешествие ждет меня одного. Самое главное и самое опасное в моей жизни. И это неизбежно. Будь готов теперь снова прощаться, а потом тревожиться, мучиться и ждать. И неизвестно сколько…»

Лучше сказать об этом сразу. Так — честнее и легче.

И я сказал бы. Но в этот момент мы услыхали опять частый топот. Еще один мальчишка мчался через площадь. Незнакомый, ростом с Петьку. В рваной куртке и в таких же, как у Сивки, полощущихся клетчатых штанах, только старых. Смуглый, черноволосый, нестриженый.

— Чиж! — крикнул Петька. — Ты откуда?! Тебя все искали на «Розалине»! — И подхватил кота. Видимо, машинально.

Чиж подбежал. Даже я, за два метра, ощутил, как пышет от него жаром. Он стрельнул в нас глазами, схватил Петьку за куртку, оттащил на пять шагов, что-то отчаянно зашептал на ухо.

Я увидел, как Петька побледнел. Резко. Закусил губу. Кивнул.

Потом он странным, чуть ли не строевым шагом подошел к нам, вскинул подбородок. И сказал казенно, словно рапорт отдавал на давней пионерской линейке:

— Чиж говорит: ребята поймали Полоза!