Рита моталась по городу, развозила плакаты; Женя-водитель ворчал – неправильно выбран маршрут. Надо было сначала на Институтский привезти
а уже только потом на Вторую Гражданскую
Пикет у памятника комиссару Яблонскому с благодарностью принял плакат:
Пикет перед поворотом к санаторию «Притоки» первым получил (потом это появится повсюду):
А листовки
и
и
раздавались для распространения пачками по четыреста штук в каждой. Это уже не говоря о мелко нарезанных бэндах Спасибо, Анастасия!, поистине бессчетных.
На углу Башкирской и Девятого февраля Женя-водитель Риту высадил, дальше ему надо было торопиться по богатыревским делам. Здесь, напротив китайского ресторана, был установлен официальный рекламный стенд.
Рита позвонила Коляну, который асинхронно с Ритой инспектировал те же пикеты, и доложила ему, что по данному адресу на большом портрете Анастасии Степановны нарисованы черным усы, а на лбу написано «сиська».
До гостиницы добиралась своим ходом.
– Какая я взмыленная, – сказала, войдя в штаб; там были Филимонов и Кукин.
Политтехнологов всех мастей с приближением дня элекций охватывает все возрастающее возбуждение. Цейтнот, надо спешить.
Белая кость, Филимонов и Кукин занимались не своим делом – складывали приглашения нехитрой гармошкой, чтобы влезли в конверты. Появление Риты их порадовало. Тут же они поручили ей обрезать края приглашений, потому что конверты «Силы и справедливости» оказались на удивление нестандартными; также Рита сверяла по списку адреса приглашаемых.
Приглашение – на конкретную свадьбу – не открытка – проспект! (проспект-приглашение, или как угодно иначе, – жанр заманиловский в спешке не выдержан), – что говорить, строгостью не отличалось, но в плюс ему, однако же, было информоемким: вот тебе ненавязчивый официоз, памятка «кто, что и когда», вот бодрая сказка о счастливом знакомстве (три портрета: два – он и она, третий – Тим с высунутым языком), вот цитата-другая, а вот стихотворный опус Коляна с эффектным посвящением молодоженам.
Сам Колян тем временем был в пути; инспекция пикетов не мешала ему, охваченному вдохновением, сочинять кричалки. Рифмы на «невесту» и «спасет» он выписал на бумажку.
– Подумать только, каких-то четыре дня, а каков результат, – сказал Борис Валерьянович Кукин, сложив очередную гармошку. – Положа руку на сердце, я не ожидал ничего подобного. Ладно Несоеву, посмотрите, Тетюрина как! Хоть сейчас электируй. Такой и на губернатора потянет.
– На губернатора, как я понимаю, будут выдвигать Богатырева, – сказал Филимонов, аккуратно проводя ногтем по сгибу гармошки.
– Ну, это нескоро… Вы на Тетюрина посмотрите! Вот где раскрутка!
– Я слышала в магазине, – Рита сказала, – о Тетюрине говорили. Говорили: жених.
– Вот! – воскликнул Борис Валерьянович. – Я сам поражен. Мне казалось, что свадьба – это блажь Косолапова. Блажь и не больше того. Я не верил в эффективность подобных приемов. Но упрямство какое! Упрямство! Методично долбить и долбить в одну точку: свадьба, свадьба!.. Откуда это в нем?
– Комплексы, – сказал Филимонов.
– Комплексы?
– Рита, уши заткни.
– И не подумаю.
– Тогда забудь все, что услышишь. Видите ли, Борис Валерьянович, – обратился Филимонов исключительно к Кукину, – я Косолапова много лет знаю. Между нами говоря, это сплошные комплексы. В молодости он ставил «Женитьбу», сам играл Подколесина. Спектакль оказался провальным. Теперь ему хочется взять реванш. Своего рода компенсация.
– И здесь Фрейд, – вздохнул Борис Валерьянович.
– Фрейд, Юнг и все что хотите. Я убежден, режиссер не может себе позволить играть роль в собственном спектакле, это другая работа, поверьте, я кое-что смыслю в театральном деле…
– То есть в нашем случае как режиссер Косолапов не мог быть женихом Несоевой?
– Конечно. Иначе бы спектакль провалился.
Пожалуй, обоим нравилось работать руками. Не все же головой.
Правда, типографская краска ужасно пачкалась, руки у всех троих были свинцового цвета. Рита сказала, вздохнув:
– Чем занимаюсь?
– А мы? – напомнил о субординации Филимонов.
– Подколесин, Подколесин, – задумчиво повторял Борис Валерьянович. – Не помню кто, кто-то писал, что Подколесин – воплощение свободы в чистом виде. Партия у него была чрезвычайно выгодная, но он отказался, а ради чего? Ради свободы. Бежал.
– Наш не убежит.
– С вами приятно поговорить. Молодое поколение уже не знает, кто такой Подколесин. Риточка, вы, наверное, думаете, о чем это они разговаривают?
Рита не успела ответить – запиликал телефон, Рита сняла трубку.
– Да, да, диктуй.
– Вон, еще один работник пера, – сказал Филимонов.
– Как? «Из асбеста»? – не расслышала Рита.
– Если у него такие задатки в юности были, – отозвался Кукин, – он обязан был их развивать. Он бы мог преуспеть как поэт. Впрочем, сегодня интерес к поэзии почти нулевой. Но таковое случалось и раньше. После гибели Лермонтова, например, даже толстые журналы прекратили печатать стихи. Тогда вот и появился Фет.
Кукин не упускал случая блеснуть эрудицией.
– И что свежий Фет? – спросил Филимонов, когда Рита положила трубку.
Новая кричалка Коляна была не хуже и не лучше других, им сочиненных. Рита прочла с выражением:
– В одежде из асбеста
любой в огонь войдет!
А новая невеста,
она и нас спасет!
– Пятая? – спросил Филимонов.
– Седьмая!
– Отправляй по инстанции.
– Я сейчас, – она вышла из штаба.
Пройдя по коридору, остановилась перед № 432, в котором еще недавно жил Тетюрин; постучала и, не дожидаясь отклика, быстро открыла дверь.
Константин Негожин сидел за компьютером, раздетый по пояс, – когда он работает, оголяет торс для лучшего теплообмена; на нем были зеленые штаны от тренировочного костюма с широки ми белыми лампасами – собственные, что, разумеется, неудивительно, а кроме того, о чем и речь, мягкие тапочки, в принципе принадлежавшие Тетюрину.
Увидев Риту, Негожин радостно потянулся, словно только и ждал, когда она войдет, стремительно вскочил с места, прошмыгнул к двери и повернул ключ.
– Э, нет! – запротестовала Рита. – Я на секунду. Вот тебе еще, – она подала ему листок с текстом кричалки.
Даже не удостоив взглядом бумажку, Негожин бросил кричалку на пол.
– Не хочу! Тебя хочу!
Он обнял Риту (она бы сказала, облапил).
– Костя, перестань! Меня ждут!
– Кто тебя ждет?
– В штабе ждут!
– Кто? Кто?
– Филимонов… и Кукин…
– Не смеши…
– Это смешно?
– Очень смешно!
– Ничего не смешно! Не будь павианом.
– Я тебя очень хочу, а ты меня совсем не хочешь. Как быть? Почему ты меня расхотела?
– Это не смешно, Костя.
– Ты меня провоцируешь, Рита.
– Чем я тебя провоцирую?
– Тем, что пришла!
– Я тебе принесла кричалку! Тебе к семи часам надо свести все в одно!..
– Ты меня всем, «все в одно», провоцируешь, всем! Мне тридцать лет, тридцать лет!.. а у меня юношеская гиперсексуальность!.. Всем провоцируешь!.. Вот, посмотри!
– Да не буду я смотреть! – отвернулась Рита.
– Видишь? И что мне делать теперь?
– Это твои проблемы.
– Раньше ты так не говорила.
– Эксгибиционист!
– Провокаторша!
– Клиника, – Рита сказала, высвободившись. – Пятый месяц уже, и все хуже и хуже.
– Работа такая, – Негожин сказал. – И ты рядом.
– Подожди, – она отправилась в ванную. – Нет. Не надо сюда!
Негожин походил по комнате нетерпеливо. Потом достал дезодорант из тумбочки, попшикал под мышками. Потом сел за компьютер, уставился на дисплей и через пару минут снова превратился в политолога Самсонова. Рита мылась под душем. Политолог Самсонов сбивчиво рассуждал о человечности (не путать с гуманизмом). О человечности и любви. То есть о любви Несоевой и Тетюрина и сопутствующих ей проявлениях человечности.
Политолог Самсонов не хотел унижаться до идиотских кричалок.
– В Москве ты мне цветы дарил, – донеслось из ванной.
– Ну, – согласился Негожин, пальпируя клавиатуру.
– Сразу не набрасывался.
– Если кто-нибудь услышит про Москву, подумает, что ты на меня работала.
Голос Риты:
– Не поняла.
– Я слишком много знал, – громко сказал Негожин. – А принадлежали мы разным командам.
– Я похожа на шпионку? – спросила Рита, выйдя из ванной.
После душа ей было холодно голой, она поспешила юркнуть под одеяло, чтобы согреться. Ей хотелось, чтобы Негожин ее назвал Матой Хари, но он молчал, пристроившись рядом. В общем-то, секс.
(А детали? А форма груди? Краски где? Описание ощущений? – в пору своего редакторства Филимонов подобные тексты возвращал на доработку. Или переделывал сам.)
– На этой кровати спал Тетюрин, – зачем-то Рита сказала.
– С тобой?
Она улыбалась, дразня. Она, дразня, улыбается, а в его глазах ни грамма ревности. Знает, что не с ней. Что с ней не. А она его всегда ревновала. И здесь когда (когда она здесь, а он где-то там), и когда там, в Москве, все эти четыре или даже пять, пять без недели месяцев…
– Костя, тебе нравится Жанна?
– Жанна?… Ну, Жанна… Почему такой странный вопрос?
Жанна и Костя. Жанна на костре.
– Что ты позавчера делал с ней в краеведческом музее?
– Ничего. А что можно делать в краеведческом музее? Тем более с Жанной?
Костя вошел в Риту.
На дисплее погасла авторская последовательность букв, созданная несуществующим Самсоновым. Появилась нехитрая заставка, установленная еще бывшим пользователем – бегущая строка:
Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай. Сядь и работай.
Вероятно, это было жизненное кредо Тетюрина.