Синий Дом. Около десяти вечера.

– Тимофей, что вы там сачком вылавливаете? Идите лучше к нам, помянем Шутилина.

Тимофей Никитич положил сачок на стекло, подошел к подоконнику, на котором сидели Косолапов и Филимонов, молча взял стаканчик и выпил, сколько налили. Водки в бутылке оставалось немного, ‹ 0,3. Поминали аскетически, без закуски.

– С похорон, – показал Косолапов глазами на Филимонова.

– Много народу? – спросил Никитич.

– Да ну, – сказал Филимонов, – провальные похороны. Зачем сачок?

– Изолирую. Рыбка живородящая, родит малька, сама и съест. Приходится изолировать.

– Дрянь какая, – поморщился Косолапов. – Своих жрет. Не кормите, наверное?

Вопрос был слишком бестактным, чтобы на него отвечали.

– А что, – продолжал Косолапов любопытствовать, – правда, там Несоевка плавает?

– Это кто сказал? – насторожился аквариумист.

– Несоева Анастасия Степановна, кто ж еще. Я ее когда сканировал на предмет фактуры, она многое о себе рассказывала. Откровенная женщина. Что даже вот рыбкой была в аквариуме, Несоевкой звали.

Косолапов сидел на подоконнике, хотя мог и в кресле, стоящем рядом. Никитичу не был понятен бородатый субъект с кисточкой на затылке, хрен знает чем здесь занимающийся; с другой стороны, Косолапову не был понятен этот сухорукий аквариумист неопределенного возраста. Хрен знает чем здесь занимающийся.

– Несоевка – дело прошлое, – сказал Тимофей. – Несоевка сдохла давно.

– Опять о смерти, – пробурчал Филимонов.

– Смешная история, – исключительно к Филимонову обратился аквариумист. – Это когда же было еще?… еще Анастасия в животе Жанку таскала, очень давно, я тогда у мужа ее подрабатывал, его потом в Греции шлепнули, с четвертой попытки. И был у них… бухгалтер Котов, а у того был сын пятилетний и аквариум литров на тридцать… цельностеклянный… а самую пузатую рыбку Котовы, муж и жена, прозвали Несоевкой, не знали, что в гости придет… Вот Несоева в гости приходит, жена начальника, вот с таким животом, все хорошо, а ей мальчика очень хотелось, ну пирожные там, печенье, она: ты, Вася, уже умеешь читать? А когда в школу пойдешь? А знаешь, как твои рыбки называются? Вот это кто? Барбус. А это кто? Вуалехвост. А вот эта пузатая? Несоевка. Ха!

Помолчали.

– Внутренне я смеюсь, – проговорил Филимонов, глядя в окно.

Светофор за оградой выхватывал из темноты фрагмент клена: красный и желтый потакали осени, зеленый тщился приукрасить реальность.

– Если кто обидит Анастасию… я того, я того… – Тимофей не договорил, «чего» он «того», только некстати добавил: – Я Несоеву барыней называю.

– Так мы ж в команде одной, – Филимонов сказал, глядя на сжатые кулаки аквариумиста.

Пошли на рыбок смотреть – какая на какого кандидата похожа. На Богатырева оказалась похожа рыбка гурами, на Каркара – львиноголовик. На Костромского – данио балабарский. Двойники почти всех участников предстоящих элекций обита ли в четырех просторных аквариумах. Рыбка макропод, по мнению всех троих, имела сходство с председателем окружной избирательной комиссии Г. Т. Самолетовым.

Увидев черного телескопа, Филимонов предался воспоминаниям:

– Помнишь, Герман, в Киеве процессия шла похоронная. Черный пиар хоронили. Несут черный гроб, в гробу черный пиар лежит. Символизировало отказ от грязных технологий.

– А ну их в жопу, – сказал Косолапов.

Вернулись к подоконнику:

– Не чокаясь.

Косолапов сокрушался, занюхав (хотя и штамп) рукавом:

– Похороны! Информационный повод – лучше не придумаешь! Сам! Сам в петлю залез! И так тускло все, невзрачно, нелепо.

– Растерялись, – произнес Филимонов.

– У них выигрыш инициативы, а они растерялись. Нет, не поверю. Это все преднамеренно.

– Преднамеренно провалить свои же похороны? Зачем?

– А чтобы не отвлекать внимание от Богатырева, от разоблачений с козой.

– Герман, ты увлекаешься…

– Другого объяснения не нахожу.

Утром Косолапова потянуло на творчество. Он отправился в парк на пруды, взял напрокат лодку, стало быть, на проплыв, – и поплыл, поплыл к заветному островку. В своем «Разноцветном пиаре» до сегодняшнего дня Косолапов замогильных тем не предполагал касаться, но похороны Шутилина задели Косолапова за живое.

Когда-то он брал на заметку кое-какие примеры.

Крылов. С извещением о его кончине, согласно последней воле баснописца, вручали огорошенным адресатам новый сборник басен Ивана Андреевича.

Некрасов, пиша и публикуя «Последние песни», сделал свое умирание фактом общественной и литературной жизни. Умирающего Некрасова приходил писать художник Крамской. Картина Крамского стала известна еще при жизни поэта.

Взять Пушкина. Когда умирал его дядя Василий Львович, не самый последний поэт, к его изголовью подошел Александр Сергеевич, дядя узнал его, был рад племяннику и, пересиливая себя, произнес фразу, настолько поразившую Пушкина, что он, больше ничего не желая слушать, немедленно вышел из комнаты и просил всех тоже выйти за дверь, чтобы эти слова остались последними, пусть только с ними покинет сей мир Василий Львович. Историческая фраза была такова: «Как скучны статьи Катенина!»

Когда еще в Москве Борис Валерьянович Кукин указал Косолапову на источник этого скорбного анекдота: вот вам для книги, – Косолапов едва не расцеловал Кукина. Пушкинский пример потрясающ. По нынешней терминологии это, конечно же, пиар, грамотный и тактичный, причем двойного значения – «белый», возвышающий покойного Василия Львовича, и одновременно «черный», уничижительный для еще живого Катенина. Есть и дополнительный оттенок. Пушкин-то сам – отдавал ли он себе отчет в том, что его нетривиальный жест будет обсуждаться современниками, попадет в мемуары и пр.?

Но ближе к политике и к суициду. Итак, два самоочевидных момента.

Первое. – Что делают, когда человека хоронят? Когда человека хоронят, отдают должное профессиональной деятельности покойного и демонстрируют знаки уважения к принципам, которые он уважал сам.

Второе. – Чем был Шутилин как публичный политик? Шутилин как публичный политик был во многом продуктом пиара, – именно трезвое понимание этого факта и делало его политиком в лучшем значении слова публичным.

Так рассуждал Косолапов.

Глава… – Пиар на костях, или Некропиар. Покамест наброски.

Шутилин пиарит судьбу (подчеркнуть); в грубой авторской версии он делает свою судьбу достоянием всеобщей истории, ибо прежде всего – что такое есть суицид? – это вид радикального автопиара, о чем не может не помнить уходящий из жизни публичный политик. В реку с камнем на шее не прыгнул, не затаился на дне, – как публичный политик Шутилин считает возможным предъявить суетливой общественности свое мертвое тело и, следовательно, сам санкционирует сбор десятков людей (равно как и стиль их поведения) в определенном месте и в определенное время.

Публичному политику грех пугаться пиара на своих, как говорится, костях точно так же, как продавшему себя медицине глупо бояться перспективы анатомического театра.

«Пиар на костях» прост и естественен, когда созвучен профессиональной деятельности того, кого погребают. Часто покойник сам провоцирует характерные выступления. Традиционные апелляции к памяти виновника похорон теряют монологичность, когда разглашается тайное завещание (как правило, устное и, как правило, задним числом), например, не пускать на панихиду заклятого врага и не принимать венков от погрязших в подлости конкурентов, или когда речь идет о преемнике. Покойник участвует в диалоге, его слово активно, его «кости» работают, другие участники финального торжества испытывают прилив адреналина.

«Пиар на костях», или некропиар, стихийно сложился в устойчивый комплекс известных приемов, он давно вошел в ритуал, открытые похороны публичного политика немыслимы без него. Нарушения традиции крайне редки. Иногда громогласно декларируется отказ от некропиара. Понятно, что декларация принципиального отказа от некропиара – это не что иное, как некропиар второго порядка. Те же политтехнологи, которые молчаливо пренебрегают «пиаром на костях» в силу будто бы нравственных убеждений (в которые Косолапов решительно не верит) или же по недостатку профессионализма, должны серьезно подумать, не оскорбляют ли они своим чистоплюйством или проф. непригодностью память публичного политика, чье тело заняло гроб? И не уподобляются ли они циникам, демонстративно игнорирующим обычай, вроде тех, что отказываются бросить горсть земли в отверстую могилу вследствие нежелания пачкать руки?

Похороны Шутилина прошли невзрачно. Косолапов был поражен тем, как бездарно хоронили Шутилина. Вялые выступления, бесцветные речи… Деморализованные «монолиты» не смогли извлечь из шутилинских похорон ни единого плюса. А ведь человек умер, причем не чужой.

Они проигнорировали жертву Шутилина, они ее испугались.

Создавалось впечатление, что его просто торопятся закопать; он как будто своим негаданным суицидом опоганил весь блок, был членом которого. Чем-то древним веяло от этой пугливости – так при царе Горохе погребали удавцев.

Ну еще воткните в него осиновый кол, положите гвоздь ему в рот!..

Упустить такую возможность! Да если бы подобный номер выкинул Богатырев Леонид Станиславович – после козы! – Косолапов бы им показал! Свадьба и похороны – лучше и не придумаешь. Особенно похороны, это же так понятно! Панихида, предание тела земле, клятвы, заявления, фактор вдовы – это такой очевидный подарок всякого рода политтехнологам, что даже далекий от имидж мейкерских дел обыватель нередко начинает задумываться, а не свои ли грохнули?

Можно сколько угодно осуждать «пиар на костях», но похороны всегда объективно пиарогенное действие. Хочешь того или не хочешь, на похоронах ты светишься сам – твои ли это похороны или ты на них только желанный гость, – светишься сам и подсвечиваешь других, так уж будь любезен, светись и подсвечивай выразительно, не забывая о своем ремесле быть всегда на виду – в гробу или рядом – и помни, что от гроба, кто бы в нем ни лежал, тоже падает тень, а на что тень упадет, это как гроб установите – живых забота.

Шутилина-то и при жизни пиарили неуклюже, а после смерти совсем перестанут. Чудовищная ошибка.