Альберт Кейт не верил в любовь с первого взгляда до тех пор, пока не увидел тот портрет.

Это было не просто какое-то милое лицо. По правде говоря, в чертах этого лица было что-то собачье: сверкающие красноватые глаза, приплюснутый нос в виде рыла, стоящие торчком уши. Лишь в изогнутом теле, покрытом пятнами плесени, угадывалось что-то человекоподобное, однако верхние конечности оканчивались покрытыми чешуей костяными клешнями, а ступни чрезвычайно напоминали копыта.

Тварь на картине выглядела гигантской по сравнению с маленькой фигуркой человека, сжатой ее клешнями. Несмотря на слой пыли, покрывавшей картину, Кейт сразу же заметил, что голова человека была откушена.

Стоя в полумраке грязной задней комнаты в маленьком магазине на Саус Альварадо Стрит, Кейт задрожал.

В какой-то момент он попытался проанализировать причины такой реакции. Это не было страхом, хотя существо на большой картине, висящей на стене, выглядело, действительно, устрашающе. Он поддался синдрому коллекционера, дрожа от нетерпения и предвкушения, потому что понимал: он непременно должен стать обладателей этой картины, сколько бы она ни стоила.

Кейт повернулся и взглянул на хозяина магазина, стоявшего рядом.

— Сколько? — пробурчал он.

Пухлый коротышка пожал плечами:

Пусть будет пятьсот.

Пятьсот долларов?

Лицо продавца оставалось неподвижным. Посмотрите на ее размеры. Если я немного почищу ее и поставлю в красивую раму, она будет выглядеть просто великолепно, и цена останется той же.

Такую цену — за такую мазню?

Кейт нахмурился, но продавец продолжал оставаться непоколебимым. У него было лицо профессионального игрока в покер, который на протяжении уже многих лет играет со своими покупателями. — Конечно, она выглядит несколько безумно, но вам следовало бы посмотреть на тех психов, что заходят в это место. Стоит мне поставить эту картину перед окном, и ее тут же у вас перехватят. Эти гомики из модных художественных галерей на Ля Синега так постоянно и вертятся вокруг, высматривая всякие причудливые и уродливые вещицы. Стоит только кому-то из них взглянуть на эту картину, так у них мозги взорвутся.

Кейт уставился на картину. Она, действительно, поражала, в этом не было никаких сомнений. В исполнении этой работы была какая-то властная сила, очень эмоционально передающая тему.

Кто написал ее? — спросил он.

Коротышка покачал головой.

Не знаю, хоть убейте. Она не подписана. Он бросил на Кейта долгий взгляд. — У меня есть подозрение, что это, возможно, какой-то большой художник, который не захотел ставить свое имя под столь необычной работой. В любом случае, она чего-то да стоит.

Откуда она появилась?

Темный лот. Аукцион в большом магазине в восточной части города. Прежде чем его сносить, решили избавиться от всех незарегистрированных и невостребованных товаров на складе. Какие-то из них лежали там сорок, а то и пятьдесят лет. Я взял несколько ящиков с книгами и письмами и даже до сих пор не просматривал их.

А еще какие-нибудь картины?

Нет, это единственная. Продавец перевел взгляд на полотно и кивнул. — Так вы все же подумайте хорошенько, а то я, пожалуй, поступлю так, как сказал: почищу ее, вставлю в раму и выставлю в окне…

Кейт снова внимательно посмотрел на картину. Большая, похожая на собаку фигура выгибалась перед ним, и, на какой-то момент, у него возникло безумное ощущение, что она прислушивается, ожидая, когда он заговорит. Ее красные глаза сначала спрашивали, затем — приказывали.

Я дам вам пять сотен, — сказал Кейт.

Продавец отвернулся, чтобы скрыть улыбку, когда Кейт доставал чековую книжку и вынимал ручку.

На кого мне выписать чек?

Сантьяго. Фелипе Сантьяго.

Кейт кивнул, вписал имя, вырвал чек из книжки и протянул его.

Вот, пожалуйста. Вам нужно мое удостоверение личности?

Нет, все в порядке. Коротышка снял картину. — Где вы припарковались?

Прямо перед вашим магазином.

Снаружи, где на обочине стоял старый «Вольво» Кейта, возникла проблема с транспортировкой. Картина была слишком большой, чтобы поместиться в чемодане. Совместными усилиями двое мужчин пропихнули картину через дверцу и положили на заднее сидение, откуда она как бы искоса подглядывала.

Пока Кейт ехал домой в сгущающихся сумерках, он в зеркале заднего вида мог наблюдать, как пристально глядели на него красные глаза. Этой ночью глаза собачьей твари угрожающе смотрели на Кейта, отражая огонь н камине. Он поставил картину на большой стол в своем кабинете, и она как-то странно вписывалась в окружающий ее интерьер. Отблески огня плясали на гигантской фигуре, играли на масках африканского племени ибо и танцевали вдоль статуэток из гагата и слоновой кости, выстроенных в ряд на выступах стен «китайского» кабинета. Сморщенная, усохшая голова, подвешенная за шнурок на облицовке камина, подскакивала и как бы кланялась от исходящего тепла. Кейт не был полностью уверен, что голова эта подлинная, но один скрытный господин из Эквадора клятвенно заверял, что она точно из племени хибаро, и Кейт заплатил за нее приличную сумму.

Картина, однако, была, вне всякого сомнения, подлинной, и продавец не соврал по поводу ее возраста. Должно было, действительно, пройти несколько десятилетий, чтобы в нее так глубоко въелись пласты сажи и грязи. И теперь, прежде чем решить вопрос с рамой и с тем, куда повесить эту находку, перед Кейтом стала задача расчистить ее.

Для этой цели существовали разные жидкости и составы, но по собственному опыту Кейт знал, что лучше всего здесь применять простое мыло и воду.

Итак, он медленно взялся за работу, используя фланелевую тряпку и протирая поверхность очень бережно.

Постепенно перламутровая поверхность становилась чистой и яркой, изогнувшаяся тварь ясно и рельефно стала проступать из покрова тени. Оттенки плотского цвета стали переходить от гнойноохристого к мертвенно-зеленому, а красные глаза ярко вспыхивали обновленным блеском. Доселе скрытые детали начали проступать с ясностью: мелкие черные клещи, вцепившиеся в волосатые предплечья; ошметки usnea humana на поверхности черепа жертвы; куски непрожеванного мяса, застрявшие между клыками во время пиршества.

Боже милостивый!

Кейт резко развернулся, испуганный звуком скрипучего голоса.

Уэверли, — сказал он, — как ты сюда вошел?

Высокий бородатый человек с улыбкой приблизился к нему. По крайней мере, Кейту подумалось, что тот улыбается, хотя сочетание бороды с темными очками полностью скрывали выражение его лица.

Обычным способом. — Саймон Уэверли покачал головой. — Тебе, действительно, следовало бы научиться когда-нибудь запирать входную дверь и дверной звонок починить. Я стоял и стучался добрых минут пять.

Прости, я не слышал тебя. — Кейт указал на тазик с мыльной водой, стоящий на столе. — Я же сказал тебе по телефону, что отмываю вурдалака. Он указал на картину. — Не правда ли, это вурдалак?

Его друг взглянул на холст через темные линзы, после чего издал низкий свистящий звук, обозначавший удивление.

Это не просто вурдалак, — сказал он. — Это особенный вурдалак. Знаешь ли ты, что это у тебя? Это Модель Пикмена.

Что?

Саймон Уэверли кивнул.

Неужели ты не помнишь? Пикмен — эксцентричный художник, который писал все свои сверхъестественные картины, изображающие вурдалаков; он раскапывал могилы на кладбищах Бостона и, выбираясь наружу, набрасывался на людей в туннелях подземки? Наконец, он куда-то исчез, и один из его друзей нашел у него в подвале большой портрет существа, очень похожего вот на этот. К холсту было прикреплено кнопками изображение модели, точно такой же, как на этой картине. Но это был не рисунок — это была реальная фотография, из жизни.

Откуда тебе в голову пришла такая безумная мысль?

От Лавкрафта.

От кого?

Темные очки Уэверли скрыли его удивление.

Ты хочешь мне сказать, что не знаешь, кто такой Г. Ф. Лавкрафт?

Никогда не слышал о нем.

Черт меня побери! — Уэверли вздохнул. — Я все еще забываю о том, что ты не очень-то большой поклонник чтения фантастики. Это озадачивает меня, поскольку я знаю о твоих странных и даже патологических вкусах.

Я коллекционер, а не библиофил, — сказал Кейт.

Ага, то есть ты имеешь в виду, что у тебя хватает денег, чтобы покупать те вещи, о которых мы, нищие ублюдки, можем только читать. — Уэверли усмехнулся. — Тем не менее, при твоем интересе к магии и сверхъестественному тебе следовало бы познакомиться с Говардом Филипсом Лавкрафтом. Так получилось, что он оказался величайшим писателем в жанре литературы ужасов, и «Модель Пикмена» — один из лучших его рассказов. По крайней мере, я всегда так думал. — Голос Уэверли стал мягким. — Но теперь, когда я увидел это, я уже не столь уверен.

Уверен — в чем?

Этот его рассказ был выдумкой, — Уэверли снова посмотрел на картину. — Богом клянусь, что это та самая картина, которую он очень точно описал. Многие художники пытались воспроизвести то, о чем было подробно написано у Лавкрафта, — истинную историю любви, хотя, полагаю, это не совсем подходящие слова? — Он еще раз усмехнулся. — Художники нередко черпают вдохновение в каких-то проклятых темах, но это превосходит все, с чем я когда-либо сталкивался. И кто же это сделал?

Я не знаю, — ответил Кейт. — На ней нет ничьей подписи.

Великолепная работа! — Уэверли снова указал на картину. — Как поразительно выступают оттенки цвета плоти…

Кейт поднял фланелевую тряпку и продолжил тереть основу холста мягкими круговыми движениями. — Она будет выглядеть намного лучше, когда я закончу стирать с нее грязь, — сказал он. — Смотри, как ярко сверкают копыта. А раньше я не замечал когтей. А теперь, посмотри-ка, появляется и передний план. Пока он еще не промыт, но теперь — теперь погляди на…

Поглядеть на что?

Уэверли, посмотри на это! Это же и есть подпись; ну вот, вот, в левом углу, неужели ты не видишь?

Уэверли скосил глаза и покачал головой. — Ничего не могу понять. Будь прокляты эти чертовы очки. После операции по удалению катаракты я не могу смотреть на яркий свет. Ну и что там написано?

Аптон. И еще инициал. Мне кажется, Р. — Кейт кивнул. — Да, так. Р. Аптон.

Уэверли снова издал свистящий звук, и Кейт резко повернулся.

Что не так? — спросил он.

Модель Пикмена, — прошептал Уэверли. — Полное имя художника в том самом рассказе: Ричард Аптон Пикмен.

Позже — много позже — они вдвоем сидели на кухне у Кейта. Теплый ветер — Сантана — гремел ставнями, но ни Кейт, ни Уэверли не замечали этого шума. Тишина мысли могла причинять больше беспокойства, чем любой звук.

Давай не будем делать скоропалительных выводов, — сказал Кейт. — Давай прикинем возможности.

Какие, к примеру?

Ну, во-первых, совпадение. Аптон — имя, конечно, необычное. Но мы не знаем, что инициал обозначает именно — Ричард — это может быть Рой, Роджер, Реймонд, Роберт, Ральф или еще какое-нибудь имя на Р из дюжины других. Все, что мы имеем, — это «Р. Аптон», и это совершенно ничего не доказывает.

Ты забываешь одну вещь, — пробормотал Уэверли. — Имя само по себе, — может быть, и неубедительное свидетельство, но этим именем подписана картина — та самая картина, о которой писал Лавкрафт, и такое сочетание не может быть просто совпадением.

Тогда это мистификация. Какой-то художник прочитал рассказ и решил сыграть шутку.

Уэверли покачал головой.

В таком случае, почему он не последовал рассказу и не подписался — Ричард Аптон Пикман?

Кейт нахмурился.

В твоих словах есть резон. Об этом стоит подумать; работа выполнена слишком искусно, чтобы быть неряшливо набросанной подделкой. Если бы не сюжет, то можно было бы сказать, что эта картина — результат нежной любви.

Да и черт с ним, с сюжетом, — сказал Уэверли. — Это шедевр.

Значит, есть только один ответ. Работа — это дань уважения и искреннего почтения со стороны художника. И вдохновлена эта картина рассказом Лавкрафта.

Можно предположить и другое, — голос Уэверли был тихим и мягким. — Представь себе: а что, если, наоборот, рассказ Лавкрафта был вдохновлен картиной?

Кейт изобразил сомнение на лице.

Ты позволяешь своему воображению убегать куда-то в сторону. Все это не имеет значения, потому что мы никогда не узнаем…

Не будь слишком самоуверенным, — сказал Уэверли. Он задумчиво дергал себя за бороду. — Ты не заметил, были ли еще какие-нибудь вещи в том темном лоте, которые продавец приобрел на аукционе?

Да, но картин там больше не было. Только несколько коробок с книгами и письмами, которые он еще не смотрел.

Так; мне бы хотелось самому их исследовать, — глаза Уэверли вспыхнули за темными стеклами его очков. — Предположим, что все эти вещи были собственностью художника. Возможно, мы смогли бы найти ключ, нечто, что даст нам ответ. Слушай, а почему бы тебе не позвонить этому парню и спросить его, не позволит ли он нам просмотреть эти материалы?

В столь поздний час? — Кейт поставил свою чашку с кофе на стол. — Ведь сейчас уже за полночь.

Тогда завтра. — Уэверли поднялся. — Тогда я отправлюсь на Книжное Кладбище в Лонг Бич, но вернусь засветло. Назначь ему встречу завтрашним вечером.

Я постараюсь, — сказал Кейт. — Но я не уверен, что его магазин будет открыт так долго.

Ты заплатил ему пятьсот долларов за картину, помнишь? — Нечто вроде улыбки промелькнуло под бородой Уэверли. — Он должен будет принять нас с готовностью и ждать до тех пор, пока мы не появимся.

Ветер — Сантана— все еще был силен и ударял в ветровое стекло «Вольво», когда Кейт следующим вечером ехал к Альварадо по свободной дороге.

Сидя рядом с ним, Уэверли глядел в окно. Когда машина повернула и направилась на юг, он заметил, что ветер сдул уличных людей с их привычных излюбленных мест. На тротуарах попадалось совсем немного народа, и на удивление редким для этого вечернего времени было автомобильное движение. Магазины были закрыты, и южный Альварадо выглядел темным и пустынным.

И когда машина Кейта остановилась на обочине рядом с магазином Сантьяго, там тоже не было света. Он хмуро посмотрел на своего компаньона.

— Я что-то не вижу никаких следов гостеприимства, — пробурчал он.

Уэверли пожал плечами. — Когда ты звонил, он сказал, что будет здесь в девять. Может быть, сейчас он экономит электричество.

Но когда они оба вышли из машины и подошли к двери, они обнаружили, что она заперта. С внутренней стороны витрины к стеклу было прикреплено объявление, где крупными буквами было написано: ЗАКРЫТО. ПОЗВОНИТЕ ЕЩЁ РАЗ.

Сдвинутые брови Кейта выражали его гнев, но Уэверли только покачал головой:

— Значит, он немного опаздывает. Давай дадим ему еще несколько минут.

Всякий хлам на улице начинал кружиться и плясать при каждом порыве ветра.

Мне это не нравится, — сказал Кейт. — Теперь он будет дуть еще целых три дня.

Такое уж время года, — мягкий голос Уэверли ничего не выражал, как и его лицо. — Расслабься.

Это действует мне на нервы, — Кейт безостановочно ходил туда-сюда по тротуару перед входом в магазин. — Я почти всю прошлую ночь из-за этого не спал. Жизнь здесь, среди холмов, делает тебя раздражительным. Я вскакиваю всякий раз, когда стучат ставни. И я никак не могу выбросить из головы эту картину — то, как тварь глядит и выгибается, как будто она прямо сейчас готова выпрыгнуть из холста и схватить тебя за глотку.

Не потому ли ты купил ее? Я думал, что тебе понравилась эта вещь.

Так и есть. Но здесь нечто другое. В ней есть что-то такое. Что заставляет принимать ее за реальность.

Но ради Бога, Элиот, фотография была сделана с натуры.

Что-что?

Уэверли усмехнулся.

Я только что процитировал тебе последнюю строку из «Модели Пикмана». Тебе следует самому прочитать этот рассказ. И, между прочим, тебе надо бы прочесть все, что написал Лавкрафт, — и все, что написано о нем, тоже. Напомни мне, чтобы я принес тебе некоторые из этих книг.

Я не уверен, что мне этого хочется.

Ну-ну, дружище, — где же твое интеллектуальное любопытство? Это вроде аллеи, по которой тебе нужно пройти.

Я не люблю аллей, — сказал Кейт. — Ни когда в них гуляет ветер «сантана», ни когда в самом конце аллеи меня ждет встреча с монстром, — он самодовольно улыбнулся. — Не обращай на меня внимания — это просто нервы. — Кейт остановился и поглядел на часы. — Где только черти носят этого Сантьяго? Уже половина десятого.

В то время как Кейт стал пристально разглядывать пустынную улицу, Уэверли снова подошел к входной двери в магазин.

Подожди минутку, — сказал он.

Кейт взглянул на него.

Может быть, он уже здесь, — Уэверли стал пристально смотреть сквозь оконное стекло. — Та дверь в конце придела — она должна вести в заднюю комнату. Видишь, — сквозь нее снизу пробивается свет?

— И правда. Скорее всего, он должен был войти через черный ход.

Уэверли загремел дверной ручкой, потом заколотил в стекло, но никакого ответа не последовало. — Нас не слышат, — сказал он. — Давай-ка обойдем дом сзади.

Кейт посмотрел на него с перекошенным от отвращения лицом. — Я тебе говорил, что терпеть не могу аллей.

Снова прозвучал смешок Уэверли. — Ну, в этой- то аллее тебя никакой монстр не поджидает, это я тебе гарантирую. Пошли.

Он обнаружил узкий проход, идущий вдоль стены здания, и они пошли через него. Кейт шел сзади, спотыкаясь в темноте, неохотно следуя за Уэверли, в сторону сгущающейся темноты в самом дальнем конце аллеи.

Там, действительно, был черный ход, и оттуда исходило яркое мерцание света. А в самой аллее стоял разбитый, когда-то белый грузовичок-пикап с надписью «Ф. Сантьяго. Антиквариат», просто написанной на дверной панели.

Ну, что я тебе говорил? — сказал Уэверли. — Вот его машина. И ни одного монстра я не вижу.

Он подошел к прочной деревянной двери, и эхо от удара в нее разнеслось по всей аллее, после чего растворилось в завывании ветра. Подняв руку, чтобы ударить еще раз, Уэверли внезапно остановился, его кулак разжался, и он взялся рукой за дверную ручку.

Дверь не заперта.

Пока он это говорил, то повернул ручку, и дверь открылась.

Кейт вошел внутрь.

Мистер Сантьяго? — Он поглядел вперед в сторону, откуда исходил свет, затем, нахмурившись, повернулся к Уэверли. — Посмотри!

Задняя комната магазина была пуста. Но под ярким светом электрической лампы без плафона на потолке они обнаружили свидетельство чьего-то недавнего присутствия. Опрокинутый стул; ящики письменного стола, валяющиеся на полу; их содержимое, похожее на белые волны из смятой бумаги; картотечный шкаф, весь развороченный, валявшийся у стены; куча пустых ящиков и коробок в углу — все это являло собой безмолвное, но и безошибочное свидетельство тому, что здесь был обыск и похищение имущества.

Все — в клочья, — пробормотал Уэверли.

Но где же Сантьяго?

Пока он говорил, Кейт прошел вдоль комнаты в направлении закрытой двери, ведущей ко входу в магазин. Прежде чем он дошел до нее, он обнаружил справа от себя другую, меньших размеров дверь. Она была слегка приоткрыта, и Кейт заколебался, прежде чем взяться за ее ручку.

Подожди, — Уэверли оказался рядом с ним, жестами показывая, что следует быть осторожным. Кейт заметил, что его приятель нашел в куче хлама на полу старинный большой шпиндель и держал его теперь, как оружие.

Дай-ка я пойду первым, — сказал Уэверли.

Он толкнул дверь и сразу же вошел в нее.

Затем он начал задыхаться.

Ковыляя за ним, Кейт уставился в маленькую ванную комнату, которая была за открытой дверью. Там не было света, но окно на задней стене было открыто. В силуэте склонившегося на подоконник человека он узнал Сантьяго. Прошмыгнув мимо Уэверли, он пересек комнату и потряс Сантьяго за плечо. Облокотившаяся на подоконник фигура как-то криво сползла на пол, и Кейт завопил. Это потому что Фелипе Сантьяго был мертв. Его выпотрошенная и разжеванная голова не имела лица.

Притаившийся ужас, — прошептал Уэверли.

Притаившийся ужас.

О чем ты говоришь? — Кейт щурился от утреннего света, тускло падавшего на то, что тщательно рассматривал Уэверли.

Рассказ Лавкрафта. Один человек и его друг журналист решили исследовать заброшенную деревню, жители которой были убиты кем-то или Чем-то, которое, по всей видимости, появлялось из глубоких лабиринтов под холмами. Разразилась буря, и они нашли укрытие в хижине. В темноте журналист высунулся из окна, чтобы наблюдать ночную грозу. Наконец, его приятель заметил, что тот не двигается. Он тронул его за плечо, и… — Уэверли прервался и пожал плечами. — Остальное ты знаешь.

Я ничего еще не знаю, — сказал Кейт. — Я все еще полагаю, что нам следовало вызвать полицию вместо того, чтобы бежать оттуда.

Уэверли вздохнул. — Давай не будем проходить через все это снова! Если такое случится, то ни тебя, ни меня здесь больше никогда не будет. Мы будем сидеть в городской тюрьме по подозрению в убийстве и ожидать вопросов от чиновников из окружной прокуратуры. Причем это будут вопросы, на которые ни у тебя, ни у меня нет ответов.

Но ведь, несомненно, полиция убедится, что мы никакого отношения не имеем к смерти Сантьяго!

В таких случаях полиция предпочитает выглядеть близорукой. И даже если они не найдут улик, чтобы обвинить нас в преступлении, мы будем привлечены как парные свидетели. Ты сказал мне, что не любишь аллей. Ну да, а у меня вот аллергия на тюремные камеры, — Уэверли покачал головой. — Когда они обнаружат тело Сантьяго, весь ад вырвется наружу, на свободу. Без сомнений, такие события вызывают сенсацию, но нам с тобой совершенно ни к чему такая популярность. Нам лучше не впутываться в это во все.

Кейт оглянулся и посмотрел на книжные шкафы, стоящие вдоль стен рабочего кабинета.

Но мы уже впутались, — сказал он с унылым видом. — Проблема в том, что я никак не могу понять, во что именно мы впутались. Ты говоришь, что этот некто Лавкрафт написал рассказ о том, что из окна высунулся какой-то человек, и лицо его было обглодано. А теперь это происходит в реальной жизни…

Уэверли резко прервал его нетерпеливым жестом. — Нам незачем брать это в расчет. Я полагаю, в докладе следователя будет указано, что Сантьяго сильно и долго били по голове каким-то острым предметом, от чего все его лицо оказалось раздолбанным.

Но зачем? Судя по всему, мотивом здесь был грабеж. Кто бы он ни был, но совершившему преступление вовсе не надо было убивать этого Сантьяго. И даже если он был убит случайно, не было никакого смысла так сильно уродовать его лицо и класть его на подоконник таким же образом, как это описано в том самом рассказе.

Уэверли стал, по привычке, дергать себя за бороду. — Природа копирует искусство, — сказал он. — Или искусство копирует природу? Итак, вот что мы имеем: смерть Сантьяго и твоя картина. Все это напрямую связано с произведением Лавкрафта.

— Но Лавкрафт никак не связан с Сантьяго.

Полагаю, что связан, — Уэверли залез в карман своего пиджака и достал оттуда клочок мятой и обшарпанной, пожелтевшей бумаги. Аккуратно расправив, он положил его на стол перед собой.

Что это такое? — сказал Кейт.

То, что я нашел на полу в задней комнате, когда поднимал шпиндель — иголку для накалывания бумаг, — ответил ему Уэверли. — У меня не было возможности внимательно рассмотреть это, пока мы шли сюда. Ты был слишком напряжен и испуган, чтобы заметить, как я подобрал это, поэтому я решил ничего не говорить тебе об этой находке. А теперь, я полагаю, тебе самому следует взглянуть на это.

Он пододвинул этот клочок в сторону Кейта. Тот внимательно посмотрел на обрывок почтовой бумаги, исписанной торопливым, неясным почерком. Напечатанный адрес прочитать было легко, но корявый почерк читался, действительно, трудно.

Кейт поднес бумагу ближе к свету и медленно стал расшифровывать то, что там было написано.

10, Барнс Стрит, Провиденс, Род-Айленд, Октябрь, 13, 1926.

Мой дорогой Аптон!

Пишу тебе в состоянии дрожи и трепета. Все то, что ты раскрыл мне в Бостоне, — сначала на словах, а потом и дал мне в этом наглядно убедиться, — все это вызывает у меня неотложную потребность встретиться с тобой снова, и чем раньше, тем лучше. Я, действительно, хочу посмотреть на те твои труды, на которые ты намекал. Даже в самых невероятных фантазиях я и представить себе не мог существования такого…

Читаемый текст обрывался, поскольку бумага была измята и порвана; дальше не было возможности прочитать этот фрагмент; Кейт поднял глаза и встретился с холодным, ничего не выражающим взглядом Уэверли. Мой дорогой Аптон, — медленно произнес Уэверли. — Ну, теперь-то ты убедился? Был такой художник, и Лавкрафт его знал.

Но ведь здесь нет подписи. Откуда тебе знать, что именно Лавкрафт написал это?

Здесь указан его адрес. И каждый, кто знаком с особенностями его почерка, легко может определить, что письмо принадлежит именно ему. Уэверли встал, подошел к книжному шкафу, что находился за спинкой его кресла, и достал оттуда небольшой томик в желтом запыленном переплете. Кейт краем глаза увидел название «Marginalia» и обложку с иллюстрацией, изображающей античное здание, заключенное в красивую рамку; на заднем плане было изображено поле, густо заросшее сорняками, а на нем какое-то бородатое согбенное существо, со страхом взирающее на то самое заключенное в рамку жилище. Уэверли раскрыл книгу на странице с репродукцией на открытке- вкладыше, исписанной от руки разными знаками.

Посмотри на это, — сказал он. — Вот план первого этажа, где располагался кабинет Лавкрафта, и дата — 2 мая 1924 года, — написанная его рукой. Уэверли перевернул еще несколько страниц и дошел до нового вкладыша, на котором чернильной ручкой был нарисован дом, с надписью внизу; открытка; от руки нарисованная карта; пробная страница с исправлениями.

Кейт скептически посмотрел на своего приятеля.

— Я допускаю, что почерк выглядит тем же самым, но кто тебе докажет, что это не подделка?

Посмотри на этот листок, — Уэверли поднес рваную бумажку к свету. — Желтая и крошащаяся. Видишь, как поблекли чернила? Это письмо было написано более пятидесяти лет назад, когда Лавкрафта никто не знал и никому он не был нужен. Таким образом, кому бы пришло тогда в голову подделывать его почерк?

Возможно, это было сделано недавно, — сказал Кейт. — Кто-то взял бумажный бланк старого образца — какой-то предприимчивый шутник…

Здесь мы имеем дело не с шутками. Ничего смешного нет в жестоком и извращенном убийстве. — Чувствительные к свету глаза Уэверли сощурились под темными стеклами очков, и он вышел из полосы ослепительно яркого света, который падал сверху. — У убийцы — или убийц — была чрезвычайно серьезная цель.

Ограбить магазин?

Уэверли покачал головой. — Им не интересен был антиквариат. Им нужны были те ящики, что Сантьяго купил на распродаже в Бостоне. И им нужно было избавиться от него, прежде чем он поймет, чем он обладает и откуда эти вещи. Помнишь, как были обшарены его письменный стол и картотека? Я думаю, они искали все, что связано с торгами, чеки, квитанции о доставке — все, что так или иначе связано с этой покупкой. И, скорее всего, в этих пустых картонках, которые мы видели, были те самые материалы, что они искали.

Что за материалы?

Я думаю, там были сложены невостребованные личные вещи Р. Аптона — его книги и собрание писем, которые к нему приходили. Письма, вроде этого, — от Говарда Лавкрафта. — Уэверли опять поднял фрагмент письма. — Возможно, они разорвали и обронили часть страницы, которую они не заметили, потому что шпиндель упал и накрыл ее.

Лоб Кейта наморщился. — Я не мог этого купить. Зачем красть какие-то книги и переписку принадлежавшие художнику, о котором никто не слыхал?

— Возможно, как раз для того, чтобы о нем некто и не услышал, — сказал Уэверли. — Но мы найдем ответ… Кейт резко встал и положил ладонь на свое изможденное лицо. — Мне необходимо хоть немного отдохнуть.

Хочешь остаться здесь? Я могу устроить тебя в свободной спальне наверху, если тебя это устроит.

Нет, я, пожалуй, отправлюсь домой.

Ты уверен, что сумеешь вести машину?

Кейт посмотрел в окно. — Еще слишком рано для большого утреннего движения. Со мной все будет в порядке.

Уэверли проводил его через комнату к входной двери. — Позвони мне вечером. Тогда мы решим, каков наш следующий шаг.

Кейт покачал головой и сказал:

— Я не хочу предпринимать больше никаких шагов.

Но сейчас мы не можем останавливаться!

Еще как можем, — голос Кейта был тверд. — Я выхожу из игры. Ничего не хочу слышать, ничего не хочу знать, — он открыл дверь и через порог вышел в ранний утренний свет. — Все, что я хочу, — это забыть обо всем этом безумном деле. Вот что я и собираюсь сделать.

Пока Уэверли глядел на него, Кейт подходил к тому месту, где оставил машину. Когда он отъехал, в его действиях чувствовалась решительность. Видно было, что решение это у него окончательное, и, несмотря на усталость, он быстро и уверенно проезжал по пустынным городским улицам и разветвленным дорогам, ведущим к дому на вершине горы над каньоном. Только после того как он поставил свой «Вольво» в гараж и открыл входную дверь в собственный дом, он позволил себе роскошь расслабиться.

Как хорошо было снова оказаться здесь, в своем тихом доме! Пока Кейт шел через гостиную к спальне, события прошедших двенадцати часов представлялись ему чем-то вроде дурного сна, ночного кошмара, от которого он наконец-то очнулся, здоровый и невредимый.

Но, пока он шел, заглянул в открытую дверь рабочего кабинета, и все здоровье и спокойствие пошли прахом. Кабинет выглядел едва-едва освещенным. Там ничего не было тронуто. В комнате царил полный порядок. Но стол, на котором лежало то самое полотно, был пуст.

Картина исчезла.

Полуночный свет пробудил горы и проник в окна рабочего кабинета Кейта.

Посмотри, — обратился он к Уэверли, — как они могли пробраться сюда, за окно?

Тот, оказавшийся в его комнате неизвестно откуда, ответил:

А ты убежден, что у тебя в кабинете ничего не пропало?

Ну да, конечно, — Кейт указал на фигурки из гагата и слоновой кости. — Они чего-то стоят, и весьма дорого, но ни одна из них не пропала. Те люди искали именно картину. — Он покачал головой — Но кто же они такие, и откуда они узнали, что картина именно здесь?

Уэверли отошел от окна. — Ответ понятен. Это все те же люди, что пришли к Сантьяго, чтобы забрать у него весь каталог его приходов и расходов. Должно быть, он записывал все свои покупки и продажи, включая и ту самую картину. Так они нашли твой собственный чек и адрес, указанный на нем.

Кейт ухмыльнулся. — Я так понимаю: они времени не теряли?

— Я должен тебе сказать: тебе очень повезло, что ты оказался у меня дома, когда они были здесь, — сказал ему Уэверли. — После всего того, что случилось с Сантьяго… — Он резко прервался и перешел на другую тему:

— Ты читал свежие газеты?

— Нет, но я посмотрел утренние новости по телевидению. Этим утром полиция обнаружила тело после того, как разносчик газет вошел в магазин с заднего входа. В репортаже нет ничего того, о чем бы мы не знали, однако они продолжают расследование, — Кейт нахмурился. — Полагаю, они собираются снимать отпечатки пальцев.

У тебя, надеюсь, не было никаких трудностей с ФБР? — спросил Уэверли.

Конечно, нет.

Как и у меня. Поэтому наши отпечатки пальцев там не зарегистрированы. Мы совершенно чистые и свободные.

Свободные? — Кейт уставился на стол, где раньше лежала картина. — Знаешь, у меня такое ощущение, что я больше никогда не смогу почувствовать себя свободным.

Еще как почувствуешь, только нам надо выяснить что за всем этим скрывается.

Кейт покачал головой. — Я говорил уже, что нам надо сделать передышку. Пускай полиция занимается всем этим. Но я продолжаю думать, что нам следует рассказать им обо всем, что нам известно.

Рассказать им — о чем? О том, что ты обнаружил убийство прошлой ночью и не сообщил об этом, а теперь еще кто-то украл портрет вампира, и ты хочешь его вернуть?

Ладно, давай не будем больше касаться этой темы.

Теперь уже слишком поздно. Тот, кто это сделал, знает о тебе, — Уэверли глубоко вздохнул. — Я не хочу выглядеть паникером, но на твоем месте я бы исчез отсюда хотя бы на несколько дней. Сними комнату в мотеле и не высовывайся. Я не думаю, что они вернутся в ближайшее время, поскольку картина у них, но — как знать?

Пожалуй, что так. Мы ничего не знаем об этих людях — или об этом человеке, — если в дело втянут только один. И у нас даже нет ключа.

— Я полагаю, мы сможем его найти, — Уэверли подошел к креслу и поднял с подушки на его сидении небольшой пакет. Положив на стол, он развязал его; там было с полдюжины книг. — Вот что я принес, — сказал он. — Ты можешь почитать это в мотеле. Но, пожалуйста, будь очень осторожен — никаких кофейных пятен. Некоторые из этих книг чрезвычайно ценны.

Кейт подошел к столу и стал перебирать тома, читая вслух для себя их заглавия: «Посторонний и другие»; «За стеною сна»…

Собрание рассказов Лавкрафта, — объяснил ему Уэверли. — «Маргиналия» — та самая книга в желтом запыленном переплете, которую ты видел прошлой ночью. Остальные книги — это биографии и мемуары: «Лавкрафт» де Кампа, «Мечтатель с ночной стороны» Лонга и «Последние годы Лавкрафта» Коновера. Думаю, что тебе следует сначала прочитать художественные произведения, а фактические материалы — уже после.

Но как это поможет?

Искатели ужасов выбирают для своих поисков странные, угрюмые и отдаленные места, — сказал Уэверли. — Об этом писал Лавкрафт в одном из своих рассказов, и я думаю, ты поймешь, что он был прав. Каким-то образом в его сочинениях и биографии мы, возможно, найдем ответ на интересующий нас вопрос.

Я не уверен, что хочу найти этот ответ.

Теперь уже это не играет роли — у нас нет другого выбора, — лицо Уэверли выглядело зловеще. — Сам факт нашего выживания, может быть, зависит от того, сумеем ли мы обнаружить и понять, что за всем этим стоит. Прочитай эти книги, друг мой. Читай так, как будто бы от них зависит твоя жизнь. Потому что это действительно так.

Мотель был воплощением всего того, что Кейт презирал: стерильное функционирующее подобие пластикового комфорта и безликой современности. Но в течение следующих трех дней он уже почти не обращал внимания на то, что его окружало, потому что с помощью книг, которые дал ему Уэвер- ли, он начал изучать иной мир.

Именно в Новой Англии в 1890-е годы случилось то, что Говард Филипс Лавкрафт явился на свет — единственное дитя благородных родителей преклонного возраста. Его отец умер, когда Лавкрафту было восемь лет, и он провел свои ранние годы с матерью, чьи странности часто оборачивались разными душевными расстройствами. Слабое здоровье привело к тому, что он нашел себе прибежище в чтении, в результате чего он получил весьма обширное, самостоятельно полученное образование. Будучи молодым человеком, он чувствовал себя отчужденным от современного общества, и, чувствуя свою связь с прошлым, внешностью и манерами уподоблялся восемнадцатому веку. Посторонний в современном ему мире, он, в то же время, остро интересовался современной ему наукой. Он публиковался в астрономическом журнале и состоял членом нескольких любительских журналистских объединений. Вскоре он вступил в переписку с другими авторами.

А когда сам Лавкрафт вступил на путь писательства, он избрал область фантастики. Его ранняя поэзия подражала классическим образцам; его ранняя проза содержала черты, сравнимые с произведениями Дан сени.

Но в 1920-е годы после смерти матери Лавкрафт поселился в доме с двумя престарелыми тетушками, и, поскольку ручеек из денег, оставленных ему в наследство, иссякал, он был вынужден войти в иной мир. Он стал писателем-призраком, корректирующим произведения других авторов, а затем начал профессионально публиковать свои собственные рассказы. Постепенно он входил в жизнь общества. Одинокий ночной бродяга по улицам Провиденса, он теперь путешествовал вдоль Атлантического побережья в поисках старинных береговых знаков, а потом поселился в Нью-Йорке. Однако через несколько лет, после того как он успел жениться на весьма преуспевающей бизнес-леди и развестись с ней, он снова возвратился в Провиденс, где продолжил вести корректорскую работу, переписку, сочинение собственных произведений вплоть до смерти от рака, настигшей его в 1937 году и прервавшей его писательскую карьеру.

При жизни рассказы Лавкрафта не были широко известны, поскольку появлялись они только на страницах низкопробных журналов. Никто из солидных издателей не брал на себя смелость посмертно выпускать его произведения. Наконец, два молодых писателя, Огэст Дерлет и Доналд Уондри, создали собственное издательство, чтобы опубликовать «Посторонний и другие» и «За стеною сна» небольшим тиражом, рассылавшимся по почте. Но известность все никак не приходила к Лавкрафту даже после смерти: продажи шли очень медленно, и отзывы были скудны.

Но время от времени его рассказы перепечатывались в антологиях. Дерлет взял на себя риск и стал выпускать книги других писателей, как бы членов так называемого «Круга Лавкрафта», — тех, что вели с ним переписку, — и к нему пришло запоздалое признание. Произведения человека, которого друзья называли ГФЛ, стали считаться чем- то вроде классики литературного андеграунда. Старые журналы и ранние книги, включавшие его рассказы, стали стоить огромных денег как коллекционные издания. Наконец, в 1960-е годы выдающееся положение Лавкрафта в литературе упрочилось, а в 1970-е появились обильные критические и научно-исследовательские работы о его творчестве как в США, так и по всему миру. Все это Кейт узнал из биографий, которые, несмотря на предложение Уэверли, он прочитал прежде, чем принялся за чтение собственно художественных произведений Лавкрафта. И по мере того, как он входил в частный внутренний мир Лавкрафта, он обнаруживал там много черт, которые сродни ему самому.

Кейт тоже был единственным ребенком, который едва знал своего отца, хотя причиной тому была не смерть, а развод. Он также избрал образ жизни интроверта, также был недолго женат и полюбовно развелся. К счастью, здоровье у него было отменным, а доход, который он унаследовал, позволял ему жить так, как ему хотелось, путешествовать повсюду и вкладывать деньги в причудливые гротескные предметы, которые возбуждали его фантазию. При таких же условиях жизнь Лавкрафта, возможно, была бы подобна его собственной. Продолжая читать, Кейт все сильнее испытывал чувство сродненности с ГФЛ.

Но были еще и другие аспекты, которых он не мог понять. Три биографии существенно отличались одна от другой. Уиллис Коновер писал мемуары о человеке, с которым он вел переписку, с позиций заинтересованного подростка: перед нами фигура доброго эрудированного дедушки. «Последние годы Лавкрафта» — это Лавкрафт 1930-х годов.

«Мечтатель с ночной стороны» Лонга — книга, сосредоточенная на 1920-х годах и на жизни в Нью-Йорке, где оба они — автор и герой — проводили время вместе. Образ высокого, худощавого, со впалыми щеками ГФЛ представлял собой фигуру отца, обрисованную в теплых красках нежных и трогательных воспоминаний.

Длинная книга Де Кампа говорит о совершенно другом ГФЛ. Эти два человека никогда не встречались, но «Лавкрафт: Биография» представляет собою подробное исследование собственно жизненного пути и образа жизни героя. Созданный автором портрет Лавкрафта подробно живописует его без всяких прикрас; подробно рассматриваются эксцентричность и аффектация, которые создавали психологическое основание для различных фантазий.

Взятые вместе, эти три книги представляются парадоксальными и противоречивыми. И все они блекнут перед черным сиянием творений Лавкрафта.

Кейт стал читать ранние поэтические опыты, но вскоре обнаружил, что целиком опутан более мрачными темами — декадентскими ужасами в старых городах Новой Англии и еще более устрашающими ужасами их обитателей.

Лавкрафт придумал воображаемые места действия для своих рассказов. Наиболее будоражащим был населенный нечистой силой город Аркхэм, где находился Мискатоникский университет. В его библиотеке находилась редчайшая копия «Некрономикона» — богохульной книги по черной магии, содержащей откровения о силах зла, которые размножаются и все еще таинственно правят нашей вселенной.

В густых лесах за городом был рожден странный отшельник, который на протяжении восемнадцатого века вел противоестественную жизнь, занимаясь каннибализмом; в пустынных холмах неподалеку от деревни Данвич эксцентричный фермер практиковал колдовство; он отдал слабоумную девочку некоему нездешнему существу, в результате чего на свет появился омерзительный выродок — получеловек, полумонстр.

Другие гибриды притаились в заброшенном порту Иннсмут; тамошние обитатели-моряки встретились и вступили в связь с тварями, живущими в океанских глубинах Полинезии, которым поклонялись местные туземцы. Постепенно потомство от этих противоестественных союзов утрачивало человеческие качества и становилось похожим на рыб или на лягушек; в конце концов, у них развились жабры и они ушли в море. А до этого они скрывались в полуразрушенных домах забытого города, служа странным богам, обнаруженным в южных морях и уничтожая случайных нечастых гостей, случайно оказавшихся в этих местах.

Во «владениях» Лавкрафта крылатые пришельцы с других планет часто появлялись в пустынных холмах Вермонта и на горных пиках. При помощи людских выродков они устраивали заговор против человечества. У других людей сложился всемирный культ служения Ктулху — одному из величайших Старых Богов, который правил землей в древнейшие времена, а теперь спал на дне моря в затопленном городе Р’льех. Когда извержение вулкана подняло Ктулху из глубин, он выскользнул из своей каменной могилы, готовый править и расправляться. Однако по случайному стечению обстоятельств он, казалось бы, снова был низвергнут и погрузился в каменный город на дне моря; но он все еще жив и ждет того дня, когда его последователи найдут заклинание, чтобы вызвать его из морских глубин.

Все поздние произведения Лавкрафта отталкиваются от этой легенды о расе монстров, которые некогда правили на земле, но были изгнаны, однако продолжают жить где-то вовне или в безднах и вернутся при поддержке тех отщепенцев человеческого рода, которые поклоняются им, исполняя ритуалы тайной магии. Мифы Ктулху показывают мир, в котором цивилизация со всей ее технологией бессмысленна и эфемерна. Современный человек, поглощенный нескончаемым прогрессом, не в состоянии избегнуть власти и могущества Великих Старых Богов, которые некогда правили и вскоре возвратятся, чтобы править снова. Кейт три дня жил в этом мире — туманном выдуманном мире жизни Лавкрафта и кошмарном мире его рассказов.

Затем звонок Уэверли вернул его назад, в реальность.

Ну и что ты теперь думаешь о Лавкрафте?

Уэверли удобно устроился в кресле, отхлебнул глоток бренди, в то время как они оба глядели на закат из окна убежища Кейта.

Кейт пожал плечами. — У него чудовищное воображение, в этом нет никаких сомнений.

Никаких?

Что ты хочешь этим сказать?

А вот что: я полагаю, то, что он писал, — не выдумка, — Уэверли подался вперед. — Я полагаю, что он пытался предупредить нас.

О чем? Не говори мне, что ты веришь в нечисть.

Но ведь кто-то верит, — глаза Уэверли сузились под стеклами темных очков. — Кто-то украл твою картину. Кто-то убил продавца, у которого ты ее купил.

А что говорит полиция?

Полиция не говорит ничего, — Уэверли подергал свою бороду. — Ничего не последовало за этим убийством — ни строчки в газетах за три дня, — и, я думаю, что ни одной строчки не будет. Убийца не оставил ключей к разгадке. Если бы мы не нашли тот клочок бумаги…

Это ничего не доказывает. Также как и картина, — Кейт сделал глоток бренди. — Многие художники рисуют монстров, но это вовсе не означает, что подобные создания существуют на самом деле. Многие люди совершают странные и загадочные ритуалы; среди них вполне могут быть таинственные мистические культы вроде тех, что описывает в своих историях Лавкрафт. Но все, чему они поклоняются, — это только суеверие, не больше и не меньше. Это ясно и просто.

Я не думаю, что это ясно, и не думаю, что это просто, — Уэверли потянулся к графину с бренди и вновь наполнил свой стакан. — То же касается и Лавкрафта — все его биографы соглашались в том, что он был последовательным материалистом. Я убежден, что он писал фантастические истории, чтобы прикрыть факты.

Какие же факты?

Факты смешения рас, — Уэверли кивнул. — Лавкрафт по-пуритански относился к сексу, однако эта тема красной нитью проходит сквозь его рассказы. Даже в ранних историях его болезненная неприязнь к чужим указывает на то зло, что таится в смешении разных кровей, то зло, что разрушит основы цивилизации и повергнет человечество на дочеловеческий уровень.

Вспомни выродившуюся подземную расу, описанную в «Притаившемся ужасе» и «Крысах в стенах» В «Артуре Джермине» он рассказывает о потомке обезьяны и человека, но я думаю, он, действительно, сталкивался с чем-то худшим. Затем, в «Модели Пикмана» он открыто говорит о вампирах, тварях, которые пожирают мертвых, и, по всей видимости, рождены в сообществе некрофилов.

Но все это только прелюдия к подлинному ужасу не спаривание высшего с низшим, человека с животным, живого с мертвым, — но нечто еще более устрашающее: спаривание человека с монстром.

Вспомни Уилбура Уэнтли и его брата-близнеца из «Данвичского ужаса» — детей Йог-Сотота и матери-женщины. Подумай о деревенских жителях в «Мороке над Иннсмутом», которые поклонялись полинезийским богам Канаки, используя сексуальные обряды, в результате которых возникала раса отродий, которые жили на земле до тех пор, пока у них не развивалась иннсмутская внешность — рыбьи глаза и лягушачьи лица, и которые, в конце концов, ускользали в море, чтобы там, на глубине, присоединиться к Великому Ктулху, — Уэверли залпом осушил стакан с бренди. — Вот о чем пытался Лавкрафт рассказать нам в своих историях: монстры существуют среди нас.

Кейт поставил свой стакан на стол.

Если Лавкрафт и вправду верил во всю эту сверхъестественную чепуху, почему же в его рассказах вымысел?

Уэверли сжал губы под бородой.

В словах, которые ты выбираешь, уже есть ответ. С самого начала времен существовало множество подобных созданий. Греческая и вавилонская мифологии говорят нам о гидре, Медузе, минотавре, крылатых людях-драконах. В африканском фольклоре мы обнаруживаем людей- леопардов и людей-львов; эскимосы говорят о людях-медведях, у японцев есть женщина-лисица, жители Тибета рассказывают о йети, так называемом снежном человеке. Европейцы знают вер- вольфа — волка-оборотня; наши собственные индейцы боятся Биг Фута и змеиных людей, что шипят и шепчутся в лесах. Всегда бывает так, что немногие это признают, и лишь некоторые этому поклоняются, но большинство продолжает рассуждать в твоем духе. Это голос разума, который клеймит все как суеверие, а тех, кто верит в это, называет либо невеждами, либо безумцами. Лавкрафт знал об этом, и ему не хотелось разделять судьбу тех самых немногих. Но и молчать он не мог, поэтому он решил скрыться под маской фантастики.

Ладони Кейта образовали нечто вроде купола над храмом неверия.

Ты продолжаешь говорить, что Лавкрафт знал, — пробормотал он. — Подразумевается, что он был знаком с какими-то запретными фольклорными источниками и проводил годы, изучая этот предмет.

Верно, — сказал Уэверли.

Но это же абсурд! Факты жизни Лавкрафта полностью задокументированы.

Далеко не все.

А что же тогда биографии, которые я прочитал, и мемуары Дерлета и других?

Де Камп лично не знал Лавкрафта. Лонг встречался с ним в Нью-Йорке при других обстоятельствах, но он увидел лишь те стороны личности, которые сам Лавкрафт обнажил перед ним. Коновер видел его всего дважды, а Дерлет и вовсе ни разу не видел его. То же касается большинства корреспондентов ГФЛ, а также современных исследователей. Они основываются на слухах и на письмах, которые он писал. Слухи — вещь неточная и непрочная. Что же касается писем, что может быть лучше для человека, желающего скрыть свою реальную персону, как не спрятать ее за стенами слов? — Уэверли говорил тихо. — Говорю тебе: этот человек был близок к чему-то и в контакте с чем-то.

Кейт нахмурился.

Но с чего все это началось?

Мы знаем, что ГФЛ восхищался старой Новой Англией и ее историческими местами. Он проводил много времени в городах с антикварами и местными историками-краеведами. Возможно, они посвятили его во что-то. Он стал посещать лесную глушь, заброшенные маленькие деревушки с их опустевшими, полуразрушенными домами, о которых он так часто писал в своих рассказах. Но ведь он не был просто любителем ландшафтов. По всей видимости, он искал что-то. Нечто, найденное им на старом чердаке или в разбитом подвале, — это старый дневник, рукопись или даже книга.

Ты думаешь, «Некрономикон» действительно существует?

Ну, со всей уверенностью я этого утверждать не могу, — Уэверли покачал головой. —  Но в Новой Англии взаправду существовали ведьмы с их культами, и они пользовались книгами по так называемой черной магии. Если Лавкрафт обнаружил одну из них, может быть, это подтолкнуло его к серьезным размышлениям о старинных легендах и о том, какая правда за ними скрывается.

Кейт налил себе еще бренди. — И когда, ты думаешь, все это случилось?

— Должно быть, это началось около 1926-го года, после того как распался его брак, и он покинул Нью-Йорк, чтобы снова жить в Провиденсе с двумя своими старыми тетушками. Они многого не знали, да и знать не желали, — Уэверли прочистил горло, поскольку голос его стал хриплым. — Все это чушь про ГФЛ, что он был сомнамбулом и ночами бродил по улицам. Неужто ты и вправду веришь, что он бесцельно блуждал вокруг и около, или же у него были какие-то цели? Я думаю, что, вероятно, были. И конечно, во время этих прогулок он встретил Аптона — того самого Ричарда Аптона Пикмана из его рассказа.

Кейт жестом прервал его.

Мы все-таки не знаем, был ли на самом деле такой человек. Только потому что ты поднял клочок бумаги…

Уэверли издал короткий смешок, но черты его лица оставались неподвижными.

Из-за этого клочка бумаги я был серьезно занят все эти три дня, обзванивая людей с Востока. Позволь рассказать тебе, что я выяснил. В первую очередь, действительно был художник по имени Ричард Аптон. Он родился в Бостоне в 1884 году. Умер там же в 1926-м.

Я полагаю, ты собираешься рассказать мне, что он исчез из подвала старого таинственного дома глубокой ночью?

Ничего подобного. Судя по газетным отчетам, десятого декабря он вернулся из путешествия, напомню тебе — в Провиденс, и обнаружил, что его студия разгромлена, и собрание его собственных картин украдено. В тот же вечер, после того, как он сообщил в полицию о краже, он застрелился.

А мотив?

Он не оставил никакой записки. Картины так и не нашлись, и если даже полиция что-то узнала, то эти сведения не были обнародованы, — Уэверли вытянулся вперед. — Но я обнаружил нечто, о чем они не знали. Неделей раньше, перед тем как Аптон совершил свою поездку в Провиденс, он упаковал одну из картин, сложил в ящики книги и письма и отправил их в складскую компанию Норт-Энда. Все это имущество лежало там неучтенным, — возможно, забытым, — все эти годы до той поры, пока Сантьяго ни купил его на аукционе.

Как ты это проследил?

Я же сказал тебе, что у меня были определенные контакты. Бекман предложил связаться с бостонской телефонной компанией и позвонить по складам, чтобы разузнать о недавних покупках Сантьяго. Таким образом я и получил информацию.

Бекман?

Книготорговец из этого города. Я его знаю. Специализируется на первых изданиях и редких экземплярах. Он интересовался всем, что в той или иной степени связано с ГФЛ. Он думает, вполне возможно, что у Сантьяго оказались не все материалы Аптона; на складе может оставаться что-то еще, включая письма от Лавкрафта. Во всяком случае, он решил вступить в сделку со мной.

Что за сделка?

Уэверли поднялся.

Я лечу в Бостон на деньги Бекмана. То, что мне удастся купить, Бекман продаст, и мы поделимся пятьдесят на пятьдесят.

И когда ты улетаешь?

Рано утром, — Уэверли направился к входной двери. — Если ты планируешь быть дома, я тебе позвоню завтра вечером часов в восемь и расскажу обо всем, что узнал.

— Буду ждать, — сказал Кейт.

Они появились из глубокой темноты, прыгая, ползая, изгибаясь в такт еле слышному, но зловещему звучанию невидимой дудки.

Те, что подпрыгивали, были то ли людьми, то ли подобиями людей; они танцевали в ярких вспышках огней, сверкающих среди древних камней высоко на одинокой вершине холма, и Кейт услышал их низкое пронзительное пение:

— Йаа! Шуб-Ниггурат! Черный Лесной Козел с Тысячей Младых!

Затем раздался отклик — гулкое жужжание, и это был не человеческий голос, не человеческий звук и даже не подражание человеческой речи. Но были слова, которые он разобрал: «Йог-Сотот, Ктулху, Азазот», — их звучание доносилось из каких-то тенистых очертаний, которые извивались и ползли в пустынной ночи из-за пределов огненного кольца.

Никого нельзя было разглядеть явственно, чему Кейт был рад, но огни мерцали и озаряли массивные устрашающие горы. Возвышаясь и колыхаясь, горы выглядели ожившими; из них прорастали мириады липких щупалец; горы были покрыты выпученными глазами, судорожно открывающимися и закрывающимися, и сотни разинутых ртов издавали ужасающие шипящие и квакающие слова, которые невозможно произнести смертному.

Кейту казалось, что сами холмы содрогались от страха, который наводил тот гортанный отклик; затем видение исчезло, и он снова очутился в собственной комнате. Он понял, что заснул и все еще спал, а его кровать трясло, как во время землетрясения.

Теперь, когда он продолжил свой сон, колебания прекратились, но память о тварях настойчиво оставалась в сознании, как и обо всем том, на что намекал Уэверли.

Сначала пришел страх, потом — решимость.

Во сне Кейту представилось, что он дотянулся до телефонной книге на ночном столике, перелистал страницы, пока не нашел запись: Бекман, Фредерик Т., редкие книги. Ему представилось, что он набрал номер, услышал отдаленные гудки, затем на дальнем конце линии подняли трубку, и его собственный голос прошептал:

— Мистер Бекман?

Затем последовал ответ; голос был густым, глубоким, каким-то внеземным, но отчетливым. Он произнес:

— Ты глупец — Бекман мертв

После этого Кейт открыл глаза и обнаружил, что сидит на краю кровати с телефонной трубкой в руке, слушая гудки, идущие после разрыва соединения, — гудки, которые дали ему ясно понять, что он не спал.

В семь тридцать утра вынул свою газету из почтового ящика на входной двери. Ему в глаза бросилась статья на первой полосе, заключенная в рамку:

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ 3,5 БАЛЛОВ В ЛОС-АНЖЕЛЕСЕ

СООБЩАЕТСЯ О НЕБОЛЬШИХ РАЗРУШЕНИЯХ

По крайней мере, это было на самом деле. Кейт просмотрел этот рассказ — рассказ, знакомый каждому жителю Лос-Анжелеса, — ничего, кроме обычных ссылок на повреждения в Сан-Андреас и на то, что эпицентр землетрясения находился на территории Ланкастера. Сейсмологи повторяли предупреждение о том, что эти толчки могут быть лишь сигналом к более масштабному землетрясению, но эти слова тоже были вполне привычны для публикаций такого рода.

Кейт прочитал этот материал с чувством облегчения, и лишь когда он перевернул страницу, то обнаружил статью, которая действительно взволновала его. Она тоже была краткой, заключена в рамку и, судя по всему, в последнюю минуту была включена в блок новостей;

В ГЛЕНДЭЙАЕ УБИТ ПРОДАВЕЦ КНИГ Полиция расследует убийство Фредерика Т. Бекмана, 59 лет, который был зарезан насмерть прошлой ночью в своем доме по адресу: 1482 Уитсан Драйв, Глендэйл. Тело было обнаружено помощником шерифа Чарльзом Маклоем, который явился по вызову соседа, позвонившего в участок из-за шума и странных звуков в соседнем доме. Предположительно, напавший на Бекмана вошел через открытое окно в спальне и набросился на него, когда тот спал. Бекман, торговец редкими книгами и рукописями, большую часть своих документов хранил в комнате в стенном сейфе, который не был взломан.

Руки Кейта тряслись, когда он отложил газету; они продолжали трястись, когда он набирал номер Уэверли и слушал звук повторяющихся звонков.

По всей видимости, Уэверли уже ушел из дома, чтобы ранним рейсом отправиться в Бостон, но, возможно, еще оставалось время, чтобы поймать его в аэропорту. Кейт позвоним в международный аэропорт Лос-Анжелеса с просьбой вызвать Уэверли, но вежливый голос на другом конце линии сообщил ему, что рейс на Бостон вылетел по расписанию полчаса назад.

Итак, больше ничего не оставалось, кроме как ждать.

В первую очередь, однако, Кейт задернул шторы на окнах и запер все двери. Как только он это сделал, то почувствовал себя уверенней в этом ярком утреннем свете осеннего дня, поскольку громкий звук от запертых замков и задвинутых шпингалетов внушал спокойствие.

Спокойствие — и, все же, беспокойство. Поскольку этот звук вызывал в памяти другой — звук из телефонной трубки во сне, который не был сном.

Или был?

Прошло несколько часов, прежде чем Кейт заставил себя поднять одну из книг, одолженных ему Уэверли, — толстый засаленный экземпляр «Постороннего и других».

Он перелистал страницы, пока не добрался до сильно запомнившегося ему рассказа — «Заявление Рэндольфа Картера». Это был краткий отчет о походе повествователя и его друга Харли Уоррена на старинное кладбище. Целью Уоррена было вскрыть старую могилу, в которой, как он предполагал, скрыты странные тайны — секреты делать так, чтобы трупы никогда не разлагались. Это был типичный ранний рассказ, написанный в напыщенном стиле, которым тогда пользовался Лавкрафт, и который некоторые критики посчитали чрезмерно раздутым. И все же впечатления от его образности пробуждали ощущение ночного кошмара — присутствие в мире вещей, которые больше, чем жизнь, или — больше, чем смерть. Это было чувство, испытанное Кейтом прошедшей ночью и развеянное ярким дневным светом, которое теперь снова охватило его.

Он заставил себя читать дальше до того момента, когда тяжелая плита над могилой была сдвинута, и под ней обнаружилась каменная лестница, ведущая вниз, во мрак. Случилось так, что приятель повествователя, Уоррен, спустился один, взяв переносной телефон как средство связи. Уоррен исчез во мраке, таща с собой катушку с проводом от телефона, в то время как повествователь остался на поверхности, пока щелкающий сигнал не заставил взять телефонную трубку и слушать.

Кейт почувствовал, что совершенно не может читать дальше, где речь шла о том, что Уоррен потрясенным шепотом говорил об ужасных открытиях, сделанных им там вниз; его тревога нарастала по мере продвижения вперед, а затем в каком-то безумном состоянии он приказал повествователю поставить плиту на место и бежать, спасая свою жизнь.

Внезапно бормотание Уоррена прервалось. И пока повествователь пытался дозвониться до него, по проводу пробежал щелкающий сигнал, и послышался звук совершенно другого голоса, глубокого, глухого, неземного голоса, произнесшего: «Ты глупец, Уоррен мертв».

Бекман мертв.

Именно такой голос сказал об этом Кейту, и это не было кошмарным наваждением. Кошмар был здесь и сейчас, и настолько реален, что такое не привидится и во сне.

Книга выскользнула из рук и упала на стол; Кейт содрогнулся. Ты глупец…

Возможно, он и вправду был глупцом. Ведь он слышал подобный же голос, и принадлежал он, по всей вероятности, убийце Бекмана. Но Бекман умер от ножевых ран в своей постели, а не в воображаемой шахте внизу под воображаемой могилой как жертва воображаемого монстра.

Его убийцей был человек, и выбор слов у него не был случайным. Несомненно, убийца был знаком с произведениями Лавкрафта.

Но что за человек мог хладнокровно убить безобидного пожилого торговца книгами, а затем спокойно ответить на телефонный звонок и произнести издевательскую фразу, звучащую в рассказе? Какой безумный импульс подтолкнул к такому вурдалачьему юмору?

Вурдалачьему. Модель Пикмана. Всемирный культ, хранящий тайны древних богов-монстров и посвященный их возвращению.

Кажется, Уэверли верил в это, а его уж никак не назовешь глупцом. Знал ли он на самом деле больше, чем рассказал? И обладал ли Бекман таким же знанием, знанием, которое могло быть стерто с его смертью? Если так, если кто-то догадывался об осведомленности Бекмана и уничтожил его, то и Уэверли находился в опасности. Что он найдет в Бостоне — или что в Бостоне найдет его?

Ответов на эти вопросы не было; только тишина. Тишина в пустом доме. Тишина, которую Кейт заглушал, переключая телевизор то на «мыльные оперы», то на фальшиво бойкие дневные игровые телешоу. В первых вечерних новостях ничего нового не было сказано по поводу землетрясения и вовсе никаких упоминаний о смерти Бекмана.

Как ни странно, Кейт даже был доволен этим, как был он доволен и голосами дикторов, важно рассуждающих о политиках и спортсменах. В самой банальности их утверждений было нечто обнадеживающее; это являлось как бы напоминанием о том, что в реальном мире жизнь идет по привычным канонам — три минуты разговора о политике сменялись тремя минутами разговора об экономике.

Время текло, и сгущалась темнота. Кейт выключил телевизор и включил свет. Он вдруг понял, что весь день ничего не ел; он пошел на кухню и приготовил себе завтрак вместо обеда.

Он почти закончил с этим, когда раздался телефонный звонок.

Кейт, у тебя все в порядке?

Кейт почувствовал облегчение, когда он услышал голос Саймона Уэверли.

Конечно. А как дела у тебя?

Немного устал — бегал весь день, но сейчас я уже в отеле. Я правильно поступил, что приехал, потому что Олифант сказал мне: они начинают завтра все сносить.

Олифант?

Парень, который владеет складом. Он унаследовал его от дяди и, кажется, не особо разбирается в этом бизнесе. Он вел себя довольно уклончиво, пока я не представился, но затем мы нашли общий язык. Сегодня днем он провел меня по всему складу.

Ты что-нибудь обнаружил?

Согласно инвентарным описям, Сантьяго купил всю партию материалов Аптона. Но у меня сохранялись определенные подозрения, и я попросил осмотреть помещение, где хранились все те вещи. Ты не поверишь — там было так грязно! Старик, тот самый дядя, все пустил на самотек и годами ни о чем не заботился. Конечно, там и крысы развелись. По всей видимости, они воровали бумагу для своих норок. Я там, в самом углу, нашел то, что нужно; если бы это не было завернуто в клеенку, крысы бы все попортили.

О чем ты говоришь?

Ты увидишь. Я только что отправил тебе скорой почтой посылку, зарегистрированную и с уведомлением о вручении. Ты получишь ее утром.

Почему ты не хочешь мне сказать, что это такое? К чему все эти тайны?

Тихий голос Уэверли перешел на шепот. — У меня на то есть свои причины. Олифант сказал, что получил несколько телефонных звонков от неизвестных людей, интересующихся материалами Аптона и желающими узнать, кто приобрел их. Естественно, он не дал им никакой информации, но ввиду того, что мы знаем, кто-то, вероятно, попытается это выяснить.

Ты сказал ему о своих подозрениях?

Далеко не все, но вполне достаточно для того, чтобы он понял: мои мотивы совершенно законны. Он сказал, что те, кто звонили, пытались позднее проникнуть на склад, но появилась охрана и спугнула их. Он также несколько раз замечал незнакомцев, околачивающихся возле автомобильной парковки, как будто они следили за этим местом. Конечно, это могло ему показаться, но — кто знает? Поэтому на тот случай, если кто-то засечет меня, я решил, что лучше немедленно послать эти материалы тебе, чем везти их с собой на свой страх и риск.

Кейт на какое-то мгновение заколебался, затем глубоко вздохнул. — Вероятно, это хорошая мысль, особенно после того, что случилось с твоим другом Бекманом.

С Бекманом?

Он был убит прошлой ночью. Кейт рассказал ему об убийстве и о своих переживаниях.

Когда он закончил, на том конце провода воцарилось долгое молчание, пока, наконец, Уэверли не заговорил. — Нам необходимо поговорить об этом позднее, сразу же, как только я приеду. Я купил билет на рейс, отправляющийся завтра в полдень, а, значит, дома я буду к вечеру. Я сразу же позвоню тебе.

Ну и отлично.

Кстати, я хотел бы, чтобы ты пообещал мне две вещи. В первую очередь, оставайся на месте и никуда не выходи, пока не дождешься моего звонка.

Хорошо, будет сделано. И что еще?

Та посылка, что я тебе отправляю. Распишись в ее получении, но не открывай конверт до тех пор, пока мы не будем вместе.

Какая-то особая причина?

Я все объясню, когда мы встретимся. Тогда ты все поймешь. И еще. Кейт…

Что?

Будь осторожен.

Кейт был очень осторожен, настолько осторожен, что дважды проверил двери и окна и с той же осторожностью прислушивался к каждому необычному звуку в ночи. Но все казалось спокойным и безопасным, и когда усталость одолела его и вынудила лечь в постель, он заснул и спал на удивление хорошо, без будоражащих снов.

С утра он продолжал сохранять бдительность, открыв входную дверь только однажды, в полдень, когда позвонил почтальон.

Он с облегчением расписался в получении конверта из плотной бумаги, который прислал ему Уэверли из Бостона, и тут же положил его во внутренний карман пиджака для большей сохранности, несмотря на страстное желание взломать печать и ознакомиться с содержанием. Уэверли, по всей вероятности, имел достаточные основания просить, чтобы Кейт его дождался, а встретятся они всего через несколько часов.

Он собирался задать много вопросов, поскольку мысли, вызывающие эти вопросы, были тревожными. Кейту казалось, что сам он жил все эти годы как бы запечатанным в конверте, двигаясь по жизни вполне благополучно, как все те немногие счастливцы, обладавшие средствами, позволявшими избегать неприятных контактов и неуютных условий жизни. И вот неделю назад печать на этом «конверте» оказалась взломанной, и он внезапно предстал перед чем-то… Только перед чем?

Конечно, это нереальность. Недавние события ничего общего с реальностью не имеют, с той реальностью, как он понимал ее. Но, возможно, большинство людей, как богатых, так и бедных, живет в запечатанных конвертах; узкие, почти двухмерные границы сужают их видение и не дают возможности даже мельком взглянуть на мир снаружи и на то, что там на самом деле происходит. Они механически мчатся по жизни не в состоянии воображать и постигать, живущие в фиксированной данности, где их существование лишено мечты; так они и движутся сквозь пространство и время, неизвестно куда и зачем.

Но теперь, когда конверт перестает защищать, узкий взгляд на мир расширяется, открывая беспредельные перспективы, и клочок тонкой бумаги, в который запаковано благоразумие, открывается навстречу мощным ветрам, дующим из межзвездных бездн.

Кейт потряс головой. Такой образ мысли приведет его в никуда. Пришло время полагаться на здравый смысл. Должно быть логическое объяснение тому, что произошло, и он надеялся, что Уэверли такое объяснение даст; если нет, то он пойдет в полицию.

Как только он принял это решение, то сразу почувствовал облегчение. Он провел этот день, сплетая нити ежедневного существования, позвонил своему брокеру, проверил банковские счета, договорился о техосмотре для своего «Вольво», позвонил в агентство и вызвал домработницу, чтобы та убралась в доме в пятницу. Затем он изучил содержимое холодильника и морозильной камеры и составил список того, что следует купить.

Такие вполне прозаические заботы имели успокаивающее действие, и к вечеру Кейт снова чувствовал себя в своей тарелке. Он приготовил и съел обед, вытер стол, сложил тарелки и прочую посуду в мойку. Затем он вознаградил себя выпивкой и уселся в своем убежище, ожидая звонка от Уэверли.

В тусклом свете лампы статуэтки из слоновой кости и гагата поглядывали искоса и молча, ритуальные маски гримасничали, сморщенная голова покачивалась; казалось, что ее губы растянулись в ухмылке, как бы насмехаясь над его незатейливыми, обыденными вкусами и интересами.

В конце концов, каждый человек отзывается на голос судьбы и на фантастические аспекты существования, не так ли? Искушенные художники, создавшие эти гротескные фигуры, примитивные ремесленники, вырезавшие эти маски, даже свирепые дикари, отрубившие человеческую голову, — все они были движимы порывами воображения, которому нужен был выход. Так и он, коллекционируя столь экстравагантные артефакты, удовлетворял свою собственную потребность в фантастическом.

И такие потребности не относились только к художникам, ремесленникам или коллекционерам. Все человечество испытывало желание отдаваться полетам воображения, хотя для большинства средствами ухода в этот мир были разве что кинофильмы, телевидение и комиксы. Даже безграмотные испытывают обаяние неизведанного. Никто из тех, кто живет в человеческих условиях, даже весьма скромных, не остается равнодушным к вечной загадке жизни и смерти. Во всех нас есть тяга к странному, необычному, невыразимому; она милостиво владеет нашим сознанием. Это как раз твердолобый реалист, скептик-самоучка и все, кто зубоскалит по поводу тайн, наиболее склонны к сумасшествию.

Кейт теперь по-новому смотрел на свою коллекцию. Предметы, которые он собрал, представляли собой не только выражение эксцентричного вкуса; они демонстрировали его потребность окружить себя устрашающими символами до той поры, пока страх не станет привычным. Как только их начинаешь воспринимать как нечто обыденное, они перестают тебя беспокоить. В этом тоже была своего рода магия — способ преодолеть внутренние страхи. Именно так Уэверли изгонял своих собственных демонов, читая фантастику, а Лавкрафт — и результат не заставил себя долго ждать, — с помощью сочинительства.

Едва Кейт снова наполнил свой стакан, как зазвонил телефон. Он потянулся к трубке и, услышав звук голоса Уэверли, успокоенно улыбнулся.

Добрый вечер. Посылку доставили?

Конверт? Да, он здесь.

Отлично. Ты его не открывал?

Нет.

Молодец. Извини, что звоню поздно — я тут решал некоторые проблемы.

Ты говоришь так, как будто простыл.

В Бостоне шел дождь, а я, как дурак, не взял с собой плаща. Но это не важно. Эта моя чертова нога…

Что случилось?

Я споткнулся, спускаясь по склону, когда мы здесь приземлились. Сломал проклятую лодыжку.

Боже мой!

Это урок для меня — нечего было так спешить. Служащие аэропорта вызвали скорую помощь, и меня привезли в приемную доктора Холтона. Он сделал рентген и наложил гипсовую повязку. Потом сам довез меня до дома. Я не могу двигаться без костылей, но Холтон направляет ко мне патронажную сестру, чтобы она несколько дней ухаживала за мной.

Значит, сегодня вечером мы не встретимся.

Не переживай, со мной все в порядке. Приходи и приноси конверт с собой.

Может, нам лучше встретиться завтра? Тебе необходим отдых.

Послушай, я думаю, что нашел ответ на все это, и я хочу, чтобы ты выслушал меня, пока я не потерял голос окончательно. Как скоро я могу ожидать тебя? Дай мне час…

Я жду.

Ночной воздух был душным и неподвижным. Кейт расстегнул пиджак, пока ехал по Мелроуз, затем свернул на юг в боковую улицу, где возвышались похожие на ящики старые бунгало, выглядывая из тени заросших сорняками, неухоженных лужаек.

Дом Уэверли был больше и лучше сохранился, чем соседние; он стоял в глубине двора, отделенного забором от тротуара, но в безлунной темноте он выглядел не более приветливым, чем окружающие его строения. Кейт припарковался за белым минивэном, удивляясь тому, как он здесь оказался, но вспомнил, что Уэверли упоминал о медицинской сестре.

Итак, он был готов, когда в ответ на его звонок входная дверь отворилась, и незнакомый голос попросил его войти.

Войдя в холл он предстал перед улыбающимся молодым темнокожим человеком в домашнем костюме.

Мистер Кейт? — сказал медбрат. — Я Фрэнк Петерс.

Рад видеть вас. — Кейт понизил голос. — Как пациент?

Немного нездоров. Он принял несколько обезболивающих таблеток, которые ему оставил доктор, но горло у него сильно застужено. Я позвонил, чтобы ему выписали рецепт лекарства против кашля, а теперь, поскольку вы здесь, я сбегаю в аптеку и куплю его.

Хорошая мысль.

Он ждет вас в кабинете. Постарайтесь сделать так, чтобы он много не разговаривал.

Кейт кивнул, проводил молодого человека до входной двери, сказал:

Увидимся позже, — и закрыл за ним дверь. Кабинет выглядел тусклым, и некоторое время глаза Кейта привыкали к полутьме; лампа на столе была наклонена вниз. Уэверли сидел в большом кресле в дальнем углу, его левая нога покоилась на пуфике и была покрыта гипсом. Несмотря на то, что было душно, он был одет в шерстяной халат с длинными рукавами, на нем был шейный платок, но на той части лица, которая не была закрыта бородой, не было ни следа испарины.

Он кивнул, как только Кейт вошел.

Спасибо, что пришел — мне приятно видеть тебя.

Извини, но я не могу вернуть тебе комплимент, — Кейт внимательно изучал хозяина. — Ты выглядишь не самым лучшим образом, и голос у тебя ужасный.

Не бери в голову; ты пришел, и мне сразу стало лучше. Налей себе чего-нибудь выпить, если хочешь.

Нет, спасибо, — Кейт уселся на стул перед столом. — Я задержусь ненадолго, тебе, я полагаю, необходимо расслабиться и отдохнуть.

Тогда я буду краток, — Уэверли бросил на своего гостя быстрый взгляд из-под очков с темными стеклами. — Ты принес посылку?

Кейт извлек коричневый конверт из кармана пиджака.

Хорошо, — Уэверли одобрительно кивнул. — Теперь ты можешь его открыть. Здесь мы в безопасности.

Взяв со стола нож для разрезания бумаги, Кейт вскрыл конверт и вынул пожелтевшую клеенку, запечатанную на одном конце. Уэверли наблюдал без всякого выражения, как его друг разрезал клеенку и отбросил ее в сторону и извлек единственный сложенный мятый бумажный листок.

Положив листок на стол, Кейт расправил его и стал внимательно вглядываться в него.

Ну и? — сказал Уэверли тихо.

Это нечто вроде карты, — Кейт нахмурился. — Я не могу различить некоторые детали — чернила выцвели. Не будешь возражать, если я поверну лампу?

Детали не так важны, — Уэверли покачал головой. — Вот что я хочу знать: узнаешь ли ты почерк?

Кейт скосил глаза, затем удивленно поднял голову. — Лавкрафта!

Ты уверен?

Конечно. Никому не под силу подделать его каллиграфический почерк. Я видел его образцы в книге, которую ты мне показывал, — Маргиналия. А в ней тоже есть карта?

— Да. План улиц Аркхэма, — Уэверли прочистил горло, затем хрипло откашлялся. — Ты можешь представить себе, что это — нарисовать такую штуку, придумать все названия улиц и обозначить их так, как будто бы они в действительности существовали? У этого человека было странное чувство юмора.

Ты думаешь, он сделал это только для виду?

Конечно. — Уэверли вглядывался в Кейта сквозь темные линзы. — Помнишь письмо, в котором он давал разрешение другому автору использовать себя в качестве персонажа в рассказе? Он даже включал подписи вымышленных свидетелей, написанные на немецком, арабском и китайском языках. Затем ГФА придумал мистификацию, написав продолжение рассказа другого автора, таким образом отделавшись от него. Он даже использовал свой дом в Провиденсе как декорацию, чтобы все выглядело более правдоподобно. Лавкрафт был отъявленным и тщательно продумывавшим свои розыгрыши шутником. Однажды ты это поймешь, это все объясняет.

Я не могу уловить твою мысль, — сказал Кейт. Он поднял мятый листок бумаги для более тщательного изучения, но слова Уэверли отвлекли его.

Та картина, что ты купил, — ее написал Аптон, но не это вдохновило Лавкрафта на написание рассказа. Я думаю, здесь был другой путь. Сначала был написан рассказ, а уже потом ГФЛ заставил Аптона проиллюстрировать то, что он написал. Как бы он смеялся, если бы узнал, каким путем мы дошли до этого! Между прочим, он почти заставил нас поверить в вурдалаков и всю эту патологическую чепуху — мифологию Ктулху, которую он сам изобрел, — Уэверли кашлянул снова. — Неужели ты не видишь? Все это — полная мистификация.

Воздух под тускло освещенным потолком был спертым. Откуда-то снизу, под холлом, послышался слабый звук шагов, возможно, Петерс вернулся из аптеки с лекарствами.

Кейт не обратил внимание на этот звук, глядя на фигуру, сидящую в тени.

Ты забываешь одну вещь, — сказал он. — Сантьяго и Бекман убиты. Это не может быть мистификацией.

Еще как может, — голос Уэверли внезапно окреп и звучал отрывисто и резко. — Петерс, возьми карту!

Кейт повернулся.

Темнокожий человек вошел в дверь и направился прямо навстречу ему. Теперь он не улыбался, а в его руке был револьвер.

Отдай ее мне, — сказал он.

Кейт сделал шаг назад, но Петерс приблизился к нему, и его оружие готово было выстрелить. — Отдай это мне, — тихо произнес темнокожий.

Затем рука, держащая револьвер, начала дрожать.

Раздался грохот, и вся комната затряслась — стены, потолок, пол… Кейт почувствовал, что дом колеблется и содрогается с внезапно зазвучавшим треском, который слился с криком темнокожего, когда обрушились балки с потолка.

Кейт повернулся, крепко сжимая карту в руке, и побежал к двери.

Затем грохот перерос в рев, потолок начал рушиться, и больше Кейт уже ничего не помнил.

Когда он снова открыл глаза, все было тихо. Тихо, темно и спокойно.

Землетрясение. Ведь предупреждали о возможности нового — и вот оно.

Кейт осторожно пошевелился и почувствовал облегчение, поскольку мог двигать конечностями, не испытывая никакой боли. Он почувствовал онемение за левым ухом, — вероятно, его ударил какой-то камень, свалившийся с потолка. Большие и тяжелые куски гипса лежали у него на груди; он оттолкнул их в сторону и присел. Смятая карта все еще была зажата в его правой руке.

Но у темнокожего человека в руке уже не было револьвера. Он лежал позади Кейта, распластанный под большой балкой, его череп превратился в бесформенную массу.

Кейт поднялся, отвернувшись от тошнотворного зрелища. Он стал пробираться по разбитому, усеянному мусором полу, пытаясь найти хотя бы намек на Саймона Уэверли в тени дальнего угла комнаты.

Удивительно, но его кресло не было повреждено. Но оно было пустым теперь, — или почти пустым.

Сквозь темноту Кейт стал рассматривать те вещи, что остались на сидении кресла. Их было всего три — три предмета, закрепленные металлическими скобами.

Три предмета, ошибиться на счет которых было невозможно: лицо и руки Саймона Уэверли.

Ночной кошмар не прекращался.

Он продолжился на улице, где ошеломленные люди выкарабкивались из полуразрушенных бунгало или, наоборот, пытались, как сумасшедшие, снова вернуться туда, чтобы среди этой разрухи отыскать то, что, возможно, сохранилось.

Кейт, хоть и застыл от шока, но заметил, что белый минивэн уже не стоит на обочине рядом с домом Уэверли. Но его «Вольво» стоял на месте без каких-либо повреждений. Он сел, включил зажигание, и машина сразу же тронулась.

Кейт поехал. А ночь была и не очень темной, и не очень спокойной. Разрушенные жилища горели, как факелы, освещая его путь через город, кричащий от боли.

Он не был одинок; на дорогах было бурное движение, потому что множество машин двигалось по магистрали, скрываясь от пожаров и взрывов, которые могли произойти от утечки газа. Водопроводные трубы взорвались, и Мелроузу грозило затопление, а Кейт ехал по краю магистрали, пока не нашел место, где можно было безопасно развернуться. Он повернул на запад на Фонтэйн Авеню, постоянно сворачивая, чтобы не сбить тех, кто бежал, или тащился, или просто стоял на улице ошеломленно и беспомощно.

Хайланд Авеню было застопорено машинами, которые пытались выбраться в северном направлении; на Ля Бреа голосили сирены — сигналы воздушной тревоги, а полицейские автомобили, машины «скорой помощи» и пожарные машины мчались по неотложным вызовам.

Но по мере того как он ехал все дальше на запад, становилось меньше свидетельств чудовищных разрушений. По всей видимости, землетрясение сильнее всего ударило по центральной части города, и Кейт тихо молился о том, чтобы его жилище не подверглось буйству стихии.

Как же долго, казалось ему, он ехал по каким-то непонятным ущельям; иногда «Вольво» приходилось вести так, что машина вскарабкивалась на горы, а у него просто перехватывало дух. Но там, наверху, почти не было видно последствий землетрясения — дома прочно стояли на склонах холмов, и только несколько деревьев были повалены и частично заграждали дорогу. Кейт объезжал их, с радостью отмечая, что здесь нет горящих веток, а вой сирен стал звучать как отдаленное эхо.

Когда, наконец, он добрался до дома, то вздохнул с облегчением: вроде бы, ничто не коснулось его дома. Кейт припарковал «Вольво» и вошел внутрь, принюхиваясь, — нет ли утечки газа. Поняв, что этого не произошло, он включил свет в холле и с радостью убедился, что свет горит. Но оставалось странное ощущение холода, и он решился пойти и посмотреть, — может быть, в доме есть какие-то разрушения.

В кухне на полке было разбито несколько стаканов, но все, что находилось в холодильнике, осталось нетронутым. Электрическая плита была в рабочем состоянии, и водопроводный кран не протекал и работал, как обычно. Только зазубренная трещина сверху, над ним, свидетельствовала о том, что землетрясение дошло и досюда.

В его кабинете, в шкафу, было много статуэток; Кейт весьма нечасто тратил время, чтобы рассматривать их. Какие-то резные работы языческих племен криво висели на стене, а сморщенная голова больше не качалась.

Она валялась на полу и, глядя на него снизу-вверх, ухмылялась невидящими узкими глазами и насмешливым ртом; но тут внезапно еще один образ предстал перед его взглядом — дряблая отвратительная маска из человеческой плоти, которая раньше была лицом Саймона Уэверли.

Затем оцепенение уступило место панике. Повернувшись, Кейт открыл бар и стал перебирать не разбитое содержимое. Пока не обнаружил бутылку бренди.

Он отнес ее в спальню и включил свет, чтобы убедится в том, что там нет разрушений. Сбросив ботинки, Кейт улегся на кровать, снял крышку с бутылки и первый раз в жизни напился до состояния благостного забвения.

Было около полудня, когда он проснулся с тяжелой головой и мучительной жаждой. Аспирин и вода помогли снять физическое недомогание, но паническое чувство оставалось.

Выйдя из ванной, он подошел к тумбочке и взял телефон. Он уже собирался набирать номер полиции, когда понял, что телефон не работает. По всей видимости, землетрясение разрушило телефонные коммуникации на всей территории.

Кейт пошел в гостиную и включил телевизор. Он работал, и после того, как нагрелся, на его экране появилось изображение комментатора. Кейт поздравил себя с тем, что так быстро нашел передачу новостей, а затем решил, что каждый местный канал, должно быть, ведет постоянные репортажи о ночном несчастье.

На протяжении следующего часа он узнал достаточно. Чтобы представить себе полную и последовательную картину трагедии, обрушившейся на город с силой 7,1 балла по шкале Рихтера.

Наибольшим разрушениям подвергся центр города, где все было усеяно крупными осколками оконных стекол из высоких зданий и магазинных витрин. К счастью, в то время город был, по существу, пустынным, и немногие люди были убиты или покалечены на улицах. Но паника возникала в театрах, когда стали падать люстры и арматура; многие, пытаясь спастись, были затоптаны. Многие больницы являли собой сцены бедствия; разрушения в частных домах были очень серьезными. Огромным был ущерб от пожаров, хотя не говорилось об их широком распространении. Лосанджелесский округ официально был объявлен зоной бедствия, и национальная гвардия помогала в поиске жертв с риском для жизни из-за утечки газа и поваленных линий электропередач.

Кейт сделал громкость меньше и пошел на кухню, чтобы приготовить кофе. Голова у него снова разболелась, но это, скорее всего, были последствия упавшего камня.

Он понял все, что чуть раньше предвосхищал, и теперь вспомнил все, что произошло в доме Уэверли.

А с воспоминанием пришло узнавание.

Те последние моменты в кабинете Уэверли совпадали с рассказом Лавкрафта «Шепчущий во тьме».

Даже сама ситуация была похожей. Повествователя в нее втянул Генри Экли, ученый, веривший в то, что крылатые твари с другой планеты скрывались в пустынных холмах Вермонта возле его дома. Поделившись своими страхами в письмах, он пригласил повествователя навестить его и взять с собой фото- и аудио-свидетельства, которые тот посылал ему в качестве доказательств. Когда повествователь приехал, то был встречен незнакомцем, который представился другом Экли и проводил его в дом, где заболевший ученый ожидал его, чтобы в темноте шепотом повторить то, в чем был убежден. Поняв, наконец, что предполагаемый друг Экли был человеком, тесно связанным с крылатыми тварями, который заманил его сюда, чтобы похитить доказательства, повествователь ухитрился скрыться. Но перед тем как уйти, он тоже сделал потрясающее открытие — человеческое лицо и руки, покоящиеся на кресле, в котором предположительно должен был сидеть его друг.

Конечно, здесь были и отличия. В рассказе предполагалось, что за мертвого ученого выдавала себя одна из крылатых тварей, а человеческие руки и лицо были отвратительной маскировкой.

Кейт помотал головой. Он был уверен, что не был введен в заблуждение каким-то чудовищем, явившимся извне, и шепчущим, имитируя человеческую речь. Но используя рассказ Лавкрафта как путеводитель, казалось, что потрясающе просто догадаться о том, что же произошло на самом деле.

Кто бы ни наблюдал за складом в Бостоне, он знал о присутствии там Уэверли и об открытии, которое он там сделал. Его телефон в отеле прослушивался, поэтому о том, что он отправил свою находку Кейту по почте, уже знали.

Возможно, за Уэверли следовали на самолете до Лос-Анджелеса; еще более вероятно, что туда было передано сообщение, и некто ожидал его прибытия здесь. Кейт вспомнил темнокожего человека и его автомобиль. Легко было ехать бок о бок с Уэверли незамеченным в темноте, чтобы на большой, обширной парковке ударить его и запихнуть тело в заднюю часть поджидающего минивэна.

Затем — телефонный звонок; хриплый голос, выдающий себя за Уэверли, придуманная история с несчастным случаем и приглашение прийти в гости с конвертом.

Все остальное становится на свои места: темнокожий человек, выдающий себя за мужчину- сиделку, а затем притворно и за самого Уэверли, чтобы заполучить конверт.

Но почему они сразу же не убили его? К чему это тщательно разработанное перевоплощение и фальшивое объяснение, данное шепчущим?

В голову пришло возможное объяснение. Кейт вспомнил, что голос в телефонной трубке говорил о «посылке», а не о конверте. Значит, они не были уверены в том, что именно Уэверли обнаружил на складе, и что более важно, они не знали точно, насколько хорошо Кейт осведомлен о находке. Именно поэтому темнокожий человек удалился — или сделал вид, что удаляется, — предоставляя Кейту возможность открыть конверт и продемонстрировать свою реакцию. Прежде чем убить его, они должны были убедиться, что он никому не говорил об этой находке.

Убедившись в этом, темнокожий человек готов был действовать. Но землетрясение, погубившее его, и оглушившее Кейта предоставило возможность подложному Уэверли скрыться. Вероятно, он думал, что Кейт тоже мертв; в любом случае, он уехал на своем минивэне. Вполне понятно, что внезапная паника, побудившая его к бегству, стала причиной того, что он забыл о сохранности содержимого конверта.

Но что это за люди, которые задумали и осуществили несколько убийств — Сантьяго, Бекмана и Уэверли? Было это действительно нечто вроде культа, описываемого в рассказах Лавкрафта, поклонение злу, которое и по сей день тайно обитает здесь, на земле?

Кейт принес чашку с кофе в гостиную, продолжая искать более рациональный ответ.

Предположить, что это была мистификация — не придуманная Лавкрафтом, но фанатичными и безудержными поклонниками его произведений?

Кейт вспомнил истории о ритуальных убийствах, практикуемых сатанистами, которые стремились к тому, чтобы их зверства выглядели, как дело рук самого дьявола. Это могло бы характеризовать подобных же душевнобольных поклонников, подражающих некоторым темам в произведениях Лавкрафта, сюжеты которых повествуют о смертях, — чтобы продублировать в жизни то, о чем написано в его рассказах. Разве Уэверли не упомянул как-то о некоем обществе под названием — Эзотерический Орден Дагона — имя, использовавшееся ужасными рыболикими последователями чудовищного культа в «Мороке над Иннсмутом» — людьми, которые вступали в связь с обитающими на дне моря чудовищами и у чьих потомков появлялся «иннсмутский взгляд»? Возможно, лавкрафтовский миф о Ктулху мог привлечь какую-то часть разочарованной молодежи; несколько лет назад даже существовала рок-группа под названием «Г. Ф. Лавкрафт». Галлюциногенные наркотики могли усиливать воздействие странных фантазий ГФА и подвигнуть неуправляемых наркоманов к тому, чтобы воплотить их в ужасную реальность.

Но никакое решение, однако, не может объяснить картину из «Модели Пикмана» или существование художника Аптона — реального прототипа персонажа из рассказа. Картина была написана в 1926 году — до того, как Лавкрафт открыто описал культ Ктулху и прежде чем кто-либо из представителей современной контркультуры появился на свет.

На ум пришла еще одна возможность. В письмах и беседах Лавкрафт часто говорил о том, что находил сюжеты для своих рассказов в снах. Всю свою жизнь он был подвластен ярким кошмарным видениям по ту сторону стены сна. Что в действительности лежало за этой стеной? Правда ли, что ГФЛ блуждал там в других измерениях, в параллельной вселенной?

Мог ли он путешествовать через время и пространство в своих снах, путешествовать, чтобы засвидетельствовать видения из прошлого? Видел ли он, что происходило, а затем переводил это в область фантастики, изменяя персонажи и места действия?

Это была фантастическая гипотеза, и даже если бы Кейт отверг ее, он оказывался лицом к лицу с последней и тем более устрашающей альтернативой.

Однажды он сравнил себя с Лавкрафтом. Но можно предположить и другое сравнение? Предположить, что Кейт подобен одному из типичных персонажей в рассказах Лавкрафта?

Он вспомнил повествователей в этих историях: они интроверты, впечатлительные и невротичные. Они часто сомневаются в убедительности своего жизненного опыта, считая, что он может быть вызван галлюцинациями или даже безумием.

Не в этом ли правильный ответ? Может ли быть все это его собственной параноидальной, неверной интерпретацией обычных событий? Многое ли из того, что Кейт помнил, произошло на самом деле?

Да, было землетрясение, в этом нет никаких сомнений, и он получил удар по голове во время визита в доме Уэверли. Но возможно, он пострадал от сотрясения — в таком случае он мог оказаться дезориентированным и вообразить последующие события.

Это была неприятная мысль, но, по крайней мере, с медицинской точки зрения, вполне возможной, — а если это так, он в его состоянии нуждался в медицинской помощи. Это намного лучше, чем оказаться лицом к лицу с миром богов-монстров и черным братством, возрожденным к жизни. Как ни странно, этот вывод успокаивал, давал чувство потенциальной защищенности.

Затем рука Кейта потянулась к карману пиджака, и когда он вынул ее, успокоенность и защищенность исчезли.

Поскольку здесь было доказательство того, что прошлая ночь не была вымыслом: он держал лавкрафтовскую карту.

— Юг Тихого Океана

Эта фраза прозвучала совершенно отчетливо, поскольку исходила изо рта комментатора новостей на телеэкране. Кейт быстро увеличил громкость и стал слушать.

— …где последние наблюдения отмечают сейсмическую активность, равную или даже более мощную, чем та, что вызвала несчастье, постигшее нас прошлой ночью. Хотя шок испытали на себе Австралия и Новая Зеландия, оттуда приходят сообщения о несущественных разрушениях или вовсе об их отсутствии. Сейсмографы зафиксировали, что эпицентром подводных вулканических извержений в океане является территория к югу от острова Питкэрн и к юго-востоку от Таити, приблизительно рядом с пересечением 45 градуса южной широты и 125 градуса западной долготы…

Кейт снова посмотрел вниз, внимательно разглядывая края карты, где цифрами были обозначены градусы широты и долготы. Затем его глаза

стали искать ту точку, в которой упомянутые линии пересекались.

Даже до того, как он нашел ее, он уже знал, что ему предстоит увидеть. Под грубо нарисованным крестом, которым была отмечена эта точка, Лавкрафт нацарапал одно единственное слово — Р’льех.

Богатство дает определенные преимущества, особенно когда переживаешь стресс. Несмотря на крушение обычной деловой рутины, как последствия землетрясения, Кейту хватило менее тридцати шести часов, чтобы привести свои дела в порядок и сесть в самолет компании Эр — Франс рейсом на Таити.

Он сразу же покинул дом, упаковав только то, что, как он считал, должно будет ему пригодиться, и нашел пристанище в отеле "Бель-Эр". Здесь он чувствовал себя защищенным от любого вторжения, пока он улаживал все вопросы с туристическим агентством и паспортным контролем. Его банк прислал ему чек на сумму, которую он запросил, а также он обратился в фирму по охране имущества, чтобы закрыли его дом и следили за ним, пока сам он будет отсутствовать. Ко времени отлета Кейт был совершенно уверен в обеспечении безопасности.

По всей видимости, недавнее несчастье стало причиной отмены многих туристических планов. И, взойдя на борт, Кейт оказался в салоне первого класса, где, кроме него, был всего один пассажир.

Этот его спутник был англичанином средних лет, и его чопорная сдержанность составляла такую же неотъемлемую часть его самого, как и пунцово-красное лицо, полосатый старомодный галстук и экземпляр каталога аукциона «Сотбис», на котором был сосредоточен его взгляд.

Но настойчивое гостеприимство стюардессы принесло неминуемые результаты, и к тому времени, когда оба мужчины выпили по третьему разу, они ощутили комфорт от дальнейшего времяпрепровождения и представились друг другу.

Британца звали Эббот — майор Рональд Эббот, ранее служивший в Пятом Королевском Нортумберлендском стрелковом полку; а теперь он в отставке и живет на Таити.

— Но только шесть месяцев в году, — сказал он. Не могу оставаться дольше пока не выправлю все бумаги о гражданстве — французы неохотно позволяют кому-либо вторгаться в их владения.

— Вы слышали о землетрясении? — спросил Кейт. — Много ли разрушений оно принесло?

Эббот покачал головой. — Беспокоиться не о чем. Оно произошло в воде в сотнях миль к югу и востоку. Конечно, вполне возможна приливная волна, но это не смертельно. Уверен, что вы найдете Папеэте вполне безопасным для туристов. Ведь вы едете отдыхать, насколько я понимаю?

Не совсем, — Кейт поднял глаза на стюардессу; в его взгляде читалась благодарность за то, что она прервала этот разговор и предложила им еще выпить. Но это, плюс действие высоты и усталости послужило тому, что его язык развязался. Сам не зная почему, он стал рассуждать о целях своей поездки, и хотя он заботился о том, чтобы не выдать ее истинного характера и его собственных мотивов, он свободно рассказывал о спешной подготовке к отъезду.

Звучит так, как будто у вас дел невпроворот, — прокомментировал Эббот. — И вы сильно увлечены, — он проницательно поглядел на Кейта. — Речь, конечно, не о жене, не так ли?

Кейт улыбнулся. — Нет, я не похититель, если я правильно понял то, о чем вы подумали. Но я должен был срочно уехать, потому что я понял…

Он прервался, рассматривая флегматичные черты лица Эббота, взвешивая: стоит ли проявить осторожность или довериться ему. Одно можно было сказать определенно: ему нужна была помощь, если он намеревался достичь своей цели, а такой человек как Эббот был из тех, кто знал местные правила и законы.

Но что еще он мог знать?

Сделав глубокий вдох, Кейт все же решился.

А вы совершенно случайно не знакомы с произведениями писателя по имени Г. Ф. Лавкрафт?

Эббот отхлебнул из стакана.

Нет, я не знаю этого имени. Ваш приятель?

Нет, но в том, что он написал, в одном рассказе, есть объяснение тому, что я надеюсь сделать. Не затруднило бы вас…

Дайте мне почитать, — сказал Эббот.

Я забыл, — Кейт нахмурился. — Боюсь, что книга в багаже.

Не проблема. Дайте ее мне, когда мы приземлимся, и я быстро прочитаю.

В аэропорту после прохождения таможенного досмотра Кейт достал книгу «Посторонний и другие», находившуюся в одном из его чемоданов и указал на рассказ, о котором шла речь.

Зов — чего? — Эббот прервался, озадаченный.

Я думаю, это произносится:

Кт-уул-хуу, — сказал ему Кейт. — В любом случае, это не так важно. Прочитайте его, пожалуйста, и скажите, какова будет ваша реакция.

Эббот кивнул. — Где вы остановитесь?

В «Ройял Таитиан».

Хорошо. Я позвоню вам вечером в отель.

«Ройял Таитиан» был пережитком прежней эры, построенным до вторжения туристов, летающих самолетами. Старое, обшарпанное, и все же полное очарования, главное строение было окружено обширными участками, усеянными частными коттеджами. Здесь танцевали традиционные танцы, и Кейт, по мере того как изучал садовые участки, обнаружил гигантский каменный фаллос, который, по всей видимости, служил объектом религиозного поклонения в древние времена. Он улыбнулся при виде его, затем задумался о том, чему еще могли поклоняться полинезийцы в те давние дни, — или чему, возможно, поклоняются и сейчас. Не здесь, конечно, не в отеле Папеэте, или где-нибудь радом с магистралями, по которым ездит автотранспорт и звучит музыка из транзисторов.

Если древние обычаи и верования продолжают существовать, их можно обнаружить в глубине острова, где дикие свиньи роются в земле на склонах холмов, и большие сухопутные крабы суетятся на вершинах скал. Еще вероятнее, что пережитки примитивного прошлого остаются на соседних островах Муреа или Боро-Бора, или севернее, на пустынных Маркизских островах. Трудно было поверить, что эти улыбчивые, доброжелательные люди когда-то были организованы как воинственное общество, практиковавшее детоубийство, ритуальный каннибализм и сексуальные магические обряды. Но это принадлежит всеобщей истории, а значит и частным историям. Кейт вспомнил о Канаках, которые спаривались с рыбообразными тварями в «Мороке над Иннамутож». Возможно, он и указал бы на эту повесть Эбботу, но пока он не сильно доверял своему новому знакомцу. Случилось так, что он пошел на рассчитанный риск, показав тому другой рассказ, а после обеда в открытой столовой он сидел и с нетерпением ждал телефонного звонка.

Вместо того Эббот появился собственной персоной. Он пришел около девяти, и Кейт увидел, что перед ним переменившийся человек. Исчезли твидовый костюм, рубашка и старомодный галстук: Эббот был одет в цветастые шорты и майку- безрукавку. Его обнаженные конечности были бронзовыми и мускулистыми, а красный цвет лица был, скорее, следствием загара, а не влиянием алкоголя.

Но в наибольшей мере перемены коснулись его манер. Крепко держа книгу в правой руке, он вывел Кейта из фойе в сад.

Где ваше бунгало? — пробормотал он. — Нам надо побеседовать.

Кейт проводил его туда, и сразу же, как они оказались внутри, предложил ему выпить.

Нет, сейчас не до этого, — Эббот положил книгу на кофейный столик и постучал по обложке. — Боже мой, милостивый государь, а вы здесь не просто так.

Вы имеете в виду, что поняли?

Совершенно верно. Это ведь не вымысел, правда?

Я этого не говорил.

А вам и не надо было говорить. Вещи говорят сами за себя, — Эббот раскрыл книгу и стал листать страницы, пока не нашел нужные строчки. — Он даже дает точные координаты: южная широта — 47 градусов, 9 минут; западная долгота — 126 градусов, 43 минуты. И дату обратного пути — 25 марта. Все совпадает.

Совпадает с чем?

Я облазал все эти места на протяжении многих лет. Я выучил их жаргон, чтобы дружески расположить их к себе. Такита мне оказала в этом большую помощь.

Такита?

Моя жена. Никаких англиканских церковных брачных церемоний, но вы можете называть ее именно так. Бедная моя девочка — она умерла год назад. — На какое-то мгновение Эббот замолчал, затем продолжил: Во всяком случае, мне удалось узнать ее народ. Ее семья все еще живет на островах Рапа. Ее дедушка — бог знает, сколько лет ему было, но выглядел он, по меньшей мере, на девяносто — рассказывал весьма любопытные байки. В них были не просто обычные суеверия туземцев, но те вещи, которые, как он клялся, были истинными. Вот землетрясение, о котором упоминает Лавкрафт; оно действительно произошло, вы знаете. И было множество разговоров о твари или тварях, живущих на дне моря.

Можем мы навестить его?

Вряд ли. Он уже умер незнамо когда, — Эббот отложил книгу. — Но не в этом дело; после того, как я это прочитал, у меня сложилось ясное представление о том, что вы намерены делать дальше.

Вы хотите выйти и осмотреться вокруг, не правда ли?

Кейт кивнул.

Это более или менее то, чего мне хотелось. Как вы думаете, смогу я найти поддержку у местных властей?

Вряд ли. Территория снаружи находится под французской юрисдикцией. А вам известно, что из себя представляет порода бюрократов. Я так понимаю, что с вашими американскими ребятами вы на эту тему не говорили.

Конечно, нет, — Кейт нахмурился. — Но ведь что-то нужно сделать, и быстро, а мне нужна помощь.

Говорите.

Я думал: если бы я мог пролететь над…

Эббот покачал головой.

На острове нет чартерного самолета, который полетел бы на такое расстояние.

А что если нанять лодку?

Это влетит вам в копеечку: надо платить команде, и все прочее…

Ну, это не самая большая проблема.

Таможня здесь нерасторопна, — Эббот поджал губы. — Лучший способ провернуть это дело — заявить о том, что острова Питкэрн — это ваш порт захода; скажите французам, что работаете над книгой о потомках Флетчера Кровавого Христианина и бунтовщиков с корабля — Баунти. А то, что вы сбились с курса, это не ваша вина.

Кейт подался вперед.

Есть здесь кто-нибудь, кого бы вы мне порекомендовали, чтобы тот сопровождал меня в этом путешествии?

Мне надо будет порасспросить повсюду — в порту и где еще можно. Вам нужен шкипер, который знает, как держать рот на замке, а этот сорт людей избегает плавучих дворцов, — Эббот спокойно поглядел на Кейта. — Но прежде чем мы пойдем дальше, вам лучше рассказать мне обо всем. Вы проделали весь этот путь не просто как турист. Могу предположить, что вы нашли то, что искали, — тогда что?

Кейт засомневался.

Я не уверен. Но если бы возможно было достать взрывчатку, глубинные заряды, вероятно…

Оценка — отлично, — Эббот улыбнулся. — Конечно, нечего ожидать, что вы приобретете нечто подобное на открытом рынке. Разные боеприпасы и вооружение есть в местной артиллерийской части, но наложить руку на правительственную собственность стоит большого труда. Мне придется кое-кому дать на лапу.

Кейт покачал головой. — Мне бы не хотелось, чтобы вы шли на такой риск.

Всякий бизнес сопряжен с риском. Подделанные судовые бумаги, подкуп военного персонала, обращение с глубинными зарядами, — Эббот ухмыльнулся. — Вот способ привести в тонус вялое нутро. С вашего позволения, я подписываюсь под участием.

Вы пойдете со мной?

Я устал от одинокой холостяцкой жизни, а вам необходим человек, который знает, как обращаться с теми самыми зарядами, — сказал Эббот.

Я имел с ними дело несколько лет назад во Вьетнаме. Портовые сборы и необходимая экипировка, он выглядел совершенно трезвым.

— Кроме того, если представится хоть какой-то шанс убедиться в том, что наши ожидания — это правда, работа стоит того, чтобы ее сделать.

Но это может быть опасно…

Эббот пожал плечами.

Говоря откровенно, я думаю, вы чертов идиот. Но именно это нас и сближает. Я займусь этим прямо с завтрашнего утра.

Три дня ушло на то, чтобы завершить всю подготовку. Из-за особого характера этих приготовлений Эббот избегал пользоваться телефоном для того, чтобы посвящать напарника в ход процесса. Несколько раз он приглашал Кейта к себе домой на побережье, покрытое черным песком, в отдаленной части острова, но Кейт подумал, что лучше избегать этих приходов и уходов, которые могли привлечь внимание. Соответственно, Эббот лично рассказывал ему обо всем в отеле и по необходимости распоряжался деньгами с банковских счетов и дорожных чеков, которыми обеспечивал его Кейт.

На четвертый день они, наконец, готовы были отправиться в путь. Море было спокойным, и это был добрый знак, поскольку "Окишури Мару" был старой лоханкой, а капитан Сато, как предугадывал Эббот, не был расположен к дисциплине. Но никто не сомневался в его судоходном опыте, и Эббот казался удовлетворенным, отдав судно в его руки, когда курс был установлен.

Кейт редко видел команду из восьми человек и не делал попыток общаться с ними, когда те, в соответствии со своими обязанностями, поднимались на палубу.

Они не говорят по-английски, — сказал Эббот. — Они весьма грязны и неряшливы, но это лучшее из того, что мы смогли набрать за столь короткий срок. Я не хотел, чтобы это был кто-то из местного населения по очевидным причинам — эти ребята с соседних островов, из Туамоты. Сато подобрал стюарда и кока; он поклялся, что они надежны, и нам остается только этому поверить. По меньшей мере, жратва тут не такая уж дурная.

Много ли известно капитану Сато? — спросил Кейт, когда они сидели за кофе с коньяком в первый вечер после отплытия.

Несколько больше, чем мне бы хотелось, — Эббот понизил голос. — Его не одурачишь, — в первую очередь, он, должно быть, считает, что мы задумали что-то связанное с контрабандой и не подал никакого вида. Затем, когда мы погрузили на борт глубинные заряды, он насторожился. Я должен был впаривать ему всякую чушь о том, что вы океанограф и собираетесь взрывать эти заряды, чтобы получить редкие глубоководные образцы.

Он повелся на это?

Трудно сказать. Но он думает, что мы собираемся делать что-то противозаконное, и, соответственно, поднял дену. Когда он увидит, какова наша настоящая цель, вам придется, вероятно, накинуть ему еще.

Если мы что-нибудь обнаружим, — Кейт посмотрел в иллюминатор, наблюдая, как лучи заката бороздят гладкую водную поверхность разноцветными огнями. — Знаете ли, я никогда не думал, что это будет так спокойно. Трудно поверить, что снаружи есть нечто, способное причинить нам зло, о чем предупреждал Лавкрафт.

Но уже к утру пятого дня спокойствие Кейта пошатнулось.

Когда Эббот стал колотить в дверь его каюты и заставил его встать и выйти на палубу, вид, открывшийся его взору, лишил его дара речи.

Весь содрогаясь, он уставился на то, что находилось по правому борту судна. Это было нечто до ужаса знакомое, и на какой-то момент он подумал, что испытывает дежа вю. Затем он понял, что глядит на нечто, убедительно и точно описанное Лавкрафтом в его рассказе, — покрытый илом остроконечный пик, поднимающийся из океанских глубин; на нем возвышалась громадная каменная груда, представляющая собой кладку из огромных склизких зеленых монолитов.

Это был Р’льех, и он был реален.

Смуглые члены команды бесперебойно тараторили и указывали за его спиной на палубу. Капитан Сато появился, сойдя с мостика, с мрачным видом и щурясь от солнца; он глядел на немыслимых размеров сооружение, вздымающееся над гладким, скользким пиком; искаженные, неровные углы его пренебрегали не только законами гравитации, но и, собственно, здравым смыслом.

Теперь, наконец, Кейт окончательно поверил во все это, поскольку теперь перед ним предстало неоспоримое доказательство — доказательство в виде более устрашающем, чем все, что можно выразить словами или представить себе в кошмарном сне.

Глядя на этот ужас из глубин, он понимал его мощь и власть — власть, присутствие которой явилась бы в видениях людей по всему миру. Лавкрафт давно увидел это в своих снах и пробудился, чтобы предупредить нас всех.

И культ, конечно, тоже был реальностью; культ, в котором молитвы и обряды призывали землетрясение — долгожданное извержение, которое снова поднимет темный Р’льех из глубин, где великий Ктулху спит, бессмертный и вечный, отдавая свои повеления.

Повеления. Кейт смутно понимал, что Эббот находится рядом, отдавая команды капитану Сато. Качка сразу же уменьшилась.

— Надо вытащить пару зарядов, — сказал Кейт. — Если мы сможем удержать дверь открытой, чтобы пропихнуть их…

Эббот быстро кивнул, затем продолжил давать указания Сато.

Во время следующих действий Кейт продолжал смотреть на циклопическую цитадель, которая постепенно обретала ясные очертания; на огромной, немыслимо ограненной каменной лестнице не было и намека на, чтобы по ней ступал смертный; она вела к огромной, в акр шириной, двери. Даже с далекого расстояния он мог видеть резные фигуры странных очертаний, которые как бы ползли по ее поверхности, — извивающиеся ужасные фигуры с щупальцами. А за дверью и ниже была та реальность, которую они изображали.

С вами все в порядке? — Эббот потряс его за плечо.

Кейт кивнул; поглядев вниз, он увидел, что рядом с кораблем покачивалась шлюпка с людьми на борту и готовая отчалить.

Ну, пошли, — Эббот стал спускаться по веревочной лестнице, и Кейт неуклюже последовал за ним, пока не очутился в безопасности на шлюпке. Затем они отчалили с Сато у румпеля.

Взгляд Кейта вновь обратился к покрытой глиняной коркой и разукрашенной водорослями горе, маячащей впереди и массивному чудовищному каменному строению на ее вершине. — Посмотрите, — сказал он. — Он не врал — все эти камни положены наперекосяк, словно нечто из другого измерения, но они подходят друг к другу.

Эббот нетерпеливо кивнул. — Нет времени для уроков по геометрии. Оставим это за кормой.

Шлюпка уже медленно проплывала перед покатым подножием внезапно всплывшей горы. Капитан Сато отдавал приказы, и якорные канаты были подняты. Кейт обратил внимание, что болтающие между собой члены команды не испытывали никакого страха, но они не знали, что это такое перед ними, скрытое и ожидающее во мраке за огромной дверью наверху и странным образом наклоненной лестницей. Так, наверно, было лучше.

Кейт поскользнулся и споткнулся за спиной Эббота. Он знал, что команда должна была грузить глубинные заряды позади него, но он не оглядывался назад. Его сердце колотилось — не столько от напряжения, сколько от предчувствия и ожидания. Наконец, они с Эбботом добрались до огромной двери наверху, богато орнаментированной и покрытой плесенью; но сколько бы ее ни толкали, дверь не поддавалась.

Затем пришло на ум вот что. — Вы помните рассказ? — пробормотал Кейт. — Это что-то вроде панели, качающейся наверху.

Эббот пополз вверх по стороне, покрытой резьбой, затем надавил на скользкую поверхность каменной перемычки, находившейся вверху. Дверь подалась вовнутрь, и, когда он проскользнул на ступеньки, дверная скважина расширилась, открывая перед ним черные глубины.

Из открытой двери шел запах гниения, который проникал во все органы чувств; смрад был такой силы, что Кейт чуть не потерял сознание.

Задыхаясь, он все же взял себя в руки и увидел, что капитан Сато и члены его команды уже добрались до вершины лестницы и стояли перед ним с пустыми руками.

Он, хмурясь, посмотрел на Эббота. — Глубинные заряды — где они?

— В чертовой артиллерийской части в Папеэте, — сказал Эббот. — Неужели вы подумали, что я, действительно, украл их? И так проблем хватает. Если бы вы пришли ко мне домой, как я просил, нам бы не пришлось проходить через все это, — он пожал плечами.

Кейт дышал с трудом, затем повернулся к Сато. В это время он услышал хлюпающий звук какого- то движения из глубины мрака за гигантскими дверями.

Сато тоже услышал это, но выражение его лица не изменилось. Он, наоборот, наклонил голову. Помощник капитана, плотный темнокожий туземец подался вперед и пристально вгляделся в Кейтане мигающими глазами, расположенными на толстогубом лице.

Капитан Сато кивнул этому человеку.

— Его принадлежать Ктулху… — сказал он.

Затем вся команда столпилась вокруг Кейта; они стали хватать его липкими руками, чтобы поднять его и бросить в зияющий дверной проем, похожий на пасть демона, откуда что-то поднималось и приближалось.

Кейт не осмеливался взглянуть на то, что кралось внизу; его глаза были закрыты, когда он падал в темноту.

То, что он увидел в последний раз — это члены команды, на лицах которых были рыбьи глаза. Было слишком поздно, когда он распознал иннсмутскую внешность.