Умеете ли вы приготовить из текстов вашего обидчика что-нибудь неудобоваримое, какой-нибудь винегрет? Записывайте: из фейсбучных переписок обидчика тайком изымаются наиболее, с вашей точки зрения, компрометирующие его высказывания, смысл некоторых можно слегка исказить, некоторые и вовсе упомянутому обидчику могут не принадлежать, это не принципиально, поскольку ваша цель — не объективность, но максимальное удовлетворение ущемленного самолюбия. Полученный сумбур тщательно перемешивается с фрагментами из репортажа — да-да, того самого, где ваш обидчик нарисовал вас в вашем естественном, а значит, неприглядном виде, — все это поливается обильным количеством мнений каких-нибудь экспертов, причем совершенно неважно, в каких областях знания эксперты отличились и действительно ли эти люди эксперты хоть в чем-нибудь вообще, домыслы и передергивания добавить по вкусу.
Такой винегрет в форме статьи под названием «О феминизме и левом движении: что их связывает?» приготовила Ирина Соломатина — феминистская активистка, автор проекта «Гендерный маршрут» — и опубликовала на сайте журнала «Новая Европа»[1]. Роль обидчика в этой истории играю я.
Чем же я обидел эту женщину?
В декабре прошлого года я побывал в книжном магазине «Логвінаў» на публичной дискуссии на тему «Любовь и насилие в художественной литературе»[2]. Модерировала мероприятие, совершенно верно, Ирина Соломатина. «Известные молодые белорусские интеллектуалы» — журналистка Адарья Гуштын, поэтессы Ольга Гапеева и Наста Манцевич, литератор и издатель Змитер Вишнев, прозаик Анка Упала и переводчик Юлия Тимофеева — рассуждали о мужском социальном доминировании, о гендерных стереотипах, о гетерономности и консерватизме, о насилии, тут и там печально напоминающем о себе в белорусском обществе. Дискуссанты имели компетентные выражения лиц, высказывали глубокомысленные суждения, да вот только всячески обходили стороной вопрос о том, что именно лежит в основе и мужских привилегий, и консервативности масс, и экономического и, в значительной степени, бытового насилия, и какие общественные процессы могут положить этому, пусть и в отдаленном будущем, решительный конец. Критика белорусской авторитарной политической модели, мечтательные, с придыханием, речи о западном образе жизни — тот максимум радикализма, который позволяли себе интеллектуалы. Устав от стерильной, политкорректной болтовни, я дипломатично вмешался, а дома по горячим следам написал короткий иронический репортаж, сначала для локального употребления — как пост в Фейсбуке, а уже чуть позже, по приглашению Дмитрия Исаёнка, разместил на сайте «левого» «социально-критического» журнала «Прасвет» в разделе «Блоги»[3].
Сегодня публиковать этот текст я, наверное, уже не решился бы. Кажется, белорусы напрочь лишены умения считывать, где это необходимо, иронию. А кроме того — благодаря разразившимся в Фейсбуке дискуссиям (Соломатина преувеличенно называет их «бурными») стало ясно, как далеко зашла деполитизация белорусского общества, насильно спускаемая нам, если можно так выразиться, «свыше». В головах даже, казалось бы, образованных людей все абсолютно перепутано. Кто в политике левые, кто правые, что собой представляет капитализм — особенно в его современной, неолиберальной, модификации, что собой, наконец, представляет «красный» проект: а черт его разберет! Иные уважаемые интеллектуалы совершенно искренне убеждены, что в Швеции — коммунизм. В таких условиях, как я понял, необходимо писать взвешеннее, аргументируя каждое существенное утверждение. Что в настоящем тексте и будет проделано.
Итак, перейдем к анализу статьи Соломатиной.
Статья, скажем прямо, спекулятивная, фрагментарная, местами непоследовательная, местами изменяющая логике. Уже само название обескураживает: о каком левом движении пойдет речь у автора? Неужели во время дискуссии я так напугал феминистку, что за моей спиной ей примерещилось целое полчище воинственных леваков? Сегодня даже в стосорокамиллионной России, по мысли российского левого политолога Александра Тарасова, левые находятся на докружковом этапе становления[4]. В Белоруссии же никакого левого движения нет и в помине. А те немногие левые, которые у нас имеются, вынуждены c завистью наблюдать, как левая сцена в России и на Украине, пусть медленно, но ощутимо, из года в год, растет и ширится. Нам бы их фаланстеры, гилеи, скепсисы, рабкоры, ливы и спильни!
Это если говорить о названии. А что до содержания, то я перечитывал статью трижды, пытаясь понять, что же хочет сказать нам автор. С трудом, но понял. Автор говорит нам, похоже, вот что.
1) Феминизм — это хорошо. Следовательно, все феминистки хорошие. То есть госпожа Соломатина, по всей видимости, наивно полагает, будто одного названия «феминистка» вполне достаточно, чтобы отвести от себя всякие обвинения в чем бы то ни было и всякую критику.
2) Вопреки тому, что думает о нас поэт Тимур Хомич, мы, феминистки из «Гендерного маршрута» — левые, потому что все феминистки левые par excellence, — а мы вон, взгляните, даже с левым по своим убеждениям ШТАБом успешно реализовали проект в ноябре 2012 года. На помощь Соломатиной приходит еще одна активистка «Гендерного маршрута» Татьяна Щурко и дополняет: «это интересная ситуация с учетом того, что феминизм в большей мере связан с левой идеей»[5].
3) Поэт Тимур Хомич сексист, гомофоб и расист, поскольку у него гомофобские, сексистские и расистские словесные обороты, и вообще молодой человек несомненно психически неуравновешен: «Давайте брать оружие!»[6] — восклицает он в статье Соломатиной.
Нет, давайте не оружие брать, — говорю я, реальный и вовсе не такой кликуша, каким меня изображают. — Не оружие брать давайте, а разбираться. Начнем с того, что ошибочно думать, будто феминизм — некая «священная корова», заведомо исключенная из поля критики. Феминизм, тем более конкретных представительниц феминистских организаций, можно, а иногда и нужно критиковать.
Соломатина пишет: «Были бы мы неолибералами, гендерными проблемами не занимались бы, поскольку, как верно отметила Ольга Шпарага, неолибералы считают, что всё регулирует или должен регулировать рынок, в том числе и отношения между полами и гендерными ролями. Так что общественные и государственные инициативы в этой, как и в любой другой социальной сфере просто, по их мнению, излишни»[7].
Не могу не возразить. В мировом женском движении широко представлены такие феминистские направления, как либеральный феминизм и естественно выросший из него феминизм неолиберальный, и не знать о них госпоже (товарищу?) Соломатиной, а тем более госпоже Шпараге, главному редактору либерально ориентированного интернет-журнала «Новая Европа», должно быть стыдно. Генеалогически современный (нео)либеральный феминизм восходит к мировоззренческим принципам эпохи Просвещения, идеям английского политического философа XIX века Джона Стюарта Милля (см. его книгу «Подчиненность женщины») и его жены Гарриет Тейлор, и придерживается «реформистских» требований политического и юридического равноправия женщин с мужчинами (права на образование, на труд, на собственность, на участие в политике и так далее) внутри буржуазного общества. На отношения господства и подчинения, труда и капитала, на которых базируются социальная и материальная уязвимость одних и всевластие и вседозволенность других, представительницы этих направлений, увы, не посягают. Соответственно, не посягают и на свободу рынка (а рынок-то, рынок — он, как совершенно верно замечает г-жа Шпарага, регулирует все сферы общественной жизни, вернее сказать, не рынок даже, а относительно небольшая группа мировых властителей, главным образом хозяев крупнейших корпораций, контролирующих, как пишет в книге «Прибыль на людях» выдающийся американский лингвист и исследователь глобального миропорядка Ноам Хомский, «значительную часть международного хозяйства» и обладающих «средствами, позволяющими им как определять политику, так и формировать мысли и мнения людей»[8]).
(Нео)либеральный феминизм, в сущности, редуцирует сложную социальную матрицу до двух общественных «страт» — страты мужчин и страты женщин, но совершенно игнорирует иерархическую классовую структуру внутри этих двух «страт». Вот как подобный феминизм «ложного сознания» охарактеризовала в свое время немецкая радикальная журналистка и социолог, одна из теоретиков и лидеров «Фракции Красной Армии» (РАФ) Ульрика Майнхоф: «Требование равенства полов более не ставит под сомнение общественные предпосылки неравенства между людьми, напротив, оно требует только последовательного проведения несправедливости и равенства в неравенстве: равноправия работниц с работниками, служащих женского пола — со служащими мужского пола, чиновниц — с чиновниками, редакторш — с редакторами, депутаток — с депутатами, предпринимательниц — с предпринимателями. И действительно, эта тема равенства полов рассматривается до сих пор на любом профсоюзном конгрессе по женским проблемам и на любой конференции предпринимательниц, поскольку она закреплена юридически, но не воплощена на практике. Похоже, что несправедливый мир испытывает трудности в деле справедливого распределения своей несправедливости»[9].
В своей статье Соломатина советует левым читать Линду Нохлин, я же, в свою очередь, рекомендую либеральным (или все-таки левым, марксистским, социалистическим?) феминисткам из «Гендерного маршрута» прочесть этот текст Майнхоф. С существенной пользой для себя обнаружат они, что «равенство… полов само по себе имеет мало общего с демократией и эмансипацией»[10].
Впрочем, можно так далеко, к Майнхоф, и не ходить. Достаточно просто подумать: сделалось ли больше политических свобод в Беларуси благодаря тем тридцати процентам женщин, что допущены в марионеточный белорусский парламент? Нет. Разве не женщина в Беларуси возглавляет Центральную избирательную комиссию, печально прославившуюся в связи с махинациями на президентских выборах? Женщина. А возьмем, к примеру, Республику Конго. В 1965 году в ней был установлен диктаторский режим Мобуту Сесе Секо, подотчетный американским политическим элитам и на протяжении более чем тридцати лет проводивший под патронажем МВФ и в интересах западных компаний разорительную для страны экономическую политику. Как вы думаете, сделался ли демократичнее режим в республике, сделалось ли легче чернокожим конголезским беднякам и умирающим с голоду чернокожим конголезским женщинам оттого, что в 89-ом году советником президента Соединенных Штатов по национальной безопасности стала афроамериканка Кондолиза Райс? Естественно, нет. (Даже у себя в Штатах эта женщина не пользуется особенной популярностью у афроамериканского сообщества). И подобного рода примеры можно множить до бесконечности.
А вот что пишет о современном либеральном феминизме американская феминистка левого толка Зилла Айзенстайн: «Американское феминистское движение описано как западными, так и не-западными дискурсами одинаково — как движение белых женщин среднего класса. Хотя такое описание соответствует американскому феминистскому мейнстриму, оно замалчивает различие между мейнстримовым либеральным феминизмом и его неолиберальной/имперской сущностью. При таком уравнивании существование множества других радикальных феминистских направлений просто замалчивается, в результате чего продолжается экспансия правого западного феминизма»[11].
И еще: «Я начала просто говорить, что я феминистка. Но чем более этот термин присваивался неолибералами и глобальным капиталом, тем более я чувствовала себя с ним неудобно»[12].
Стало быть, (нео)либеральный феминизм — не продукт воспаленной фантазии поэта Тимура Хомича, а существует в реальности. Неолиберальные доктрины, теоретически наследуя классическому («свободолюбивому») либерализму, на практике ведут к военным конфликтам, к разорению и нищете развивающихся и слаборазвитых стран в интересах ТНК, МВФ, ВТО и других крупных международных организаций, ничем не ограниченному потребительству в Первом мире на фоне демонтажа «социального государства», экологическим проблемам. Точно так же современный (нео)либеральный феминизм, будучи преемником «старого» либерального феминизма, на деле является одним из многочисленных элементов идеологии грабительского глобального империализма. Увы.
Идем дальше.
Соломатина пишет: «Стремящийся к социальному успеху беларусский “подлинный художник”, противостоящий обществу, демонстрирует какую-то детскую невинность, которая, однако, оборачивается невежественным самомнением. Другими словами, поэт совершенно нечувствителен к любого рода дискриминации других людей, в том числе и женщин, однако весьма чувствителен к дискриминации своей собственной персоны. В своем рассказе он три раза упоминает: “шквал феминистического лая”: “— Уууу!!! — новая волна дискриминации меня”»[13].
Язвительные высказывания Соломатиной звучат нелепо и нехудожественно. У нее получается, что нечувствительность к дискриминации других и чувствительность к дискриминации собственной в сумме дают детскую невинность и невежественное самомнение. Какое-то очень спорное утверждение. Я бы пользовался словами бдительнее. И откуда Соломатина знает о том, что я стремлюсь к успеху в обществе? Я же об этом ей не рассказывал. И если и вправду стремлюсь, то чего ради противостою ему?
«…модераторы дискуссии забыли упомянуть о самом важном — о “левом” и Марксе с Энгельсом. А без них, по мнению Хомича, все разговоры феминисток бесполезны»[14].
Неправда, модераторы не забыли упомянуть о Марксе и Энгельсе, модераторы о них ничего не знают. Или знают, но ненавидят, — дистиллированный постсоветский ум страдает неконтролируемой марксофобией: Маркс и Энгельс — это же те самые, те чудовища, которые изобрели коммунизм, репрессии и ГУЛАГ; те, кого читали кровопийца Ленин, жидомасон Троцкий, маньяк Сталин; те, кому наши деды, отцы и в какой-то степени мы обязаны семьюдесятью годами беспросветной, кошмарной жизни без «Макдоналдса», «Кока-колы» и частного предпринимательства! Собственно поэтому «модераторы» и подняли такой шум, услышав про Энгельса: «Ууу!!!» Непонятно только, господа, кому нужны ваши кухонно-публичные дискуссии, если вы готовы выслушивать только самих себя?