Теплый ветерок гонял вдоль пешеходных дорожек желтые листья, тянули к еще теплому солнцу пестрые лепестки цветы, всматривались в прозрачное и глубокое небо, покачивались в такт дуновениям, разливали вокруг чувство удивительной безмятежности.

На углу шумел проспект: под тканевыми тентами торговали фруктами – еще в открытых лотках, пока не хлынули стылые осенние дожди, – прохаживались легко одетые прохожие, нежились, как и цветы в клумбе, в лучах пригревающего солнышка. Медленно ходил у светофора, сметая с дороги листья в кучу, пожилой бородатый дворник, на него с протянувших ввысь ветки деревьев тут же падали новые.

Мак, прислонившись к выкрашенной черной краской ограде, ждал. Сложив руки на груди, стоял и смотрел на прилегающую к проспекту улицу, ту самую, на которой, скрытое кленами, притаилось высокое невидимое глазу обычного прохожего здание Комиссии.

Ровным рядом дремали бок о бок похожие друг на друга как две капли воды серебристые машины. Семь штук. Без проходящей по крылу ровной белой линии – до поры до времени.

Аллертон бросил взгляд на главный вход, проверил, не показалась ли фигура начальника, и достал из кармана тонкую полоску бумаги, в который раз перечитал бесхитростный написанный ручкой текст.

«А ты умеешь рассказывать сказки на ночь?»

Он случайно нашел записки прошлым вечером в спальне, где Лайза разбирала одежду. Крохотные послания, лежащие в коробке из-под конфет.

Сколько всего она их написала? Собиралась ли показать, отправить, передать? Некоторые закапанные слезами, как та, что он дольше всего мял в пальцах…

«Мне без тебя холодно. Я не жалуюсь… я держусь…»

Каждый раз читая, он чувствовал тяжесть на сердце. Каждое слово – крик души. Каждый обрывок – символ прошлого. Символ ее одиночества.

И символ безграничной любви.

Простые бумажки. Невероятная ценность.

Как и та, склеенная из частей, картина «Мечты». Лайза так и не призналась, почему порвала ее… Наверное, в какой-то момент не верила. Да он и сам, было время, не верил.

У крыльца послышались шаги; Мак очнулся, поднял голову: по дорожке к парковке шагал Дрейк. Как всегда собранный, деловой, подтянутый. И как всегда погруженный в никому неизвестные думы.

Аллертон оттолкнулся от прутьев ограды и вышел из тени.

– Добрый день, Дрейк.

– Добрый-добрый, – легкий кивок, удивленный взгляд. Мак подумал, что никогда не видел у Дрейка по-настоящему удивленного взгляда, скорее, его иллюзию в подходящий случаю момент. – Вроде мы виделись уже с утра.

– Да, виделись.

И замолчал. Понял, что, оказывается, не знает, с чего начать. И стоит ли.

Начальник смотрел вопросительно, ждал.

Пришлось прочистить горло.

– Я хотел сказать «спасибо».

На лице напротив появилась легкая растерянность, мол, не понимаю…

– Спасибо, за тот разговор по телефону.

– Какой разговор?

– Тот, с яхты.

– С какой яхты?

Дрейк поджал губы.

– Хочешь мне в чем-то сознаться?

Аллертон смял в кармане записку и, глядя в проницательные глаза, вновь прочистил горло.

– Не хочу.

– Вот и я подумал, что не хочешь.

Дрейк хмыкнул, перекинул куртку через плечо и прошел мимо. Стоило начальнику выйти из-под деревьев, как в его русой макушке тут же запуталось солнце; заблестела в лучах серебристая ткань.

«Спасибо».

Прошептал еще раз Мак, но уже мысленно.

* * *

– Что такого в том, что я хочу подарить вам катер?

Доктор махал руками так рьяно, что напоминал вентилятор.

– Никакого катера! Вы что, рехнулись?

– Разве это плохой подарок?

– Оставьте его себе, Лайза. Это ваш катер. Лучше пригласите меня однажды на нем на прогулку.

– Но я пока не умею им управлять…

– Вот когда научитесь, тогда и пригласите. Хорошо?

Нахмуренные рыжеватые брови и смеющиеся глаза чайного цвета.

Она не выдержала, сдалась. Кивнула.

И тут же надула губы.

– Но я не знаю, когда научусь!

– Я терпеливый, Лайза. Я подожду.

И он похлопал ее по руке теплой ладонью.

* * *

Плеск воды за бортом, пропитанный солью ветер, белые барашки на вздымающихся волнах.

Лайза с упоением чиркала набросок, это был уже третий вариант гостиной. Рядом лежали еще два листа – обновленный вид спальни на втором этаже и удобные дополнения к кинотеатру в виде второго ряда кресел, полок для дисков и пары декоративных элементов.

С прядей волос стекала вода, капельки соскальзывали на спину, плечи и иногда, образуя разводы, на рисунок. Засунутый в рот пластмассовый колпачок, припекающее макушку солнце – красота!

Наброски давались легко; вдохновение, поддавшись искрящемуся настроению дня, застыло сверху невидимой радугой и с любопытством следило за движениями карандаша.

Лайза на секунду оторвалась от работы, отпила из запотевшего стакана ананасовый сок – звякнули ледяные кубики – и устремила взгляд в горизонт. Туда, где лазурная гладь моря сливалась с пронзительно синим, без единого облачка, небом.

Тепло. Даже жарко. И не скажешь, что осень.

Где-то в отдалении отфыркивались, слышались одинаковые всплески, в которых легко угадывались гребки сильных мужских рук – наслаждался теплой водичкой Мак. Его мокрая голова то показывалась над поверхностью воды, то вновь исчезала в глубине под волной.

Лайза отложила листок и взяла чистый. Нарисовала на нем улыбающееся лицо в выпуклых пластиковых очках. Штрихами набросала волосы, хорошо ухватила линию губ, добавила тень сбоку от носа.

Теперь с бумаги сквозь плавательные очки смотрел довольный жизнью спортсмен.

Художница привередливо наклонила голову и высунула язык. Погрызла карандаш. Затем пририсовала под водой крупное мускулистое тело в трусах, отдельно выделила спереди бугор.

Еще раз наклонила голову, изучила бугор, хитро улыбнулась и стерла его резинкой. Сделала его в два раза больше, заштриховала.

Захихикала.

Через минуту сзади послышались шлепки босых ступней.

– Прохлаждаешься?

– Прогреваюсь.

Лайза продолжала с упоением вырисовывать довольному спортсмену, вероятно, причину его довольства.

Мак, вытершись полотенцем, подошел сзади и положил руки на лямки купальника. Скользнул вниз, погладил, чуть сжал ладонями груди. Потом раздвинул ткань в стороны и высвободил их наружу. Наклонился, полюбовался зрелищем.

– Вот. Они должны быть вот так.

Лайза откинулась назад и засмеялась.

– Ага. То есть как бы в купальнике, но без него.

– Ты же знаешь меня, извращенца, – довольная усмешка и пальцы, поглаживающие соски. – Каждому мужику хочется раздвинуть купальник в стороны, чтобы все выпало.

– Догадываюсь! Вам только и подавай, чтобы все выпало.

– О-о-о, так я не один такой!

Мак отнял ладонь, взял неоконченный рисунок и принялся его рассматривать.

– Вижу-вижу, к какому месту у тебя был наивысший интерес!

– Точно! Я и сейчас хочу проверить, все ли правильно нарисовала.

Лайза юрко поднялась с места, развернулась и стянула со стоящего позади мужчины мокрые плавки. Опустилась на колени, держа их в руках, полюбовалась покачивающимся из стороны в сторону органом. Облизнулась.

– Обожаю, когда с него стекает вода. Какие мокрые кудряшки… какой хорошенький писюн! Моя сосисочка… Ой, большой писюн… Ой! Совсем большой писюн!..

Спокойно висящий до того член набух, заметно увеличился в размере и теперь смотрел не в пол, а прямо ей в лицо.

– Принцесса! Ну, отдеру же тебя сейчас прямо здесь!

Лайза неторопливо приподнялась с коленей, встала, потершись собственным телом о выпуклую часть, приложила палец к губам и спросила, хитро сверкая глазами:

– Прямо здесь?

Тяжелое дыхание, тяжелый взгляд.

– Если решишь убегать, я буду голым бегать за тобой по палубе. Все равно догоню.

– Знаю. Догонишь. Поэтому сначала лучше я… тебя… отдеру…

– Что?

И она плавно опустилась на колени.

Догорел закат, на небе высыпали первые звезды. Воздух похолодел; приятно щекотали обнаженную кожу горячие пузырьки джакузи.

Лайза отпила из бокала шампанского, поставила его на бортик, потерлась затылком о подбородок любимого мужчины и промурлыкала:

– Как здорово. Вокруг темно, а мы тут как в освещенном оазисе, да?

– Да.

– От нас свет по волнам. Наверное, рыбы смотрят. Мы им спать мешаем.

– Не думаю, что мы им мешаем.

– Ну, мы же тут плаваем. Лампочки горят, окна светятся, а они в глубине щурятся.

Мак тихо засмеялся и намотал на палец длинный мокрый локон.

– Рыбы не щурятся. Они уплывают туда, где темно.

– На глубину?

– Наверное.

Ее попка приютилась между его раздвинутыми ногами, живот поглаживали пальцы. Иногда сползали к лобку, щекотали его. Лайза жмурилась от удовольствия.

– А мы тоже возьмем и поедем к горизонту! Исследовать, где кончается безымянное море.

– Без карты и направления?

– Точно. Возьмем с собой побольше продуктов…

– Крабового мяса и гороха?

Лайза прыснула в кулак.

– И газовую горелку…

– Тут, вообще-то, полноценная кухня есть.

– А-а-а, все равно… – расслабленно махнула в воздухе мокрая ладошка. – Я буду капитаном, а ты сильным, крепким и загорелым моряком.

– Ну, вот еще! Морская владычица. Ты у штурвала, а я всю грязную работу? Не согласен.

– А у меня же еще есть неиспользованное желание? Могу всякого пожелать.

– Знал бы я, чем все это обернется…

Тело сзади подрагивало от смеха.

Улыбаясь, Лайза подняла глаза и долго смотрела на черное покрывало неба с россыпью звезд.

– Мак?.. – спросила серьезно.

– Что?

– А вот и у тебя, и у меня… на плече… осталась Печать. Скажи, она умерла, погасла? Я как-то раз чувствовала ее пульсацию, слабую такую…

– Нет, не умерла.

Всплеск воды; темноволосая голова повернулась, взглянули с любопытством синие глаза.

– Как так? Ведь ее…

Мак улыбнулся.

– Печать живая. Ее действие можно прервать, но если любовь жива и оба этого хотят, связь остается.

– Так я могу с тобой мысленно разговаривать!

Как же он любил эти восторженные возгласы, эту искреннюю радость в глазах, эту непосредственность и это неподдельное счастье, разливающееся на ее лице вместе с улыбкой.

– Можешь. Печать окрепнет. Ведь любовь есть?

– Есть!

– И будет?

– Конечно, будет!

– Тогда и все будет.

И он, полностью счастливый, обнял свою избранницу, уткнулся носом во влажные волосы, пахнущие лавандой и солью, переплел под водой пальцы и закрыл глаза.