Лайза забыла, что можно быть такой счастливой. А может быть, никогда об этом не знала. Она лежала, чувствуя обнимающую ее руку, и млела. Тепло постели, ласковый утренний свет, спокойное дыхание.

Он не коснулся ее этой ночью… Нет, коснулся, но не так: всю ночь прижимал к себе, нежно гладил по волосам, целовал. Просыпался, даже если она чуть откатывалась во сне, снова придвигал к себе, окутывал теплом и лаской, усыплял.

А вчера мыл ее в ванной. Мыл так осторожно, будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой: аккуратно тер шею, спину, пальчики на ногах, а после укутал в огромное пушистое полотенце и унес спать.

Как хорошо… Как чудесно снова быть здесь. Дома.

Не сидеть, припарковавшись на пустой дороге в Мираже, глядя на темные окна; не думать, узнает ли тебя сканер, если войти в ворота; не пытаться уснуть в душной от тишины квартире, поддерживая слабый огонек надежды, что завтра будет лучше…

Все, вернулась.

Может подняться в ту спальню, где висит знакомая картина; развалиться на диване в гостиной; прыгать с попкорном вокруг огромного экрана в кинозале.

Дома.

Мак не выспался, устал, она знала это. Но все же не удержалась, повернулась к нему лицом, дождалась, пока откроются сонные глаза, и улыбнулась.

– Привет, чудо! А давай во всех комнатах дизайн переделаем?

Раздался стон; из-под натянутой на голову подушки донеслось:

– Создатель, выключи ей мотор в попе…

– Эй! – Лайза оторвала от лица прижатую подушку, откинула ее в сторону и со смехом навалилась сверху. – Доброе утро! А как насчет поцелуя?

На небритом лице растеклась добродушная улыбка.

– Вот с этого и надо было начинать… Если поцелуй будет хорошим, тогда делай, что угодно.

– Ура-а-а-а!

– Вот же какая…

Мак комично зарычал, перевернул Лайзу на спину и принялся щекотать; комната наполнилась счастливым заливистым смехом.

– Яичницу будешь?

– Буду!

– И бекон?

– Да!

– Тосты?

– Два!

Со сковороды на тарелку соскользнула аккуратная, с дольками томатов, глазунья. Сверху легли два съежившихся гармошкой ломтика мяса. Все это присыпалось укропом и петрушкой.

– Вкуснота какая! – в ожидании завтрака Лайза крутила в руках пустое блюдце, разрисованное яркими пестрыми цветочками; неизвестный художник с душой прорисовал каждый листочек, усик и нераскрывшийся бутон. К блюдцу прилагались шесть тарелок и стаканов со схожим дизайном. – Ты правда сам это купил? Ходил между рядами, разглядывал, выбирал?

Мак почему-то смутился.

– Да. Подумал, что тебе понравится.

И быстро перевел тему:

– Кофе, сок?

– Конечно, кофе! Он у тебя замечательный.

Когда на столе появились две исходящие кофейным паром кружки, повар отложил полотенце, сел напротив, отодвинул в сторону яичницу и достал из кармана знакомую бархатную коробочку. Открыл, поставил на стол; зеленовато-коричневые глаза хитро блеснули.

– Ну что, попытка номер два?

Лайза тут же прытко приподнялась, будто только и ждала этого момента; упершись носочками в нижнюю перекладину стула, дотянулась до коробочки, извлекла кольцо и натянула себе на палец. С широкой улыбкой три раза кивнула.

– Да! Да! И да!

Аллертон завис с отвисшей челюстью, затем шлепнул себя ладонью по лбу, притворно застонал и достал второе кольцо – мужское.

– Ну, хоть с этим ты мне поможешь? Или я, как ты, должен сам?

Она надела ему кольцо со всей нежностью, на которую была способна, погладила по ладони и заглянула в глаза.

– Люблю тебя, Мак. Очень-очень!

Он прижался к ней лбом, переплел их пальцы и прошептал:

– А я-то тебя как.

* * *

В прихожей, как упаковки из-под гигантских подарков, стояли две пустые картонные коробки. В них отправлялись свернутая одежда, обувь, книги, нужная, полезная и просто привычная мелочь: карандаши, бумага, любимая кухонная посуда…

– Гречка?

– Угу.

– Овсянка?

– На завтрак.

– А заливать ее чем? Йогуртом?

– Варить на воде.

Мак, помогая собирать вещи, прохаживался по гостиной, переступая через многочисленные пакеты и свертки.

– А газовую горелку ты тоже уже купила?

Лайза вытащила из шкафа розовую блузку, придирчиво осмотрела и бросила на стопку вещей с мысленной пометкой: «не забыть взять с собой».

– Не успела.

В соседней комнате зашуршал полиэтилен.

– Хлеб?

Она не ответила, лишь улыбнулась, время от времени любуясь переливающимся в кольце камнем.

– Слушай, принцесса, наличие некоторых круп я могу понять, но горох?

– А что горох? Его можно грызть и сухим.

– А потом пукать?

Из спальни послышался смех.

– Меня бы все равно никто не услышал. Там я могла бы устроить «узорную мазаницу», и никто бы мне слова не сказал.

– Ну да. С таким-то количеством консервов. Печеночный паштет, рыба, рыба, еще раз рыба… крабовое мясо. Королевский выбор!

– Отвезем Хвостику. Сами все равно не съедим.

Мак вошел в комнату и нежно обнял несостоявшегося матроса сзади; Лайза отложила штаны, которые держала в руках и замерла, – пропиталась нежностью момента. Его щека, прижатая к ее голове, теплые пальцы, поглаживающие запястье.

– Неужели ты правда собиралась выйти в море?

Она кивнула; перед глазами встал тот вечер, когда она составляла список. Собрала всю волю в кулак, наплевала на отсутствие знаний и атакующие, как стая коршунов, страхи.

– Собиралась.

– Даже катер купила, – он хмыкнул, но не весело – грустно, с оттенком боли из прошлого. – Поверить не могу. Чудище… Ты ведь могла утонуть. Первый шторм, и что тогда?

– Знаешь, мне было проще утонуть, чем жить без тебя.

Это была правда без излишней сентиментальности или жалости к себе, а от того и высказалась легко.

Мак развернул Лайзу лицом, долго и тяжело, поджав губы, смотрел в глаза.

– Никогда не рискуй собой, слышишь? Нас двое. Ты не одна. Никогда больше так не делай.

– Тогда я была одна. А теперь так делать не буду.

Прижатая к широкой груди щека, закрытые глаза и один на двоих пульс.

О том, как жила в одиночестве, о серых буднях, трудностях с вдохновением и деталях несостоявшегося морского плана она рассказала тем же вечером, когда они, закончив с переездом, сидели в машине, ели жареную картошку из картонной упаковки и смотрели на тонущий в прохладном розоватом закате город.

– Я чуть деру не дала из того магазина, когда продавец спросил меня про водоизмещение!

Мак делал вид, что трет глаза – деликатно пытался не хрюкнуть.

– Смешно тебе! А я вообще ни в зуб ногой о том, какие бывают двигатели. Он на меня смотрел, как на дуру! Ну, собственно, не так уж он был и не прав…

– Не дура. Просто редкая девушка, которая идет вперед несмотря ни на что.

– Да уж… А я и не знала все это время, что ты жил на яхте, голову сломала, почему дом пустой, пока доктор мне не сказал, где ты…

– Так вот кто ответственен за покупку катера!

– Мы ему его и подарим.

Лайза мягко улыбнулась.

Осень, теплый вечер, хорошо на душе. Внутри наконец появилось ощущение, что горбатое полотно жизни расправилось, разровняло складки, и впереди расстелилась долгая гладкая и счастливая дорога. Пусть иногда в дождь, а иногда в солнце, лишь бы вместе.

Отражали лучи уходящего солнца высокие небоскребы, висели вдали дымчатые, как вуаль, облака, теребил высыхающие листья ветер.

– А я видел тебя по телевизору в тот вечер.

– Правда?

Он смотрел на нее с такой теплотой, что Лайза порозовела. И почему-то смутилась.

– Я пацанка, да?

– С такими-то титьками? Уж прости за слово…

– Да я не об этом!

Она хлопнула его по колену и притворилась возмущенной. Каждое действие, каждый жест теперь доставляли особенное удовольствие и еще раз напоминали о том, что теперь можно все: шутить, дурачиться, сидеть обнявшись. Потому что теперь разрешено. Теперь есть время…

– Нет, Лайза, ты не пацанка. Ты чудесная женщина – мягкая и живая. Очень подвижная. И я очень гордился тобой тогда. Даже выкинул телефон за борт, чтобы не позвонить и не поздравить.

– Что, правда? Телефон выкинул?!

– Угу. А наутро поехал за новым. Мне шеф головомойку устроил, потому что я пропустил два вызова.

– Вот это да! А я тебе не рассказывала, как праздновала месяц нашего знакомства одна? В ресторане? Где какой-то идиот подсел ко мне за столик?

– Это какой еще идиот?! Найду и зарэжу!

Мак смешно скопировал акцент из популярного фильма, и Лайза рассмеялась, неуклюже дернула рукой и снова, как и когда-то, рассыпала остатки картошки по коврику и виноватыми глазами посмотрела на поднявшего брови водителя.

– Я все исправлю! Отработаю!

– Натурой?

– Э-э-э…

– Ну что ж, – водитель радостно потер ладони, – поехали!

С готовностью взревел мотор пригревшейся на холме машины.

* * *

– Если это называется отработкой, то я готова отрабатывать за все… Днем, ночью, в выходные…

Обнаженная Лайза мягко приподнялась и опустилась на то, по чему она истосковалась не меньше, а то и больше, чем по всему остальному – скользкому, горячему, тугому… ох, какой же она вновь стала пошлой. И как же она скучала по пошлой себе…

Расслабленное мужское тело под бедрами, взгляд из-под полуприкрытых век, лежащие на бедрах горячие мужские ладони.

– Сделай так еще раз…

Она вновь приподнялась, почувствовала, как влажная упругая головка почти выскользнула наружу и мягко села, сделала движение тазом вперед-назад, потерлась.

Не отрывая взгляда от округлой груди, Мак застонал.

– Обожаю твои соски… с ума от них схожу… Одна мысль о них – и стояк на полдня обеспечен. А теперь и этот «ежик»…

– Этот «ежик» там только потому, что брить его некому, – Лайза наклонилась вперед и медленно, смакуя каждое движение, поцеловала самые вкусные на свете губы. Потерлась своей грудью о мужскую, чем вызвала еще один хриплый стон.

– Что значит некому? Руки оторву любому, кто попробует…

– Мне было не до того, а тебя рядом не было.

– Так сегодня и займемся, не будем откладывать…

Она улыбнулась довольной кошкой, а когда Мак принялся подушечкой пальца ласково поигрывать с влажным клитором, ускорила темп, начала насаживаться до самого конца.

– Женщина, мне крышу от тебя снесет!

М-м-м…

Отыскала пальчиками круглую тугую мошонку и принялась ее поглаживать. И без того большой член ощутимо увеличился и стал еще тверже. Теперь, когда Мак согнул колени, тот напоминал поршень, обосновавшийся внутри – да, мой домик, только мой, внутрь, наружу, внутрь, наружу…

Лайза застонала. Выпрямилась на несколько секунд, но затем снова легла Маку на грудь, слишком вкусно было его целовать в процессе, не хотелось отрываться. Мужская ладонь, до того поглаживающая ягодицу, сместилась – один из пальчиков проник в попку.

– Перестань… негодник…

– Я же вижу, что ты с ума сходишь, когда я так делаю…

Движение пальца вторило движению члена. От жара тела скользили друг по другу; влажные губы, жаркое дыхание, слипшиеся в непорядочном месте тела. Они совокуплялись, отдаваясь процессу полностью, в экстазе мозг и тело, жаждали лишь одного – проникнуть друг в друга еще глубже, жарче, с еще большей страстью…

– Обожаю тебя, сладкая…

Он толкал ее на себя, надевал, вколачивал по самую мошонку, а она готова была отдать все на свете, лишь бы процесс не прерывался. Поднималась и опускалась, покручивала тазом, покусывала губы.

– Прекрати… меня… трогать… Везде. Я же так…

Но сладкие пальчики остались глухи к липовым молитвам – один поглаживал клитор, второй продолжал проникать в попку.

– Мак… я… Мак…

Ускорившись еще, член скользил туда-обратно.

Она не сумела закончить фразу – взорвалась невидимой вспышкой, вцепилась в мощные плечи, застонала и почувствовала, как стальные ладони сжали бедра, запретили им двигаться, и как секундой позже запульсировал внутри, содрогаясь, пенис.