Ману была в холле, когда приехал Джеймс. Она стояла у стойки, разговаривая с кем-то из сотрудников отеля.

– Я жду звонок из Дубая, – сказала Ману, и он кивнул.

Появился Спенсер. Заметив брата, он подошел и поинтересовался, появились ли у него планы насчет свадьбы.

– Я дам тебе знать, – пообещал Джеймс, хотя решил, что сообщит об этом своей семье постфактум.

Как только Ману освободилась, они направились к лифтам. Джеймсу нужно было сохранить Ману в качестве союзника, но при этом тактично сообщить, что пока ее помощь не требуется.

В конце концов, она может понадобиться для связи с Зейном.

– Я собираюсь сейчас поехать домой и поговорить с Лейлой, – сказал он.

– А я думала, что ты хочешь еще поработать со мной, – заметила Ману. – Вечером я улетаю, не забыл?

– Я помню, – кивнул Джеймс, – и хотя я весьма признателен тебе за помощь, но сейчас мне нужно поговорить с Лейлой.

– Тебе без меня не обойтись, Джеймс. Как продвигается твой арабский?

– Ужасно.

Джеймс произнес несколько фраз, которые ему удалось выучить, и Ману посмеялась над его попытками воспроизвести гортанные звуки. Точно так же веселился бы и его отец.

Лейла не стала бы смеяться.

Джеймс был в этом уверен.

Однако он не догадывался, что именно в этот момент разбилось сердце женщины, которую он любил.

Лейла подошла к стойке портье, когда Джеймс и Ману направились к лифтам. Глядя, как они входят в кабину, она всем сердцем надеялась, что дело обстоит не так, как выглядит со стороны.

Лейле хотелось верить Джеймсу. Он не может уложить в постель другую женщину.

Она увидела, что лифт остановился на семнадцатом этаже. Она нажала кнопку. Лифт спустился вниз. Его кабина была пуста.

Нет!

Но даже сейчас ей хотелось верить ему.

Даже поднимаясь вверх, она все еще твердила себе, что ошибается.

Конечно, ошибается, потому что мужчина, которого она любила сегодня ночью, не способен на предательство. Этот мужчина привел ее в свой дом.

Или это все было сделано для того, чтобы он чувствовал себя свободным и мог развлекаться в отеле с любовницей?

Идя по застеленному ковром коридору, Лейла вспоминала о тех вечерах, когда от Джеймса пахло незнакомым парфюмом.

Она шла и прикидывал, за какой дверью они могут находиться. И вдруг Лейла услышала то, что привело ее в ужас, – голос Джеймса и женский смех.

Ей хотелось толкнуть дверь ногой, ворваться в номер и расцарапать ему лицо… Но какой в этом смысл?

Что это изменит?

С самого начала Джеймс не скрывал, что он плейбой.

Только обстоятельства заставили их остаться вместе.

Слез не было, не было и гнева. Все, что чувствовала Лейла, – это усталость. Усталость от мира, который снова и снова отвергал ее любовь.

Она попросила шофера отвезти ее домой.

– Но тебя все равно любят, – сказала она маленькому человечку внутри ее. – Ты самый любимый и желанный ребенок. И я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Лейла собиралась справиться с этим одна.

Она отказывалась жить с мужчиной, который по-настоящему не любит ее. У ее дочери будет мать – сильная женщина, а не жертва. Мать, которая никогда не подставит другую щеку.

Лейла достала маленький саквояж.

Ей ничего от него не нужно.

Ничего.

Она сняла платье, которое Джеймс заказал для нее, и надела то, в котором приехала в Нью-Йорк. За своими вещами она решила прислать кого-нибудь позже. Она просто не могла дольше находиться здесь, в его квартире, чувствовать его запах. Запах мужчины, который украл ее сердце.

Лейла взяла деньги, заработанные в ресторане, паспорт и положила их в саквояж. Потом она сняла кольцо, которое подарил ей Джеймс на том постыдном шоу, заманивая ее в ловушку.

Ему это не удастся.

«Надеюсь, она стоит того», – написала она сообщение и, бросив телефон на кровать, вышла из квартиры.

Джеймс получил эсэмэску, когда садился в машину у «Чатсфилда», и тут же позвонил ей. Она не ответила.

– Когда вы отвезли Лейлу домой, с ней было все в порядке? – спросил он у водителя.

Тот пожал плечами:

– Она была не очень-то разговорчива… Хотя она вообще мало говорит. Когда мы подъехали к дому, она попросила отвезти ее в «Чатсфилд».

Джеймс велел шоферу подождать у подъезда. Но как только он открыл дверь квартиры, то понял, что Лейла ушла.

Ее телефон был здесь, кольцо тоже. Все было – не было только ее.

Джеймс подошел к комоду, где она хранила деньги и паспорт. Даже не выдвигая ящик, он знал, что там пусто.

Он приказал отвезти его в «Харрингтон» и, когда портье опять завел песню о политике конфиденциальности, сделал такое свирепое лицо, что тот скис.

– Под этим именем у нас никто не регистрировался, – сказал портье.

– А под другим? – спросил Джеймс, и, вероятно, агония, написанная на его лице, а не гнев заставила портье покачать головой.

Джеймс позвонил Ману и рассказал, что случилось. Ману предложила подежурить возле стойки в «Харрингтоне» – на случай, если Лейла там все же появится.

– Я ей все объясню, если увижу, – пообещала она, и Джеймс поблагодарил ее.

Хотя вряд ли Лейла туда отправится. Она знает, что это первое место, где ее станут искать.

Это был самый ужасный вечер в его жизни. И кошмарная ночь.

Машина кружила по городу, Джеймс напряженно всматривался в лица прохожих, но все было тщетно. Он заехал в восточный ресторан, где работала Лейла, но там ее не видели. Менеджер пообещал сообщить ему, если она появится.

Джеймс позвонил Спенсеру и попросил его просмотреть записи камер видеонаблюдения. А потом он поехал в аэропорт Кеннеди, где когда-то Лейла впервые в жизни увидела снег. Честно говоря, он не знал, что делать.

У него был с собой ее телефон, и он мог бы позвонить ее родителям, чтобы узнать номер Зейна. Но Джеймс прекрасно понимал бесполезность этой затеи.

Наконец, вернувшись и очутившись в аллее за «Чатсфилдом», он, словно пьяный, принялся выкрикивать ее имя.

Джеймс пал духом.

Лейла могла быть сейчас на пути в Шурхаади. Неужели она готова жить в стыде и позоре из-за внебрачного ребенка? «Что станется с моей дочерью?» – в ужасе думал Джеймс.

Он поднял глаза к беззвездному небу, по которому, возможно, уносились от него два самых любимых существа….

Джеймс нашел Лейлу всего лишь в десяти минутах ходьбы от своего дома. В парке.

– Не стоит разгуливать ночью одной, – сказал он, садясь на скамейку рядом с ней.

Лейла не могла заставить себя поднять на него глаза. Она продолжала смотреть на парк, в котором когда-то поверила, что нашла свой дом.

– Единственное, что меня пугает, не ночь. Я боюсь поверить тебе и твоим объяснениям. – Она бросила на него быстрый взгляд и отвернулась. Было больно смотреть на его лицо – лицо лгуна. – Я видела тебя с твоей блондинкой, – выдохнула Лейла с презрением.

– Моей?..

– Ну, она стоила того?

– Вообще-то нет, – ответил Джеймс и успел перехватить ее руку. – Это Ману…

– Меня не интересует, как ее зовут, – бросила Лейла.

– Она пыталась помочь мне связаться с твоим братом. Я хотел попросить его поговорить с твоими родителями.

– В гостиничном номере? Я слышала, как ты смеялся.

– Этот номер предназначен для деловых встреч. Ману сидит сейчас в холле отеля «Харрингтон» – на тот случай, если ты там появишься.

– Ты возвращался домой с запахом чужих духов, ты веселился с другой женщиной в номере отеля, за закрытыми дверями…

– Она смеялась надо мной, Лейла, – сдавленно проговорил Джеймс, и что-то в его голосе заставило ее посмотреть на него.

Скрипнув зубами, он заставил себя произнести:

– Ana ata’allam al arabiyya.

Он сказал, что учит арабский язык.

Лейла не рассмеялась. Она снова начала верить Джеймсу.

– Ты это делал для меня?

– Я надеялся, что смогу поговорить с твоим отцом. Но, если честно, временами я не был уверен, что мне это удастся. Я не хотел обнадеживать тебя. И не хотел, чтобы ты смеялась над моими попытками выучить язык.

– Почему я должна смеяться? Это так благородно! Хотя ты, вероятно, разочарован тем, что родится девочка…

– Я ужасно рад, что у нас будет девочка!

Вера в Джеймса крепла. Лейла почувствовала, как его рука мягко поглаживает ее живот. Ей это очень нравилось.

– Я боялся, что потерял вас обеих. Я думал, что ты уже на пути домой…

– Мне нечего там делать. И я никогда не посмела бы отнять у тебя твоего ребенка, Джеймс.

Он удовлетворенно кивнул. Ее слова навсегда исключили этот кошмар из его жизни.

– Я запутался, Лейла. Ману рассердилась из-за фотографии в газете и потребовала, чтобы я не прикасался к тебе в публичных местах. Она считает, что это оскорбляет не только твою семью, но и тебя. Но, конечно, мне, прежде всего, надо было обсудить это с тобой.

– Да, надо было. Твои прикосновения никогда не оскорбляли меня, – вздохнула Лейла. – В противном случае ты заметил бы это.

– Разумеется.

– И с моей семьей ты тоже ничего испортить не мог. Хуже все равно быть не может.

Лейла расплакалась. Джеймс видел ее боль, но знал, что причиной является не он.

– Может быть, они все еще скорбят о Жасмин… – мягко сказал он.

Джеймс понимал, что не стоит критиковать чужую семью.

Лейла покачала головой.

– Мне было стыдно рассказывать тебе… – начала она.

– Никогда не стыдись мне что-либо рассказывать.

– Мама… она никогда меня не любила…

Джеймс обнял ее за плечи и возразил, что конечно же мама ее любила. А потом в ужасе услышал, что мать Лейлы даже не прикасалась к ней.

– Меня кормили служанки, – продолжала она. – Мать настолько ненавидела меня, что сама кормить не пожелала. В ту ночь, когда я ушла из дворца, она наконец призналась, что лучше бы умерла я, а не Жасмин. А когда я сегодня позвонила ей, она спросила, в какой момент ты сказал, что любишь меня: до того, как я раздвинула ноги, или во время…

– Я никогда не смог бы посмотреть тебе в глаза и признаться в любви, если бы не любил.

– Но ты в любом случае женился бы на мне.

– Трудно сказать. Теперь я в этом не уверен. Мне совсем не нравится то, что я вижу в доме своих родителей. Не в моих привычках давить на кого-то. Но я боялся, что ты можешь вернуться на родину.

– Никогда! – воскликнула Лейла. – Мама сказала, что во дворце стало лучше без меня. Даже слуги теперь чаще улыбаются. Она сказала, что мой отец снова начал гулять по вечерам в саду…

– Я бы тоже начал гулять, если бы был женат на этой безумной, – заявил Джеймс. – Я гулял бы утром, днем и вечером. И еще я играл бы в гольф.

– Ты думаешь, он это делает, чтобы держаться от нее подальше? – нахмурилась Лейла.

– Эй! Готов поклясться, что слуги не так уж счастливы. – Он шутливо толкнул ее локтем, и она наконец улыбнулась. – Это злая королева, – добавил он. – И когда родится наша дочь, ты больше не увидишь королеву и не услышишь ее, если только сама не захочешь.

– Обещаешь?

– Обещаю. А я никогда не даю обещаний, которые не могу выполнить.

– Я верю тебе.

Теперь Джеймс понимал, почему Лейле так трудно было поверить в его любовь.

Она просто не знала, что это такое.

Он поцеловал любимую женщину. И его не волновало, сколько фотографов может стоять вокруг.

Лейла чувствовала его губы на своих губах, ласковое поглаживание его рук. Его прикосновения предназначались ей. Только ей.

Любовь не просто существовала, она была с ними.

Джеймс ненавидел королеву Фаррах.

Ненавидел так, как Лейла не могла себе и представить. Он учил ее язык и часами просиживал с Ману, пытаясь решить возникшую проблему.

Было начало августа. Роды должны были начаться со дня на день, а Джеймс все еще не мог жениться на Лейле. Несмотря на вежливые письма, несмотря на все усилия Ману и Зейна, им никак не удавалось получить ее свидетельство о рождении.

– Я собираюсь поговорить с ее отцом, – заявил Джеймс и набрал номер.

Он заговорил по-арабски и попросил пригласить к телефону не королеву Фаррах, а его величество.

Просьба была изложена кратко.

– Мне нужно свидетельство о рождении Лейлы, – сказал Джеймс. Он не сомневался, что сегодня во дворце разразится скандал из-за того, что он имел наглость позвонить. – Я собираюсь жениться на ней.

Ответом ему было молчание.

– Если я не получу свидетельство в течение недели, – не отступал Джеймс, – я буду звонить каждый день. Или писать письма. Или дам интервью вашим журналистам… – Губы Ману сжались. То, что собирался сделать Джеймс, было прямым оскорблением. – Надеюсь, шум, который я устрою, не сильно расстроит вашу жену и не принесет вам слишком много проблем.

Через неделю свидетельство было прислано по электронной почте.

А еще через два дня Джеймс стоял рядом с Лейлой в Центральном парке. Их бракосочетание проходило около того места, где он признался ей в любви.

Потом они сфотографировались на той самой скамейке, где любила сидеть Лейла со стаканчиком кофе. И где Джеймс нашел ее той ночью.

У них уже было много общих воспоминаний.

Свадьба была очень скромной.

Лейла надела кремовое платье, украшенное шелковой вышивкой цвета осенней листвы – в тон деревьям, необыкновенно эффектным в это время года.

На Джеймсе был костюм и мокасины без носков. И хотя он подстригся ради такого события, но бриться не стал.

Все, что им оставалось сделать, – это отловить парочку гуляющих, которые были только рады остановиться на пару минут, чтобы оказать им небольшую услугу и стать свидетелями. Брак был необходим в первую очередь Лейле. Ей непременно хотелось выйти замуж до того, как родится ребенок.

Воздержание Джеймса от спиртного несколько затянулось. Завтра Лейле собирались делать стимуляцию, поскольку она уже перехаживала.

Сейчас ребенок толкался в ее животе, словно аккомпанировал поцелую родителей. Какой-нибудь не слишком порядочный прохожий мог бы заработать состояние, продав это фото прессе.

А потом они пообедали в ее любимом ресторане. Менеджер позаботился, чтобы им предоставили самый лучший столик. Но, даже чувствуя себя абсолютно счастливой, Лейла нервничала.

– Что-то не так? – забеспокоился Джеймс.

– Ничего серьезного, – сказала она. – Это была замечательная свадьба, но сейчас… я хотела бы пойти домой.

Когда они вошли в подъезд, то увидели в холле Эстер и Мэтью.

– Я хотел бы представить вам свою жену. – В голосе Джеймса звучала гордость.

– Это чудесно!

Да, это было действительно чудесно.

Джеймс никогда не думал, что внесет свою жену – к тому же довольно-таки тяжелую беременную жену – в квартиру на руках. Но теперь это казалось ему абсолютно естественным.

Последнюю неделю они активно занимались любовью, поскольку Мьюриел заявила, что это поможет вызвать роды.

Но ничего не случилось.

И сегодня тоже.

Лейла лежала, глядя то на спящего Джеймса, то на плывущую в небе луну.

Миссис Лейла Чатсфилд. Ее новое имя.

Все, на что она надеялась, сбылось.

У Лейлы ныла спина, и она решила принять горячий душ. Потом снова легла в постель, но ничего, даже ощущение счастья, не помогало ей сегодня заснуть. Наконец она не смогла сдержать стон. Это был не просто дискомфорт, ощущение было гораздо более сильным.

– Это сон, – пробормотал Джеймс, поворачиваясь к Лейле. – Это просто сон.

– Нет, Джеймс, не сон…

– Я знаю… – начал он, но, должно быть, почувствовал твердость ее живота под своей ладонью и понял, что дело не в ночном кошмаре.

Это была реальность.

– Это не боль, – сказала Лейла в клинике, отказываясь от анестезии.

Болью было то, что творят некоторые родители со своими детьми.

А это просто физическое страдание.

Его можно вынести.

А еще она хотела видеть рядом с собой мужа, который говорил бы, что все скоро закончится…

– Девочка, – произнес Джеймс, словно они этого не знали.

Лейла посмотрела на ребенка, лежащего у нее на животе. Даже если она и не была готова к фотосессии – со сморщенной кожей из-за задержки на десять дней, – эта малышка показалась ей самой красивой девочкой, которую она когда-либо видела. Ее ножки были синюшными, но уже начинали розоветь, так же как и восхитительный носик, который пока был слегка приплюснут.

Лейла смотрела, как Джеймс сам, своими большими руками, аккуратно перерезал пуповину.

Теперь уже порозовевший ребенок жадно искал ротиком еду. Лейла не думала, что ее дитя может быть таким голодным, когда поднесла его к груди.

Был момент, когда ей захотелось позвонить матери и поделиться с ней радостной новостью.

– Я боюсь, что она может сказать что-нибудь плохое и все испортить, – поделилась она сомнениями с Джеймсом.

– Я мог бы сам позвонить, если хочешь, – предложил он без особого энтузиазма.

– Ну, не знаю… – Лейла взглянула на маленького беззащитного ребенка.

«Она прекрасна, – подумал Джеймс, глядя на спящую жену. – Они обе прекрасны», – поправил он себя, посмотрев на лежащую рядом девочку.

Темноволосая мама и темноволосая малышка… каждая из них завоевала его сердце с самого первого взгляда.

Пока Лейла спала, Джеймс сидел рядом, держа ребенка на руках. Он не мог поверить, что это его дочь. Он не мог представить мир без нее.

Девочка была завернута в одеяло. На голове у нее была шапочка. Джеймс сдвинул шапочку немного в сторону, чтобы полюбоваться кудряшками дочери. Он посмотрел на ее маленький носик, который, как объяснила Кэтрин, был слегка приплюснут из-за прохождения по родовым путям. Но она уверяла, что это скоро пройдет.

«Извините, – подумал Джеймс, – ее носик просто идеален».

И ему нравились ее пальчики. Они сомкнулись вокруг его указательного пальца. Он вспомнил обо всех тех склонах, с которых беспечно бросался вниз, и пришел в ужас. Все. Никогда! Он больше не может позволить себе рисковать.

Джеймс взглянул на начавшие прибывать букеты.

В отличие от Лейлы он привык читать карточки.

Почему в некоторых из них между восклицательными знаками чувствуются знаки вопросов? Почему кто-то, затаив дыхание, ждет, когда Джеймс погубит то, что стало самым лучшим в его жизни?

Любовь, вспыхнувшая в отеле «Харрингон» несколько месяцев назад, была непостижима, но он больше не желал искать объяснения этому или извиняться перед кем-то за ту ночь.

У их ребенка пока не было имени, и Джеймс молил Бога, чтобы Лейла не захотела назвать ее Жасмин.

– Ты хорошая девочка, – сказал он дочери, открывшей синие глазки. – Я очень люблю тебя.

Проснувшись, Лейла улыбнулась. Она догадывалась, о чем думает ее муж. Она не забыла, как вытянулось его лицо, когда она предложила назвать девочку Жасмин. Лейла улыбнулась еще и потому, что в первый же день он сказал их дочке, какая она хорошая и как он ее любит.

Точно так же Джеймс заставлял чувствовать себя и Лейлу, когда она была рядом с ним.

– Могу ли я подержать ее? – спросила она.

– Ты сегодня достаточно потрудилась, – запротестовал Джеймс. – Теперь моя очередь. Лучше поспи еще. – Лейла улыбнулась, а он добавил: – Мне удалось перенести визит моих родителей на завтра. Но Зейн и Софи придут вечером. Им обоим не терпится увидеть малышку.

Брат и сестра снова начали общаться. Джеймс помирился с Зейном. И простил Софи.

Он все же передал Лейле ребенка и смотрел, с какой любовью она вглядывается в маленькое личико. Неожиданно Джеймс почувствовал смятение, вспомнив, что и она сама когда-то была такой.

– Ты уверена, что не хочешь сообщить своим родителям? Я могу это сделать, – снова предложил он. Ему хотелось быть верным рыцарем, стражем у дверей ее сердца. Он не мог никому позволить снова причинить ей боль. – Это была бы неплохая практика для моего арабского. – И Джеймс попытался издать гортанный звук.

Лейла рассмеялась.

– Нет, не надо. – Момент слабости, который возник после родов, миновал. – Я не хочу видеть их рядом с ней. Мне не нужно их ядовитое влияние. К тому же они могут узнать об этом из газет, или им сообщит Зейн. Меня это не волнует. Теперь у меня есть семья – ты и наша дочь.

Она любила Джеймса и не боялась этого.

Их любовь была настоящей, и он доказывал ей это каждый день.

– Нам нужно дать имя малышке, – сказал Джеймс.

– Я уже выбрала.

– Ну, такого рода вещи требуют обсуждения, – начал он, придвигая стул ближе к ее кровати. – Это обычно решают оба родителя.

– Пожалуйста, Джеймс, позволь мне назвать ее именем, которое я выбрала. Оно очень много значит для меня.

Джеймс сделал глубокий вдох и посмотрел на жену, которая только что преподнесла ему величайший подарок – дочь. Ну разве мог он ей в чем-то отказать?

– Конечно. – Он посмотрел на малышку, готовясь улыбнуться и сказать: «Как прекрасно! Замечательно!» – когда Лейла скажет, что ей хотелось бы назвать девочку Жасмин…

– Акиба, – сказала она.

– Акиба? – удивленно повторил Джеймс.

Он попытался перевести это слово, и Лейла увидела, как его лицо осветила искренняя улыбка.

– Последствие, – подсказала она.

«Да, – подумал Джеймс, – такая ночь, что была у нас, не могла остаться без последствий».

Джеймс посмотрел на свою дочь:

– Акиба. Моя маленькая красавица.