Дарси вышла из машины на залитый солнцем двор.

– А как я буду говорить со всеми? – спросила она. – По-итальянски я знаю всего несколько слов из разговорника – выучила в самолете.

– Прислуга в доме говорит по-английски, – ответил Ренцо. Он, кажется, забыл о своем плохом настроении. – Так что можешь спокойно общаться на родном языке, знакомом тебе с детства.

Знакомом с детства… Слова прозвучали насмешкой. Дарси отвернулась. О чем с ней разговаривала собственная мать?

«Передай мамочке вон ту иголку, милая. Передай мамочке вон те спички. Если тетя-полицейский спросит, видела ли ты того дядю раньше, скажи, что не видела».

Дарси изобразила лучезарную улыбку, вошла на виллу и за руку поздоровалась с пожилой парой, экономкой Джизеллой и ее мужем Паскуале – одним из садовников в поместье. Симпатичная молодая женщина помогала Джизелле по дому, и Ренцо представил ее как Стефанию. Дарси заметила, как она покраснела. Был еще повар Донато – он прилетал из Рима, когда Ренцо приезжал на виллу. Глядя на загорелого красавца Донато, Дарси почти уверилась в том, что он гей.

– Я подам ланч через час, – сказал он. – Но могу раньше, если вы проголодались.

– Думаю, мы подождем. – Ренцо повернулся к Дарси. – Может, пройдемся, пока чемоданы распаковывают?

Дарси кивнула. Как странно, что Ренцо представил ее прислуге как свою подругу. И ей это понравилось, но не стоит забываться.

Они прогулялись по поместью, показавшемуся ей безграничным, хотя она увидела лишь небольшую часть. Валломброза никого не могла оставить равнодушным, и Дарси упивалась красотами. Пчелы летали над фиолетовыми стрелками лаванды наперегонки с яркими бабочками, ящерки грелись на горячих серых камнях, высокие стены вокруг старинного дома были увиты ветками нежных розочек, за каменными арками поднимались сине-зеленые горы. Дарси спрашивала себя, каково это жить в детстве окруженным такой красотой, а не в убогом приюте на севере Англии, единственном месте, которое она могла назвать своим домом.

– Нравится? – спросил Ренцо.

– Как это может мне не нравиться? Такая красота.

– Ты сама красота, – мягко произнес он, глядя на нее.

Дарси помнила, как он рявкнул на нее в машине, и хотела отстраниться, когда он положил ей руку на бедро и легонько погладил. Но сопротивление невозможно, и Дарси уже сгорала от желания еще до того, как они дошли до спальни. Ставни там были закрыты, и царил полумрак. Дарси успела разглядеть лишь деревянные балки на потолке, потому что Ренцо обнял ее, запустил пальцы в рыжие кудри и с жадностью впился в губы.

– Ренцо…

– Что?

– Ты знаешь… что.

– Знаю… кажется. – Он улыбнулся. – Ты хочешь этого?

Он расстегнул молнию на платье, потянул за подол, и оно упало к ногам.

– Да, – прошептала она. – Это то, чего я хочу.

– А ты знаешь, – спросил он, занявшись ее бюстгальтером, который упал рядом с платьем, – как я мечтал о тебе? Вот об этом?

Она кивнула:

– Я тоже мечтала.

Новая обстановка смущала ее.

Но недолго. Сердце застучало часто-часто, по телу заструился жар, и, уже обнаженная, она дрожащими пальцами потянула ремень у него на брюках.

Свет, приглушенный закрытыми ставнями, падал на их горящие нетерпением тела. Ренцо подтолкнул ее к кровати, уложил и опустился сверху. Дарси вцепилась в гладкие мышцы на широких плечах, позволяя ему ласкать большим пальцем самые чувствительные места у нее между бедер. Она мгновенно возбудилась. Он засмеялся и не спеша погрузился в ее влажное, теплое лоно.

– Чувствуешь, как это хорошо? – спросил он, начиная ритмично двигаться.

– Я… я… – Это все, что вырвалось у нее из горла.

– Дарси… ты… только ты, – с закрытыми глазами стонал он.

Он произнес это, словно молитву. И Дарси его поняла, потому что ее девственность ставила ее на особый пьедестал, отличный от прежних его любовниц. Ренцо сам ей это сказал. Он сказал ей, что она по-настоящему непорочна, и еще был поражен тем, что встретил женщину, у которой в двадцать четыре года не было любовника. И еще тем, что, когда он спросил, хотела ли она когда-нибудь иметь детей, она решительно сказала «нет». И поверил ей. Поверил настолько, что как-то в редкую минуту откровенности признался, что тоже не хочет детей. Вскоре, как бы между прочим, он предложил ей принимать противозачаточные таблетки, и Дарси охотно согласилась. Она хорошо помнила свои восхитительные ощущения, когда они отказались от презервативов, этой чертовой резины, по определению Ренцо. Дарси стала чувствовать все большую с ним близость. А это опасно. Она убеждала себя, что ее чувства – исключительно физические, секс есть секс.

Но сейчас, в полумраке спальни своего тосканского дома, Ренцо заполнил собой ее лоно, губы пульсировали от его поцелуев, и она не в силах сдерживать восторженные стоны. Он вдруг замер. Неужели ее тихое постанывание остановило его? Но он всего лишь ловко перевернул ее, и она оказалась на нем. Черные глаза прожигали насквозь.

– Теперь твоя очередь, cara.

Она кивнула и сжала ему бедра ногами. Она видела Ренцо под собой и это давало ей ощущение власти. Глаза у него полуприкрыты, губы раздвинуты, а она раскачивалась вперед-назад, слыша его стон. Тогда она наклонилась и поцеловала его в рот, чтобы никто их не услышал, хотя в этом древнем доме такие толстые стены, что никакие эротические звуки сквозь них не проникают… и не проникали за все те века, что стоит этот дом. Ренцо запустил пальцы ей в волосы, стал тянуть своенравные кудри, и змейки наслаждения начали обвивать ее изнутри и снаружи. Разрядка у нее наступила быстрее, чем у него. Она ловила ртом воздух, а он крепко сжимал ей бедра, что-то быстро произнес по-итальянски, и его тело дернулось под ней. Она наклонила голову, жарко и тяжело дыша ему в шею, приподнялась и скатилась на матрас.

Дарси смотрела вверх на потемневшие от времени балки и резной стеклянный плафон абажура, наверное, такой же древний, как и дом. Кто-то поставил вазочку пахучих роз у окна – такие же розочки увивали стены дома.

Наконец она произнесла:

– Это был радушный прием.

Ренцо нарочно размеренно дышал и не открывал глаз – говорить не хотелось. Не сейчас. В голове роилось столько мыслей… Он пытался разобраться в сложных чувствах, которые одолевали его по дороге сюда.

Он ехал и думал, что скоро в доме будет другой хозяин. Дом, в котором прожило не одно поколение семьи матери и который таил столько обид. Он мог бы избавиться от дома давным-давно, но гордость не позволяла, требовала, чтобы он не продавал его. Он хотел заменить плохие воспоминания хорошими, и это ему во многом удалось. Но нельзя жить в прошлом. Пора забыть об этом месте, распрощаться с последним остатком вчерашнего дня.

Ренцо взглянул на Дарси – она лежала с закрытыми глазами, яркие рыжие локоны рассыпались по белой подушке. Он думал о том, что она уедет в Норфолк, когда они вернутся в Лондон, и пытался представить, каково это – спать с кем-то еще, когда ее больше не будет с ним, но мысль о худышке-брюнетке, лежащей на смятых простынях, его уже не привлекала. Он инстинктивно положил ладонь на голые ноги Дарси.

– Так ты говоришь, это был самый что ни на есть радушный прием? – спросил он.

– Ты же знаешь, что это так, – сонным голосом ответила она. – Но мне надо встать и найти платье. Оно, наверное, помялось.

– Не беспокойся, – улыбнулся он. – Джизелла выстирает его и выгладит.

– Зачем это? – Голос у нее вдруг сделался резким, глаза широко раскрылись. – Я могу сама выстирать, и прополоскать платье в раковине, и повесить. На жарком солнце оно моментально высохнет.

– А если я скажу, что не хотел бы, чтобы ты это делала? Дарси, почему ты такая чертовски упрямая?

– А разве тебе не нравится мое упрямство?

– Нравится, когда оно к месту.

– Ты хочешь сказать, когда это устраивает тебя?

– Esattamente.

Дарси уставилась в потолок. Как объяснить, что его экономка наверняка видит в ней служанку, такую же, как сама Джизелла. Как и Джизелла, она накрывает столы и убирает грязную посуду за людьми, у которых намного больше денег, чем у нее. Она не хочет изображать светскую даму, ожидающую, что ей постирают одежду. Она не будет кем-то, кем не является, той, кто не сможет жить прежней скромной жизнью, когда вернется в Англию, а ее любовник-миллионер останется в воспоминаниях.

Но не следует отыгрываться на Ренцо. Потому что Ренцо – это Ренцо. Она ни разу не возразила против его высокомерия. А по правде говоря, это всегда ее заводило и, в каком-то смысле его надменность стала естественным барьером, помешавшим полностью подпасть под его чары, дало силы очнуться от мечтаний и реально взглянуть на все.

Дарси потянулась к Ренцо и коснулась губами его рта.

– Расскажи, что ты придумал – чем мы займемся?

Его пальцы оказались у нее между бедер.

– Придумал? Чем займемся? Когда я смотрю на твое тело, то у меня из головы выветриваются все мысли.

Дарси остановила его руку.

– Расскажи мне про Валломброзу. Я не про оливки или вино. Ты жил здесь в детстве?

– Откуда такой внезапный интерес? – насторожился он.

– Ты же сам сказал, что мы обедаем с человеком, который покупает это место. Будет немного странно, если я ничего не знаю о доме, о том, как ты жил в нем. Ты здесь вырос?

– Нет, я вырос в Риме. В Валломброзу мы приезжали на отдых.

– И?…

– Поместьем владело много поколений семьи моей матери. Мы укрывались здесь от городской жары. Мы с мамой приезжали на все лето, а отец только на уик-энд.

Дарси кивнула – она знала, что, как и она, Ренцо был единственным ребенком и что оба его родителя умерли. Вот и все, что она знала.

Она водила пальцем по его плоскому твердому животу.

– А чем вы занимались, когда приезжали сюда?

Он снова подтолкнул ее руку к своему паху.

– Отец учил меня охотиться и ловить рыбу, а мать в это время общалась с соседями и развлекалась. Иногда приезжали знакомые, а школьная подруга матери, Мариелла, постоянно у нас была. Мы были вполне счастливы… или так мне казалось.

Дарси заметила, что в его голосе послышались унылые и жесткие нотки.

– Но вы не были счастливы?

– Нет, не были. – Он повернулся и посмотрел на нее – лицо у него исказилось. – Разве ты до сих пор не поняла, что мало кто бывает счастлив?

– Догадываюсь, – сказала она, но подумала…

О чем? О том, что другим людям неведомы те страдания, которые выпали ей. Неужели такому успешному и влиятельному человеку, как Ренцо, известны душевные муки? Он поэтому иногда бывает таким далеким, таким закрытым и холодным?

– Что-то случилось?

– Можно сказать и так. Родители развелись, когда мне было семь лет.

– Это было… тяжело?

Он бросил на нее взгляд, по которому трудно было что-либо понять.

– Разве не все разводы тяжелые?

Она пожала плечами:

– Наверное.

– Особенно когда узнаешь, что у лучшей подруги твоей матери была связь с твоим отцом, и не один год, тогда-то ты понимаешь, что в результате женщинам никогда нельзя доверять.

Дарси покусала губу и снова спросила:

– И что потом?

– После развода отец женился на своей любовнице, но мать так и не пришла в себя. Ее предали дважды, а единственным оружием стал я.

– То есть как?

– Она была в подавленном состоянии и делала все, что только могла, чтобы не допустить моего общения с отцом. – У Ренцо напряглись скулы. – И поверь мне, ребенок мало что может сделать, если мать находится в депрессии. Он… беспомощен… абсолютно беспомощен. Я большей частью тихо сидел в уголке и строил домики из пластмассовых кубиков, а она либо рыдала, либо бесновалась от злости на весь мир. К концу первого лета без отца я успел построить целый город.

Дарси понимала его. Вероятно, у Ренцо из-за детского ощущения беспомощности выросла необходимость контролировать себя, свои чувства. А городок из кубиков не положил ли начало его блестящей карьере архитектора?

– Ренцо… то, что произошло с тобой… это страшно.

Рука Ренцо стиснула ей грудь, и он негромко произнес:

– Дарси, какая же ты простодушная.

Дарси стало стыдно. Он считал ее сентиментальной и благочестивой, потому что он – как ей казалось – принадлежал к мужчинам, которые делят женщин на две категории: святые или шлюхи. Девственность гарантировала Дарси статус святой, но все не так просто, и знай он, почему она сохраняла девственность, то пришел бы в ужас.

Оттого, что женатые мужчины имеют любовниц, земля не разверзнется, даже если любовница – близкая подруга жены. Но расскажи она ему о своей жизни, то его история будет похожа на детскую сказку, которую читают ребенку перед сном.

Но он ведь не расспрашивает о ее прошлом? Ее жизнь ему не интересна, и ей следует этому радоваться. Ни к чему вытаскивать на свет ужасные секреты, тем более когда их отношения завершаются. Зачем портить последние дни?

– Что тебя заставило все-таки продать поместье?

Ренцо долго молчал.

– Мачеха умерла в прошлом году, – наконец ответил он. – Ей всегда хотелось завладеть этим домом, а я постарался сделать так, чтобы дом ей не достался. Но сейчас она умерла – они все умерли, – и почему-то вместе с ней умерло и мое желание сохранить дом. Поместье слишком большое для одного человека. Здесь должна жить семья.

– А ты не хочешь заводить семью?

– По-моему, мы уже это выяснили, – холодно заметил он. – Я видел вполне достаточно лжи и обмана, чтобы вообще забыть о браке. Надеюсь, ты поняла?

Дарси кивнула. О да, она все поняла. Она поняла, что его слова – это предупреждение. Предупреждение не слишком сближаться. И то, что она здесь с ним в незнакомой роли подруги, ничего не изменило. Она улыбнулась, правда, не так лучезарно, как обычно, но вполне весело, чтобы убедить его в том, что ей все равно.

– Не пора ли нам отправиться на ланч? – спросила она дрогнувшим голосом, потому что рука Ренцо переместилась от груди к пупку. – Донато ведь говорил, что ланч будет через час.

Но Ренцо чувствовал голод исключительно в одном месте. И этот голод затмил все. Он рассказал ей намного больше, чем рассказывал кому-либо. И объяснил это тем, что она обычно ни о чем не расспрашивала. Но больше этого не будет, не будет никаких откровений. Есть только одна причина, почему она здесь… и она, кажется, хорошо это понимает, если судить по выжидательному блеску в ее глазах.

– Я нанял Донато, чтобы он приспосабливался к моему распорядку, а не к собственному, – заявил Ренцо, нагнул голову и взял в губы ее сосок.

– Ренцо… – Дарси закрыла глаза и откинулась на подушку.

– Ренцо… что? – засмеялся он.

– Не заставляй меня просить.

– А мне нравится, когда ты просишь. – Теперь он водил пальцем по ее колену.

– Я знаю.

– И что?…

Дарси застонала и выгнула бедра.

– Пожалуйста…

– Так-то лучше. – У него вырвался торжествующий хриплый смешок, и он притянул ее к себе. – Ланч подождет, – сказал он, устраиваясь у нее между ног. – А вот это не подождет.