Трантор был миром отбросов и возрождения. Помещенный, как поблекший драгоценный камень, среди беспорядочно скучившихся солнц в центре Галактики — в пригоршнях и грудах звезд, нагроможденных в бесцельном изобилии, — он поочередно грезил то о прошлом, то о будущем.

Было время, когда иллюзорные нити контроля протягивались от его металлического покрова до самых краев звездных миров. Это был единый город, служащий кровом четыремстам миллиардам администраторов, самая могущественная столица из всех когда-либо существовавших.

До тех пор, пока, в конце концов, распад Империи не достиг его и столетие назад во время Великого Разбоя его убывающие силы сами не надломились и не разрушились навсегда.

В губительном аду взрывов металлическая оболочка, окружающая планету, сморщилась и съежилась в болезненную насмешку над собственной грандиозностью.

Оставшиеся в живых выдирали покрытие и продавали его другим планетам за зерно и скот. Земля еще раз была обнажена, и планета вернулась к своим началам. В расширяющихся зонах примитивного земледелия забыли ее сложное и великолепное прошлое.

Или старались забыть, несмотря на по-прежнему внушительные останки сводов, массивными руинами громоздящиеся к небу в горьком и величественном молчании.

С волнением в сердце смотрела Аркадия на металлический край горизонта. Деревня, в которой жили Палверы, была для Аркадии только кучей домов — маленьких и незатейливых. Окружившие ее поля были полосами золотисто-желтой, густой пшеницы.

Но там, сразу за видимой линией, находилась память о прошлом, все еще светящаяся в незаржавленном великолепии и вспыхивающая огнем, где солнце Трантора охватывало ее отраженными световыми бликами. Она была там однажды за три месяца с тех пор, как прибыла на Трантор. Она взобралась на разбитый гладкий тротуар и рискнула войти в молчаливые, покрытые пылью сооружения, куда свет проникал сквозь дыры в изуродованных стенах и перекрытиях.

Это было затвердевшей сердечной болью. Это было богохульством.

Она устремилась оттуда, разбудив металлическое эхо, и бежала до тех пор, пока ее ноги вновь мягко не ударились о землю.

И только тогда она смогла с тоской посмотреть назад. Еще раз потревожить эти громады она не осмелилась.

Она знала — где-то в этом мире она родилась, возле старой Императорской Библиотеки, которая была Трантором из Трантора, священнейшей из священных, святыней из святынь! Во всем мире она одна спаслась во время Великого Разбоя, и столетие оставалась полной и нетронутой — вызовом Вселенной.

Там Хэри Селдон и его группа сплели невообразимую свою паутину. Там Эблинг Мис раскрыл их секрет и оцепенело сидел в своем безбрежном удивлении, пока не был убит, чтобы он не смог разгласить тайну.

Там, в Императорской Библиотеке, десять лет жили ее бабушка и дедушка, пока не умер Мул и они не смогли вернуться в возродившийся Фонд.

Туда, в Императорскую Библиотеку, вернулся ее отец со своей невестой, чтобы еще раз попытаться найти Второй Фонд, но он потерпел неудачу. Там она родилась, и там умерла ее мать.

Она бы хотела побывать в Библиотеке, но Прим Палвер покачал своей круглой головой:

— Это за тысячи миль отсюда, Аркадия, а у нас так много работы. Кроме того, не очень хорошо вторгаться туда. Ты знаешь, это святыня…

Но Аркадия знала, что у него нет желания посетить Библиотеку, это был тот же случай, что и с дворцом Мула. Это был все тот же суеверный страх со стороны пигмеев настоящего к реликвиям гигантов прошлого.

Однако было бы ужасно обижаться за это на забавного маленького человека. Она была на Транторе около трех месяцев, и все это время он и она — Папа и Мама — замечательно относились к ней…

А как обстояло с ее возвращением? Зачем втягивать их в общую гибель? Она предупредила их, что, возможно, отмечена для уничтожения? Нет! Она позволила им взять на себя смертельную роль покровителей.

Ее невыносимо мучили угрызения совести, но был ли у нее выбор?

Она неохотно спустилась по лестнице к завтраку. И услышала голоса.

Прим Палвер, выгнув пухлую шею, заткнул салфетку за воротник рубашки и с нескрываемым удовольствием протянул руку за яйцами-пашот.

— Я был вчера в городе, Мама, — сказал он, орудуя вилкой и почти глотая слова — вместе с внушительным куском.

— И что в городе, Папа? — безразлично спросила Мама, садясь, внимательно оглядывая стол и вновь поднимаясь — за солью.

— А, ничего хорошего. Прибыл корабль с калганийского пути, с газетами оттуда. Там война.

— Война! Вот как! Ну и пусть себе ломают свои шеи, если у них нет ума. Кстати, тебе выплатили по чеку? Папа, я еще раз тебе говорю. Предупреди старого Коскера, что это не единственный кооператив в мире. Плохо уже и то, что они платят столько, что мне стыдно сказать друзьям. Но, по крайней мере, они могли бы это делать вовремя!

— Вовремя, шмомремя, — раздраженно сказал Папа. — Слушай, не болтай глупостей за завтраком, у меня кусок в горле застрянет. — Он отомстил опустошением среди намазанных маслом тостов, говоря это. И несколько более сдержанно добавил: — Калган с Фондом воюют. И это продолжается два месяца.

Его руки устремились одна к другой в насмешливом представлении космической битвы.

— Хм-м-м. И что происходит?

— Плохо для Фонда. Ну, ты видела Калган, все солдаты. Они были готовы. Фонд — нет, и поэтому — пф!

Неожиданно Мама положила вилку и зашипела:

— Дурак!

— А?

— Дубина! Вечно разеваешь рот и болтаешь что не надо!

Она сделала быстрый жест, и когда Папа посмотрел через ее плечо, там стояла Аркадия, застывшая в дверном проеме.

Она сказала:

— Фонд воюет?

Папа беспомощно посмотрел на Маму, потом кивнул.

— И они проигрывают?

Снова кивок.

Аркадия почувствовала, как невыносимо перехватило горло, и медленно приблизилась к столу.

— Все кончено? — прошептала она.

— Кончено? — переспросил Папа с фальшивой искренностью. — Кто сказал, что все кончено? На войне разное может случиться. И… и…

— Садись, дорогая, — успокаивающе сказала Мама. — Какие разговоры перед завтраком. Без еды в желудке человек просто нездоров.

Но Аркадия проигнорировала ее.

— Калганийцы на Терминусе?

— Нет, — сказал Папа серьезно. — Новости с прошлой недели, и Терминус все еще сражается. Это честно. Я говорю праву. И Фонд все еще силен. Хочешь, чтобы я дал тебе газеты?

— Да!

Она прочитала их вместо завтрака — и пока читала, глаза ее темнели. Сантанни и Корелл сдались без борьбы. Эскадру Военного Флота Фонда заманили в ловушку, в рассеяно освещенный сектор Инфи, и уничтожили почти до последнего корабля.

И теперь Фонд сводился к центру Четырех Королевств, первоначальному государству, которое было создано под руководством Сэлвора Хардина, первого Мэра. Но он все еще боролся, и все еще оставался шанс, и что бы не случилось, она должна сообщить отцу. Каким-то образом ее слова должны достичь его ушей. Она должна!

Но как? На пути война.

После завтрака она спросила Папу:

— Господин Палвер, вы не скоро поедете снова в командировку?

Папа сидел в большом кресле на лужайке перед домом, греясь на солнце. Толстая сигара тлела между его пухлых пальцев, и он был похож на блаженствующего мопса.

— Командировку? — повторил он лениво. — Кто знает. Прекрасный отпуск, и он еще не закончился. К чему говорить о новой командировке? Ты обеспокоена, Аркади?

— Я? Нет. Мне нравится здесь. Вы очень добры ко мне, вы и госпожа Палвер.

Он махнул рукой, отметая ее слова.

Аркадия сказала:

— Я думала о войне.

— Не думай об этом. Что ты можешь сделать? Если ты ничем не можешь помочь, зачем мучить себя?

— Но я думала, что Фонд потерял большинство своих фермерских миров. У них там, наверное, нормированные пайки.

Папа почувствовал себя неловко.

— Не беспокойся. Все будет хорошо.

Она едва слушала:

— Думаю, я смогла бы доставить им провизию, вот что. Вы знаете, после того, как умер Мул и Фонд восстал, Терминус на время был почти изолирован, и Генерал Притчер, который ненадолго сменил Мула, осаждал его. Провизии было страшно мало, и мой отец говорит, что его отец рассказывал ему, что у них были только сухие аминокислотные концентраты, ужасные на вкус. Конечно, одно яйцо стоило двести кредитов. А потом они прорвали осаду как раз вовремя, и с Сантанни прибыли корабли с провиантом. Должно быть, это было ужасное время. Наверное, так теперь повсюду.

Возникла пауза, а затем Аркадия сказала:

— Вы знаете, спорю, что Фонд захотел бы заплатить теперь контрабандные цены за продукты. Двойную, тройную, даже больше. Вот здорово, если бы какой-нибудь кооператив, например, здесь, на Транторе, взялся бы за эту работу. Они могли бы потерять несколько кораблей, но держу пари, стали бы миллионерами, до того как война закончится. В старые времена Торговцы Фонда всегда пользовались этим. Там, где война, они продадут все, в чем нуждаются, воспользовавшись случаем. Галактика, из одной поездки они извлекали выгоду в целых два миллиона! Это из того, что смогли перевезти на одном корабле.

Папа пошевелился. Сигара его погасла, забытая.

— Сделка на продукты, а? Хм-м-м… Но Фонд так далеко.

— О, я знаю. Думаю, вы не смогли бы сделать это прямо отсюда. Полетев обычным кораблем, вы, наверное, не смогли бы добраться ближе Массены или Смушика. Но после этого вы бы могли нанять небольшой разведчик или что-то в этом роде и проскользнуть через линию фронта.

Папина рука приглаживала волосы, пока он подсчитывал.

Две недели спустя приготовления к поездке были завершены. Мама большую часть времени ругалась. Сначала, за неискоренимое упрямство, с которым Папа добивался самоубийства. Затем, за невероятную упертость, с которым он отказывался позволить ей сопровождать его.

Папа сказал:

— Мама, почему ты ведешь себя как сварливая старуха? Я не могу взять тебя. Это мужская работа. Ты думаешь, война что? Забава? Детская игра?

— Тогда почему ты едешь? Разве ты мужчина — ты старый дурак, стоящий одной ногой в могиле. Пусть кто-нибудь из молодых едет… а не толстый и лысый, как ты.

— Я не лысый, — с чувством собственного достоинства возразил Папа. — У меня еще хватает волос. И почему это не я должен получить комиссионное вознаграждение? Почему молодой? Послушай, это может означать миллионы.

Она знала это и умолкала.

Перед отъездом Аркадия видела его однажды. Она спросила:

— Вы отправляетесь на Терминус?

— Да, а что? Ты сама говоришь, что им нужен хлеб, и рис, и картофель. Вот я заключу с ними сделку, и они получат все это.

— Ну, тогда… только одна вещь, если вы едете на Терминус, не могли бы вы… повидать моего отца?

И Папино лицо сморщилось и, казалось, растаяло от сочувствия.

— О… и я еще ждал, пока ты скажешь. Конечно, я повидаю его. Я скажу ему, что ты в безопасности и что все хорошо, и что когда война закончится, я привезу тебя обратно.

— Спасибо. Я расскажу, как найти его. Его имя доктор Торан Дарелл, и он живет в Стэнмарке. Это сразу за Терминус-Сити, и вы можете добраться туда регулярным самолетом. Мы живем на Чэннел-Драйв 55.

— Подожди, я запишу.

— Нет, нет. — Рука Аркадии сделала стремительное движение. — Вы ничего не должны записывать. Вы должны запоминать… и найти его без посторонней помощи.

У Папы был недоуменный вид. Потом он пожал плечами:

— Ну, хорошо. Чэннел-Драйв 55 в Стэнмарке, сразу за Терминус-Сити, и добраться туда самолетом. Все правильно?

— Еще одна вещь.

— Да?

— Не передадите ему кое-что от меня?

— Конечно.

— Я хочу сказать вам на ухо.

Он прислонил к ней свою пухлую щеку, и тихие шепчущие звуки перешли от одной к другому.

У Папы стали круглыми глаза:

— Это то, что ты хочешь мне сказать? Но какой в этом смысл?

— Он будет знать, что вы имеете в виду. Только скажите, что я послала их и что я сказала, он будет знать, что это значит. И вы повторите их точно так, как я вам сказала. Не другие. Вы их не забудете?

— Как я могу забыть? Пять небольших слов. Послушай…

— Нет, нет. — Девочка подпрыгнула от возбуждения. — Не повторяйте. Никогда не повторяйте их. Забудьте об этом, и не говорите их никому, кроме моего отца. Обещайте мне.

Папа опять пожал плечами:

— Я обещаю! Хорошо!

— Хорошо, — угрюмо повторила Аркадия, и когда он пошел по дороге, туда, где его ждало аэротакси, чтобы доставить в космопорт, она думала, подписала ли она ему смертный приговор. И увидит ли она его когда-нибудь снова.

Аркадия едва отважилась снова войти в дом, чтобы встретиться с хорошей, доброй Мамой. Может быть, когда все кончится, она просто убьет себя за то, что им сделала.