Люблю отчизну я, но странною любовью!

     И он действительно любил ее, хоть эта плохо оцененная любовь и вела его к  постепенной, как  он  выражался,  "деградации".  Когда,  после одного  из крушений, вызванных его обличительным зудом, ему предложили порядочное место в России, он, немного подумав, ответил предлагавшему:

     -- Нет, батюшка, спасибо вам,  но  я не могу... Не  могу-с! Что мне там делать? Все чужое. Помилуйте, да мне и выругать-то там будет некого.

     Вообще,  когда  мне приходится слышать  или читать  сравнение  Сибири с дореформенною  Россией, -- сравнение, которое одно время было в  таком ходу, -- мне всегда приходит  на ум одно резкое различие. Различие это воплощается в  виде  толстой  фигуры  моего  юмориста-приятеля.   Дело   в  том,  что  у дореформенной России не было соседства России же реформированной, а у Сибири есть это соседство, и оно порождает то ироническое отношение  к своей родной действительности,  которое  вы  можете встретить в  Сибири  даже у людей  не особенно  интеллигентных. Наш  российский  Сквозник-Дмухановкий, в  простоте своей  душевной   непосредственности,  полагал,  что  "так  уж  самим  богом установлено, и волтерианцы напрасно против этого вооружаются". Сибирский  же Сквозник видел  упразднение своего  российского  прототипа, видел  торжество волтерианцев, и  его непосредственность давно уже утрачена. Он рвет и мечет, но в свое  провиденциальное назначение не верит. Пойдут  одни "веяния" -- он радуется;  пойдут  другие  --  он  впадает в уныние  и  скрежещет. Правда, к отчаянию всегда примешивается частица надежды: "авось и на этот раз пронесет еще мимо", зато и ко всякой надежде примешивается горькое сомнение: "надолго ли?" Ибо "рубят лес за Уралом, а в Сибирь летят щепки". А тут еще в сторонке стоит свой  родной  "волтерианец" во фризовой шинели и улыбается: "что, мол, батюшка,  покуда еще  бог  грехам терпит,  ась?"  --  да  втихомолку строчит корреспонденции в российские бесцензурные издания.

     --  Кстати, --  спросил у  меня  Василий  Иванович, когда после  чаю мы закурили сигары, продолжая свою  беседу: --  вы мне ведь еще  не рассказали, что такое случилось с вами, тот раз, в логу?

     Я рассказал все уже известное читателю.

     Василий  Иванович  сидел  задумчиво,   рассматривая  кончик  нагоревшей сигары.

     -- Да, -- сказал он, -- странные люди...

     -- Вы их знали?

     -- Как вам сказать? Ну, встречал,  и беседовал, и чай,  вот как с вами, пивал. А  знать... ну, нет! Заседателей вот или  исправников, быть  может по родственности духа, насквозь вижу,  а этих понять не могу.  Одно только знаю твердо:  не сдобровагь этому Силину, -- не теперь, так  после покончат с ним непременно.

     -- Почему вы думаете?

     -- Да как же иначе? Происшествие с вами уже не первое. Во всех подобных опасных случаях, когда  ни  один ямщик не решится везти, обращаются к  этому молодцу, и он никогда не откажется. И заметьте: никогда  он не берет с собой никакого  оружия.  Правда, он  всем  импонирует.  С тех пор,  как он  уложил Безрукого, его сопровождает  какое-то  странное обаяние, и он сам,  кажется, тоже ему поддается.  Но ведь это иллюзия. Поговаривают уж тут разные ребята: "Убивца", мол,  хоть заговоренною пулей,  а все же взять  можно..." Кажется, упорство,  с  каким  этот  Константин  производит  по  нем   свои  выстрелы, объясняется именно тем, что он запасся такими заговоренными пулями.

    V. "Искоренитель"

     Василий Иванович насторожил, среди разговора, свои привычные уши.

     -- Погодите-ка, -- сказал он, --  кажется, колокольчик... Должно  быть, Проскуров.

     И  при  этом  имени  Василия  Ивановича,  очевидно,  вновь  обуяла  его смешливая веселость. Он быстро подбежал к окну.

     --  Ну, так и есть. Катит наш искоренитель. Посмотрите-ка,  посмотрите: ведь это картина. Ха-ха-ха!.. Вот всегда этак ездит. Аккуратнейший мужчина!

     Я подошел к окну. Звон колокольчика быстро приближался,  но сначала мне видно  было только облако пыли, выкатившееся как будто из лесу и бежавшее по дороге к  стану. Но вот  дорога,  пролегавшая  под горой, круто  свернула  к станции, и в этом месте мы могли видеть ехавших -- прямо и  очень близко под нами.

     Почтовая  тройка   быстро  мчала  легонькую  таратайку.  Из-под   копыт разгорячившихся  коней  летел  брызгами щебень  и мелкая  каменная  пыль, но ямщик,  наклонившись  с  облучка,  еще  погонял  и  покрикивал.  За  ямщиком виднелась фигура в  форменной фуражке  с кокардой и штатском пальто. Хотя на ухабистой  дороге таратайку то  и  дело  трясло и подкидывало самым жестоким образом, но  господин с кокардой не обращал на это ни малейшего внимания. Он тоже перегнулся, стоя, через облучок и,  по-видимому,  тщательно  следил  за каждым движением каждой лошади,  контролируя их  и следя,  чтобы ни одна  не отставала. По временам он  указывал ямщику,  какую, по его  мнению,  следует подхлестнуть, иногда даже  брал  у него кнут  и старательно, хоть и неумело, подхлестывал  сам.  От  этого  занятия, поглощавшего  все его  внимание,  он изредка только отрывался, чтобы взглянуть на часы.

     Василий  Иванович  все время, пока тройка  неслась в гору, хохотал, как сумасшедший; но когда колокольчик, забившись отчаянно  перед самым крыльцом, вдруг  смолк, смотритель  сидел уже на кушетке и,  как  ни  в чем не бывало, курил свою сигару.

     Несколько секунд со двора слышно было только, как дышат усталые лошади. Но  вдруг наша дверь отворилась,  и  в комнату  вбежал новоприезжий. Это был господин  лет  тридцати  пяти,  небольшого  роста,  с  несоразмерно  большой головой. Широкое лицо, с  выдававшимися несколько скулами,  прямыми бровями, слегка вздернутым носом и тонко  очерченными губами, было почти прямоугольно и дышало своеобразною энергией. Большие серые глаза смотрели в упор. Вообще, физиономия Проскурова на первый взгляд поражала  серьезностью выражения,  но впечатление это,  после нескольких мгновений,  как-то  стиралось. Аккуратные чиновничьи  "котлетки",  обрамлявшие  гладко   выбритые   щеки,  пробор   на подбородке, какая-то странная торопливость движений тотчас  же примешивали к первому  впечатлению  комизм,  который   только  усиливался  от  контрастов, совмещавшихся в этой своеобразной фигуре.

     Войдя  в  комнату,  Проскуров сначала  на  мгновение остановился, потом быстро окинул ее взглядом и, увидев  Василия Ивановича, тотчас же устремился к нему.

     --  Господин  смотритель!..  Василий Иванович,  голубчик...  лошадей!.. Лошадей мне, милостивый государь, ради бога, поскорее!

     Василий Иванович, развалясь на  кушетке, хранил холодно-дипломатический вид.

     -- Не  могу-с... Да вам, кажется, почтовых и  не полагается,  а земские нужны под заседателя, -- он скоро будет.

     Проскуров сначала горестно изумился, потом вдруг вспыхнул.

     --  Что вы, что  вы  это?  Ведь я  прибыл раньше. Нет,  по-звольте-с... Во-первых,   ошибаетесь   и  насчет  почтовых:  у   меня  на  всякий  случай подорожная... Но, кроме того, на законном основании...

     Но Василий Иванович уже смеялся,

     --  А, чорт  возьми!  Вечно  вы  с вашими  шутками,  а мне  некогда! -- досадливо  сказал Проскуров,  очевидно  не в  первый  раз  попадавший в  эту ловушку. -- Скорее, бога ради, у меня тут дело!

     -- Знаю, убийство...

     -- Да вы почему знаете? -- встревожился Проскуров.

     -- Почему  знаете! -- передразнил смотритель.  -- Да ведь заседатель-то уж там. От него слышал.

     -- Э, врете  вы опять, --  просиял Проскуров, --  они-то еще и  ухом не повели, а уж у моих, знаете ли, и виновный, то есть собственно... правильнее сказать  --  подозреваемый, в  руках.  Это, батюшка,  такое дельце выйдет... громчайшее!.. Вот вы посмотрите, как я их тут всех ковырну!

     --  Ну, уж  вы-то ковырнете! Смотрите, не  ковырнули бы вас.  Проскуров вдруг встрепенулся. Во дворе забрякали колокольцы.

     -- Василий Иванович, -- заговорил он вдруг каким-то заискивающим тоном, -- там, я слышу, запрягают. Это мне, что ли?

     При этом он  схватил смотрителя за руку и бросил тревожный взгляд в мою сторону.

     -- Ну, вам, вам... успокойтесь! Да что у вас там в самом-то деле?

     -- Убийство,  батюшка!  Опять  убийство...  Да  еще  какое!  С  явными признаками  деятельности  известной  вам шайки.  У  меня тут нити.  Если  не ошибаюсь,  тут несколько  таких  хвостиков прищемить можно... Ах, ради бога, поскорее!..

     -- Сейчас. Да где же это случилось?

     -- Все в  этом же логу проклятом. Взорвать бы это место порохом, право! Ямщика убили...

     -- Что такое? Уж не ограбление ли почты?

     -- Э, нет, "вольного".

     -- "Убивца"? -- вскрикнул я, пораженный внезапною догадкой.

     Проскуров обернулся ко мне и впился в мое лицо своими большими глазами.

     -- Д-действительно-с... убитого так звали. А позвольте спросить: почему это вас так интересует?

     -- Гм... -- промычал Василий Иванович, и  в глазах его забегали веселые огоньки. -- Допросите-ка его, хорошенько допросите!

     -- Я встречался с ним ранее.

     -- Та-ак-с!.. -- протянул Василий Иванович,  -- встре-ча-лись... А  не было  ли  у  вас  вражды  или  соперничества,  не  ожидали  ли  по  покойном наследства?

     -- Да ну вас, с вашими шутками!  Что за несносный человек! -- досадливо отмахнулся опять Проскуров и обратился ко мне.

     --  Извините,  милостивый государь, собственно я  вовсе не имел  в виду привлекать вас к делу, но вы понимаете... интересы, так сказать...

     -- Правосудия и законности, -- ввернул опять неисправимый смотритель.

     -- Одним  словом,  -- продолжал Проскуров, бросив на  Василия Ивановича подавляющий взгляд, --  я хотел сказать, что внимание к интересам правосудия обязательно для  всякого, так сказать, гражданина. И если вы можете сообщить какие-либо сведения,  идущие к  делу,  то... вы понимаете...  одним  словом, обязаны это сделать.

     У меня мелькнуло вдруг смутное соображение.

     -- Не  знаю, -- ответил я, -- насколько могут способствовать  раскрытию дела те  сведения,  какие  я  могу  доставить. Но я рад бы  был, если б  они оказались полезны.

     -- Превосходно!  Подобная  готовность  делает  вам  честь,  милостивый государь. Позвольте узнать, с кем имею удовольствие?..

     Я назвался.

     -- Афанасий Иванович Проскуров, -- отрекомендовался  он в свою очередь. -- Вы вот изъявили  сейчас  готовность  содействовать правосудию.  Так  вот, видите  ли,  чтоб уже  не  делать  дело вполовину,  не  согласитесь  ли  вы, милостивый  государь --  одним словом... ехать теперь  же со  мною?  Василий Иванович захохотал.

     -- Н-ну, уж это... я вам скажу... Это чорт знает что  такое! Да вы что, арестовать его, что ли, намерены?

     Проскуров быстро и как будто сконфуженно схватил мою руку.

     --  Не  думайте,  пожалуйста,  -- заговорил он. --  Помилуйте, какие же основания?..

     Я поспешил его  успокоить, что  мне вовсе не приходило  в голову ничего подобного.

     -- Да и Василий Иванович, конечно, шутит, -- добавил я.

     -- Я рад,  что вы меня понимаете. Мне время дорого! Тут  всего, знаете ли, два перегона. Дорогой вы мне сообщите, что вам  известно. Да, кстати же, я без письмоводителя.

     Я не имел причины отказаться,

     -- Напротив, -- сказал я Проскурову, --  я  сам хотел просить вас взять меня с собою, так как меня лично крайне интересует это дело.

     Передо мной, точно живой, встал образ "убивца", с  угрюмыми чертами, со страдальческою складкой между бровей, с  затаенною думой в глазах. "Скликает воронья на  мою  головушку, проклятый!"  --  вспомнилось  мне его  тоскливое предчувствие.  Сердце  у меня сжалось. Теперь это  воронье кружилось над его угасшими очами в темном логу, и прежде уже омрачившем его чистую жизнь своею зловещею тенью.

     -- Эге-ге! -- закричал вдруг Василий Иванович, внимательно  вглядываясь в окно. -- Афанасий Иванович, не можете ли сказать, кто это едет вон там под самым лесом?

     Проскуров только взглянул в окно и тотчас же кинулся к выходу.

     --  Поскорей,  ради бога, -- кинул  он  мне на  ходу,  хватая со  стола фуражку.

     Я  тоже наскоро собрался  и вышел. В  ту же  минуту  к ступеням крыльца подкатила ретивая тройка.

     Взглянув в сторону леса,  я увидел вдали быстро приближавшуюся повозку. Седок  привставал  иногда  и  что-то  делал  над  спиной  ямщика;  виднелись подымаемые  и опускаемые руки. Косвенные лучи вечернего солнца  переливались слабыми искорками в пуговицах и погонах.

     Проскуров расплачивался с привезшим его  ямщиком. Парень  осклабился  с довольным видом.

     -- Много довольны, ваше благородие...

     -- Сказал товарищу, вот ему? -- ткнул Проскуров в нового ямщика.

     -- Знаем, -- ответил тот.

     -- Ну, смотри, -- сказал следователь, усаживаясь в повозку. -- Приедешь в  полтора часа, --  получишь рубль, а минутой -- понимаешь? -- одной только минутой позже...

     Тут лошади  подхватили с места,  и  Проскуров  поперхнулся, не докончив начатой фразы.

    VI. Евсеич

     До  Б. было верст двадцать.  Проскуров сначала все посматривал на часы, сличая расстояние,  и по временам  тревожно озирался  назад. Убедившись, что тройка мчится лихо и погони сзади не видно, он обратился ко мне:

     --  Ну-с, милостивый государь, что же собственно  вам известно по этому делу?

     Я  рассказал о своем  приключении  в  логу,  о предчувствии  ямщика, об угрозе,  которую  послал ему один  из  грабителей,  как мне  казалось, -- -- купец. Проскуров не проронил ни одного слова.